Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...- поскольку его было видно насквозь, он мог говорить только
правду? Я не понимаю.
- Я тоже, - ответил Клейтон с неподражаемой серьезностью. - Но тем не
менее это так, могу вас уверить. Знаю только, что он ни разу ни на йоту не
отступил от святой истины. Рассказывал он мне, как погиб: спустился с
зажженной свечой в подвал посмотреть, где протекает газ... А работал он,
когда обнаружилась эта утечка, как он мне объяснил, учителем английского
языка в одной лондонской закрытой школе.
- Бедняга, - сказал я.
- И я так подумал, и чем больше он рассказывал, тем больше укреплялся в
этой мысли. Существование его было бессмысленно и при жизни и после смерти
тоже. Об отце, о матери и о своем школьном учителе - обо всех своих
близких он говорил с озлоблением. Он был слишком обидчив, нервозен,
считал, что никто его не ценил по-настоящему и не понимал. Кажется, у него
за всю жизнь не было ни одного близкого человека, и никогда ни в чем он не
добился успеха. От спорта увиливал, на экзаменах проваливался. "С
некоторыми вот так бывает, - объяснил он мне. - Как только я входил,
например, в экзаменационный кабинет, все сразу вылетало из головы". И,
разумеется, был помолвлен - с такой же слабохарактерной особой, как он
сам, надо полагать, - когда случилась эта досадная оплошность с газом,
положившая конец всем его земным делам. "Ну и где же вы теперь? - спросил
я его. - Не в..."
Но на эту тему он изъяснялся как-то туманно. Я понял его так, что он
находился в некоем неопределенном, промежуточном состоянии, в каком-то
особом резерве для душ, слишком ничтожных для таких определенных вещей,
как грех или добродетель. В общем, не знаю. Он был слишком неразвит и
занят собой, чтобы я мог из его рассказа составить себе ясное
представление о том месте, о той области, что лежит по Ту Сторону Добра и
Зла. Но где бы он ни обретался, он, видимо, попал в общество себе подобных
призраков - таких же малодушных юнцов из лондонского простонародья,
которые все были между собой на дружеской ноге, и у них там, вероятно, без
конца велись разговоры о том, кто и когда выходил являться, и о прочих
подобных делах. Да, так он и говорил: "Выходил являться"! У них это там
почитается величайшей доблестью, и большинство из них так никогда и не
отваживается на такое предприятие. Ну, подзудили его, знаете, он и явился.
- Удивительно! - воскликнул Уиш, глядя в камин.
- Так, во всяком случае, я его понял, - скромно пояснил Клейтон. -
Может быть, конечно, я не в состоянии был совершенно трезво отнестись к
его рассказу, но именно такой он изобразил мне среду, в которой вращался.
И он все летал по комнате и говорил, говорил своим слабым, глухим голоском
- все о себе, о своей злополучной персоне, и ни разу от начала и до конца
не произнес ни единого твердого суждения. Он был еще тщедушнее и
бестолковее, еще никчемнее, чем если бы он стоял там живой. Но только
тогда бы он, как вы понимаете, не стоял в моей спальне - то есть будь
живой, я хочу сказать. Я бы вышвырнул его вон.
- Разумеется, - сказал Эванс, - есть такие жалкие существа на свете.
- И у них точно так же, как и у нас, могут быть свои призраки, -
согласился я.
- Одно только можно сказать о нем определенно: он начал в какой-то мере
осознавать собственное ничтожество. Неразбериха, в которую он попал с этим
"появлением", страшно его подкосила.
Ему было сказано, что он "повеселится в свое удовольствие", он и вышел
"повеселиться" - и вот, нате вам, ничего не получилось, только еще одна
неудача на его счету! Он сказал, что считает себя полным, безнадежным
неудачником. Он говорил - и я охотно этому верю, - что за что бы он в
жизни ни брался, у него никогда ничего не выходило и не будет выходить
впредь до скончания веков.
Вот если бы он встретил у кого-нибудь сочувствие, тогда... При этом он
замолчал и посмотрел на меня. Потом сказал, что мне это, вероятно,
покажется странным, но ни от кого никогда не видел он такого сочувствия,
как сейчас от меня. Я сразу понял, к чему он клонит, и решил немедленно
его осадить. Может быть, конечно, я бессердечный негодяй, но, знаете ли,
быть Единственным Другом и Наперсником такого эгоцентричного ничтожества,
призрачного или во плоти, все равно, - это выше моих сил. Я быстро встал.
"Не убивайтесь-вы из-за этого, - говорю ему. - Вам нужно подумать о
другом: как выпутаться из этой истории, да поживей. Возьмите себя в руки и
постарайтесь". "Не получается", - говорит он. "А вы попробуйте".
Ну, он и стал пробовать.
- Пробовать? Что именно? - спросил Сэндерсон.
- Пассы, - ответил Клейтон.
- Пассы?
- Да, сложный ряд жестов и пассов, движений руками. Таким путем он
явился сюда и так же должен уйти назад. Господи! Ну и намучился же я!
- Но как можно какими-то жестами?.. - начал я.
- Дорогой мой, - с особым ударением сказал Клейтон, поворачиваясь ко
мне, - вам подавай ясность во всем. Как можно, я не знаю. Знаю только, что
так это делается, то есть он, во всяком случае, так делал. Он ужасно долго
бился, но потом наладил свои пассы и внезапно исчез.
- И вы, - медленно сказал Сэндерсон, - видели эти пассы?
- Да, - ответил Клейтон и задумался. - Очень это было странно, -
продолжал он. - Только что мы с ним стояли здесь, я и этот тощий, смутный
дух, в этой тихой комнате, в этой тихой, безлюдной гостинице, в этом тихом
городке, безмолвной ночью. Ни звука нигде, кроме наших голосов и его
тяжелого дыхания, когда он махал руками. Одна свеча горела на камине, а
другая - на ночном столике, только всего света и было, и по временам либо
та, либо эта вдруг вспыхивала высоким, узким, дрожащим пламенем... И
странные происходили вещи...
"Не выходит, - сказал он. - Я теперь никогда..." И сел вдруг на
маленький пуфик у постели и зарыдал, зарыдал... Господи! Какой он был
жалкий, какой несчастный! "Ну, ну, не расстраивайтесь", - сказал я ему и
хотел было похлопать его по спине, но, будь я проклят, рука моя прошла
сквозь него! Понимаете, к этому времени я уже был не таким несокрушимо
спокойным, как сначала, на лестнице. Я уже полностью ощутил всю нелепость
происходящего. Помню, я отдернул руку чуть не с оторопью и отошел к
ночному столику. "Соберитесь с силами, - сказал я ему, - и попробуйте еще
раз".
И для того, чтобы подбодрить его и помочь, я тоже стал пробовать вместе
с ним.
- Что? - сказал Сэндерсон. - Вы стали делать пассы?
- Да, пассы.
- Но ведь... - начал я, взволнованный мыслью, которую сам еще не мог
толком выразить.
- Это интересно, - перебил меня Сэндерсон, уминая пальцем табак в
трубке. - Так вы говорите, что этот дух ваш открыл вам...
- Изо всех сил старался открыть свой секрет, безусловно.
- Да нет, - возразил Уиш. - Он не мог. Иначе бы и вы за ним
последовали.
- Вот именно! - подхватил я, обрадованный тем, что он сформулировал за
меня мою мысль.
- Именно, - повторил Клейтон, задумчиво глядя на огонь.
Некоторое время мы все молчали.
- Но в конце концов у него все-таки вышло? - спросил Сэндерсон.
- В конце концов вышло. Я заставил его потрудиться как следует, но
потом у него получилось, и довольно неожиданно. Он уже совсем отчаялся, мы
с ним повздорили, а потом он вдруг встал и попросил меня проделать все это
медленно, чтобы он мог видеть. "Мне кажется, - он сказал, - что если бы я
мог увидеть со стороны, я бы сразу заметил, в чем ошибка". И так и было.
"Знаю!" - вдруг сказал он. "Что вы знаете?" - спрашиваю. Но он только
повторил: "Знаю. Знаю". А потом говорит мне этаким раздраженным тоном:
"Если вы будете смотреть, я не могу этого сделать, просто не могу - и все.
С самого начала в этом и было дело отчасти. Я человек нервный, вы меня
смущаете". Ну, тут мы немного поспорили. Естественно, мне хотелось
посмотреть, но он был упрям, как мул, и я вдруг уступил: я устал, как
собака, он меня страшно утомил. "Ладно, - говорю, - не буду я на вас
глядеть". А сам отвернулся к зеркальному шкафу возле кровати. Он стал
делать все сначала в очень быстром темпе. Я наблюдал за ним в зеркале, мне
хотелось увидеть, в чем у нас была заминка.
Руки у него пошли колесом, ладони поворачивались - так и так и вот
этак, и вот уже последнее движение: когда стоишь прямо, руки разводишь и
запрокидываешь голову. И вот, понимаете, вижу, он уже так стоит. И потом
вдруг нет его! Не стоит больше! Исчез. Отворачиваюсь от зеркала - пусто! Я
один, только свечи вспыхивают, и в голове сумбур. Что это было? Да и было
ли что-нибудь? Может, мне приснилось?.. И в это самое мгновение, словно
ставя нелепую точку и возвещая конец, часы на лестнице сочли уместным
пробить один раз. Вот так: "Бомм!" Я был трезв, как судья. Мысли были
ясные. Мое шампанское и виски испарились в глубине Вселенной. И я
чувствовал себя чертовски странно, признаюсь, чертовски странно. Как-то
чудно! Бог мой!
Некоторое время он молча разглядывал пепельный кончик своей сигары.
- Вот и все, что со мной произошло, - произнес он наконец.
- И тогда вы легли спать? - спросил Эванс.
- А что же еще мне было делать?
Мы переглянулись с Уишем. Нам хотелось позубоскалить, но было что-то
такое, что-то необычное в голосе и в манерах Клейтона, не дававшее нам
шутить.
- А как же насчет этих пассов? - спросил Сэндерсон.
- Да я, наверное, мог бы вам их показать.
- О! - произнес Сэндерсон и, вытащив перочинный ножик, принялся
выковыривать нагар из своей глиняной трубки.
- Почему бы вам не проделать их прямо сейчас? - спросил он, закрывая
ножичек.
- Я и собираюсь, - ответил Клейтон.
- Они не подействуют, - сказал Эванс.
- А если подействуют... - возразил я.
- Знаете, по-моему, лучше не надо, - сказал Уиш, вытягивая ноги.
- Почему? - удивился Эванс.
- Лучше не надо, - повторил Уиш.
- Да ведь он даже не знает, как их нужно правильно делать, - сказал
Сэндерсон, набивая в трубку слишком много табаку.
- Все равно, по-моему, лучше не надо, - сказал Уиш.
Мы заспорили с Уишем. Он утверждал, что со стороны Клейтона это будет
похоже на издевательство над серьезными вещами.
- Но ведь вы же не верите?.. - спросил я.
Уиш бросил взгляд на Клейтона, который, глубоко задумавшись, глядел в
огонь.
- Верю... во всяком случае, больше, чем наполовину, - ответил Уиш.
- Клейтон, - сказал я, - вы для нас чересчур умелый враль. Все бы
вообще ничего. Но это исчезновение... оно, знаете ли, было уж слишком
убедительно. Признайтесь теперь, что все это вы сочинили.
Он встал, не отвечая, вышел на середину комнаты и повернулся лицом в
мою сторону. Минуту он сосредоточенно разглядывал носы своих ботинок, а
потом перевел напряженный взгляд на противоположную стену и так и замер.
Затем медленно поднял ладони на уровень своих глаз и начал...
Дело в том, что Сэндерсон у нас масон, член ложи Четырех Королей,
которая с таким успехом занимается исследованием и разоблачением всех
бывших и настоящих масонских тайн, и среди ученых этой ложи Сэндерсон
занимает отнюдь не последнее место. Он следил за движениями Клейтона с
выражением живого интереса в своем красноватом глазу.
- Неплохо, - сказал он, когда все было кончено. - Вы знаете, Клейтон,
вы действительно проделали все это на удивление правильно. В одном месте
только упустили одну деталь.
- Знаю, - ответил Клейтон. - Я даже, наверное, смог бы показать вам, в
каком именно.
- В каком же?
- Вот. - И Клейтон странным образом изогнул и вывернул руки, выставив
вперед ладони.
- Да.
- Вот это-то как раз у него и не получалось, - пояснил Клейтон. - Но
вы-то откуда?..
- Во всей вашей истории мне многое непонятно, в особенности, как вы
могли это сочинить, - сказал Сэндерсон. - Но вот с этой стороной я как раз
знаком. - Он подумал немного, а потом продолжал: - Эти пассы... связаны с
определенным мистическим течением внутри масонства... Вам, наверное,
известно... а иначе откуда бы вы?.. - Он подумал еще немного. - По-моему,
не будет вреда, если я покажу вам правильный поворот ладоней. В конце
концов, раз вы знаете, так знаете, а не знаете, так не знаете.
- Я не знаю ничего, - сказал Клейтон, - кроме того, что открыл мне этот
бедняга минувшей ночью.
- Ну, все равно, - произнес Сэндерсон, с величайшей осторожностью
положил на каминную доску свою глиняную трубку и проделал какое-то быстрое
движение кистями рук.
- Вот так? - спросил Клейтон, повторяя движение за ним.
- Так, - ответил Сэндерсон и снова взял свою трубку.
- Ну, а теперь, - сказал Клейтон, - я могу проделать все правильно от
начала до конца.
Он стоял перед прогоревшим камином и, улыбаясь, обвел нас взглядом. Но,
по-моему, в его улыбке сквозила тень нерешительности.
- Если я сейчас начну... - проговорил он.
- По-моему, лучше не начинать, - сказал Уиш.
- Что вы! - возразил Эванс. - Материя не уничтожается. Неужели вы
думаете, что все эти фокусы-покусы могут перенести Клейтона в мир теней?
Ну уж нет! Что до меня, Клейтон, то можете упражняться сколько вам будет
угодно, пока руки не отвалятся.
- Я не согласен, - сказал Уиш, вставая, и обнял Клейтона за плечи. - Вы
заставили меня наполовину поверить этому вашему рассказу, и я не хочу
видеть, как все это будет на деле.
- Бог ты мой! - удивился я. - Уиш-то испугался.
- Да, - сказал Уиш с истинным или восхитительно наигранным чувством. -
Я верю, что если он проделает все, как надо, его не станет.
- Да что вы! - воскликнул я. - Для смертных есть только один путь из
этого мира, и Клейтона отделяет от него по меньшей мере тридцать лет. Да к
тому же... Такое жалкое привидение! Неужели вы думаете?..
Но Уиш, не дав ему договорить, раздвинул наши кресла и подошел к столу.
- Клейтон, - сказал он, - вы глупец.
Клейтон, оживившись, улыбнулся ему в ответ.
- Уиш прав, - сказал он, - а вы все неправы. Я исчезну. Я проделаю все
пассы до конца, и когда я последним взмахом рук разрежу воздух - р-раз! -
на этом коврике уже не будет никого, в комнате воцарится немое изумление,
а почтенный джентльмен пяти пудов весом окажется перенесенным в мир теней.
Я убежден в этом. И вы тоже убедитесь. Не желаю больше спорить. Давайте
испытаем на деле.
- Нет! - Уиш сделал было шаг вперед, но остановился, и Клейтон, подняв
руки, приготовился еще раз проделать пассы бедного духа.
К этому времени все мы были уже сильно взвинчены, главным образом из-за
непонятного поведения Уиша. Мы не сводили глаз с Клейтона, и у меня по
крайней мере при этом в спине было такое ощущение, будто я весь, от
затылка до копчика, превратился в стальную пружину. А Клейтон с полной
серьезностью, с какой-то уже высшей невозмутимостью качался и кланялся,
выворачивая ладони, и крутил руками. И по мере того, как он приближался к
концу, это становилось невозможно переносить, даже в зубах начался
какой-то зуд. Последнее движение, как я уже говорил, состояло в том, что
руки разводились в стороны и голова запрокидывалась кверху. И когда он,
размахивая руками, дошел до этого последнего пасса, у меня перехватило
дыхание. Глупо, конечно, но знаете это чувство, которое испытываешь,
слушая рассказы о привидениях? Дело было вечером, после ужина, в старом,
темном, таинственном доме. А что, если все-таки...
Долго, невыносимо долго он стоял так, раскинув руки и подняв спокойное
лицо к ясному, прозаическому свету люстры. Мы замерли, казалось, на целую
вечность, а затем с наших губ сорвался не то вздох облегчения, не то
разочарованный возглас: "Нет!" Ибо мы увидели, что он не исчезает. Все это
был вздор. Он рассказал нам досужую побасенку и едва не заставил нас в нее
поверить, только и всего!.. Но в это мгновение лицо Клейтона изменилось.
Оно изменилось, как меняется фасад дома, в котором вдруг гаснут огни.
Глаза его остановились, улыбка на губах застыла, а он все стоял на месте.
Стоял и легонько покачивался.
Это мгновение тоже было как вечность. Но потом задвигались стулья, все
попадало, мы бросились к нему... Его колени подогнулись, и он рухнул
вперед, прямо в объятия к подскочившему Эвансу.
Мы все оторопели. Сначала никто не мог вымолвить ни слова. Мы и верили
и все-таки никак не могли поверить... Очнувшись от тупого оцепенения, я
обнаружил, что стою на коленях возле Клейтона, рубашка на груди у него
разодрана, и рука Сэндерсона лежит прямо на сердце...
Ну, вот и все. То, что было перед нами, уже не требовало спешки: можно
было подождать, пока происшедшее не будет осознано нами до конца. Он
пролежал так целый час - он и по сей день лежит на моей памяти черным
грузом недоумения. Клейтон и в самом деле перешел в иной мир, столь
близкий и столь далекий от нашего, единственным путем, который доступен
смертным. Но перенесся ли он туда с помощью чар бедного духа или же его
поразил апоплексический удар в середине веселого рассказа, как убеждало
нас судебное следствие, не мне судить. Это одна из тех необъяснимых
загадок, коим надлежит оставаться неразрешенными, пока не придет
окончательное разрешение всего. Я знаю только одно: что в ту минуту, в то
самое мгновение, когда он завершил свои пассы, он вдруг изменился в лице,
покачнулся и упал у нас на глазах - мертвый!
Герберт Уэллс. Новейший ускоритель
-----------------------------------------------------------------------
Herbert Wells. The New Accelerator (1902). Пер. - Н.Волжина
В кн.: "Герберт Уэллс. Собрание сочинений в 15 томах. Том 6".
М., "Правда", 1964.
OCR & spellcheck by HarryFan, 6 March 2001
-----------------------------------------------------------------------
Если уж кому случилось искать булавку, а найти золотой, так это моему
доброму приятелю профессору Гибберну. Мне и прежде приходилось слышать,
что многие исследователи попадали куда выше, чем целились, но такого, как
с профессором Гибберном, еще ни с кем не бывало. Можно смело, без всяких
преувеличений, сказать, что на этот раз его открытие произведет полный
переворот в нашей жизни. А между тем Гибберн хотел создать всего лишь
какое-нибудь тонизирующее средство, которое помогло бы апатичным людям
поспевать за нашим беспокойным веком. Я сам уже не раз принимал этот
препарат и теперь просто опишу его действие на мой организм - так будет
лучше всего. Из дальнейшего вы увидите, какой богатой находкой окажется он
для всех любителей новых ощущений.
Мы с профессором Гибберном, как известно многим, соседи по Фолкстону.
Если память меня не подводит, несколько его портретов, и в молодости и в
зрелом возрасте, были помещены в журнале "Стрэнд", кажется, в одном из
последних номеров за 1899 год. Установить это точно я не могу, потому что
кто-то взял у меня этот номер и до сих пор не вернул. Но читатель,
вероятно, помнит высокий лоб и на редкость длинные черные брови Гибберна,
которые придают его лицу нечто мефистофельское.
Профессор Гибберн живет на Аппер-Сэндгейт-роуд, в одном из тех
прелестных особнячков, которые так оживляют западный конец этой улицы.
Крыша у его домика островерхая, во фламандском стиле, портик мавританский,
а маленькая рабочая комнатка профессора Гибберна смотрит на улицу большим
фонарем в форме готического стрельчатого окна. В этой комнатке мы проводим
вечерок за трубкой и беседой, когда я прихожу к нему. Гибберн - большой
шутник, но от него услышишь не только шутку. Он часто рассказывает мне о
своих занятиях, так как общение и беседы с людьми служат ему стимулом для
работы, и поэтому у меня была возможность шаг за шагом проследить создание
"Новейшего ускорителя". Разумеется, большую часть опытов Гибберн
производил не в Фолкстоне, а на Гауэр-стрит, в новой, прекрасно
оборудованной больничной лаборатории, где он первый и обосновался.
Как известно, если не всем, то уж образованным-то людям, во всяком
случае, Гибберн прославился среди физиологов своими работами по изучению
действия медикаментов на нервную систему. Там, где дело касается различных
наркотических, снотворных и анестезирующих средств, ему, говорят, нет
равных. Его авторитет как химика тоже велик, и в непроходимых джунглях
загадок, окружающих клетки нервных узлов и осевые волокна, есть
расчищенные им маленькие просветы и прогалины, недостижимые для нас до тех
пор, пока он не сочтет нужным опубликовать результаты своих изысканий в
этой области.
В последние годы, еще до открытия "Новейшего ускорителя", Гибберн много
и весьма плодотворно работал над тонизирующими медикаментами. Благодаря
ему медицина обогатилась по крайней мере тремя абсолютно надежными
препаратами, значение которых во врачебной практике огромно. Препарат под
названием "Сироп "Б" д-ра Гибберна" сохранил больше человеческих жизней,
чем любая спасательная лодка на всем нашем побережье.
- Но такие пустяки меня совершенно не удовлетворяют, - сказал он мне
однажды около года назад. - Все эти препараты либо подхлестывают нервные
центры, не влияя на самые нервы, либо попросту увеличивают наши силы путем
понижения нервной проводимости. Они дают лишь местный и очень
неравномерный эффект. Одни усиливают деятельность сердца и внутренних
органов, но притупляют мозг; другие действуют на мозг, как шампанское,
никак не влияя на солнечное сплетение. А я добиваюсь - и добьюсь, вот
увидите! - такого средства, которое встряхнет вас всего с головы до пят и
увеличит ваши силы в два... даже в три раза против нормы. Да! Вот чего я
ищу!
- Это подействует на организм изнуряюще, - заметил я.
- Безусловно! Но есть вы будете тоже в два-три раза больше. Подумайте
только, о чем я говорю! Представьте себе пузырек... ну, скажем, такой, -
он взял со стола зеленый флакон и стал постукивать им по столу в такт
своим словам, - и в этом бесценном пузырьке заключена возможность вдвое
скорее думать, вдвое скорее двигаться, вдвое скорее работать.
- Неужели это достижимо?
- Надеюсь, что да. А если нет, значит, у меня целый год пропал даром.
Различные препараты гипофосфатов показывают, что нечто подобное... Ладно!
Пусть подействует только в полтора раза - и то хорошо!
- И то хорошо! - согласился я.
- Возьмем для примера какого-нибудь государственного деятеля. У него
бездна обязанностей, срочные дела, и со всем этим никак не справишься.
- Пусть напоит вашим снадобьем своего секретаря.
- И выиграет времени вдвое. Или возьмите себя. Положим, вам надо
закончить книгу...
- Обычно я проклинаю тот день, когда начал ее.
- Или вы врач. Заняты по горло, а вам надо сесть и обдумать диагноз.
Или адвокат. Или готовитесь к экзаменам...
- Да с таких по гинее за каждую каплю вашего препарата! - воскликнул я.
- Если не дороже!
- Или, скажем, дуэль, - продолжал Гибберн. - Когда все зависит от того,
кто первый спустит курок.
- Или фехтование, - подхватил я.
- Если мне удастся сделать этот препарат универсальным, - сказал
Гибберн, - вреда от него не будет никакого, разве что он на самую малость
приблизит вас к старости. Но зато жизнь ваша вместит вдвое больше по
сравнению с другими, так как вы...
- А все же на дуэли будет, пожалуй, нечестно... - в раздумье начал я.
- Это уж как решат секунданты, - заявил Гибберн.
Но я снова вернулся к исходной точке нашей беседы.
- И вы уверены, что такой препарат можно изобрести?
- Совершенно уверен, - сказал Гибберн, выглянув в окно, так как в эту
минуту мимо дома что-то пронеслось с грохотом. - Вот изобрели же
автомобиль! Собственно говоря...
Он умолк и, многозначительно улыбнувшись, постучал по столу зеленым
пузырьком. - Собственно говоря, я такой состав знаю... Кое-что уже
сделано...
По той нервной усмешке, с какой Гибберн произнес эти слова, я понял всю
важность его признания. О своих опытах он заговаривал только тогда, когда
они близились к концу.
- И, может быть... может быть, мой препарат будет ускорять даже больше
чем вдвое.
- Это грандиозно, - сказал я не очень уверенно.
- Да, грандиозно.
Но мне кажется, тогда Гибберн и сам еще не понимал всей грандиозности
своего открытия.
Помню, мы несколько раз возвращались к этому разговору. И с каждым
разом Гибберн говорил о "Новейшем ускорителе" - так он назвал свой
препарат - все с большей уверенностью. Иногда он начинал беспокоиться, не
вызовет ли его "Ускоритель" каких-либо непредвиденных физиологических
последствий; потом вдруг с нескрываемым корыстолюбием принимался обсуждать
со мной коммерческую сторону дела.
- Это - открытие! - говорил Гибберн. - Великое открытие! Я дам миру
нечто замечательное и вправе рассчитывать на приличную мзду. Высоты науки
своим чередом, но, по-моему, мне должны предоставить монополию на мой
препарат хотя бы лет на десять. В конце концов почему все лучшее от жизни
должны получать какие-то колбасники!
Мой интерес к новому изобретению Гибберна не ослабевал. Я всегда
отличался склонностью к метафизике. Меня увлекали парадоксы времени и
пространства, и теперь я начинал верить, что Гибберн готовит нам не больше
и не меньше, как абсолютное ускорение нашей жизни. Представим себе
человека, регулярно пользующегося этим препаратом: дни его будут насыщены
до предела, но к одиннадцати годам он достигнет зрелости, в двадцать пять
станет пожилым, а в тридцать уже ступит на путь к дряхлости.
Следовательно, думал я, Гибберн сделает со своими пациентами то же самое,
что делает природа с евреями и обитателями стран Востока: ведь в
тринадцать-четырнадцать л
...Закладка в соц.сетях
