Жанр: Научная фантастика
Рассказы
... довольно большой круг, чтобы
добраться до места. Когда они наконец добрались, истерзанное тело уже
исчезло. Вода прибывала, затопляя одну за другой груды тинистых камней. И
четверо в лодке - рабочие, лодочник и мистер Физон - стали смотреть уже не
на берег, а на воду под килем.
Сначала им удалось различить в воде только очень немногое: темную и
густую чащу водорослей ламинария, в которой изредка мелькала рыба. Они
искали приключений и поэтому громко выражали свое разочарование. Но вскоре
они увидели одно из чудовищ. Оно уплывало в открытое море, передвигаясь
странным круговым движением, которое чем-то напоминало мистеру Физону
качание привязанного аэростата. Колеблющиеся ленты водорослей
заволновались, разделились, и три новых чудовища показались в темноте,
отчаянно борясь друг с Другом из-за чего-то: может быть, из-за
утопленника: Через минуту бесчисленные зеленовато-оливковые ленты
водорослей снова сомкнулись над барахтающейся грудой.
Увидев это, все четверо в волнении начали бить веслами по воде и
кричать. Тотчас же они заметили суетливое движение в водорослях и отъехали
немного, чтобы лучше разглядеть, что это такое. Как только волнение
улеглось, они увидели, что все дно между водорослями словно усеяно
глазами.
- Уроды проклятые! - крикнул один из рабочих. - Да их тут целые дюжины!
Тотчас же чудовища начали подниматься на поверхность. Мистер Физон
впоследствии описал автору этих строк поразительную картину появления
чудовищ из колеблющейся заросли ламинарий. Ему казалось тогда, что это
длилось довольно долго, но, вероятно, на самом деле все произошло в
несколько секунд. Сперва появились одни глаза, потом показались щупальца,
которые вытягивались то там, то здесь, раздвигая чащу водорослей. Потом
странные существа начали увеличиваться в размере, пока наконец дна не
стало видно за их переплетающимися телами и концы щупалец не показались
над волнующейся поверхностью воды.
Одна из тварей дерзко всплыла у самой лодки и, цепляясь за нее тремя из
своих заканчивающихся присосами щупалец, перебросила четыре остальные
через борт, как будто намереваясь не то перевернуть лодку, не то забраться
в нее. Мистер Физон тотчас же схватил багор и, яростно колотя им по мягким
щупальцам твари, заставил ее опустить их. Тут он получил удар в спину,
чуть не сваливший его за борт: дело в том, что лодочнику пришлось пустить
в ход весло, чтобы отразить такое же нападение с другой стороны лодки.
Твари отступили и погрузились в воду.
- Лучше уберемся отсюда, - сказал мистер Физон, дрожа всем телом.
Он сел у руля, а лодочник и один из рабочих взялись за весла. Второй
рабочий стоял на носу с багром, готовый отразить новое нападение щупалец.
Все молчали. Мистер Физон выразил общее желание. Притихшие и испуганные,
побледневшие, они теперь думали только о том, как бы выбраться из ужасной
ловушки, в которую так легкомысленно забрались.
Но только весла погрузились в воду, как темные, гибкие, извивающиеся
канаты связали их движения и обвились вокруг руля, а у бортов лодки,
поднимаясь петлеобразными движениями, снова показались присосы. Люди
налегли на весла и рванули изо всех сил, но без результата: так застревает
лодка в плавучих массах водорослей.
- Помогите! - крикнул лодочник, и мистер Физон со вторым рабочим
бросились к нему, чтобы помочь ему вытащить весло.
В это время человек с багром - его звали, кажется, Иван - с проклятием
вскочил и, нагнувшись над бортом, стал, насколько это ему удавалось,
наносить удары по кольцу щупалец, которые сомкнулись вокруг подводной
части лодки. Оба гребца тоже вскочили, чтобы найти лучшую точку опоры и
вытащить весла. Лодочник передал свое весло мистеру Физону, и тот изо всех
сил принялся тащить его. А сам лодочник, открыв большой складной нож и
тоже наклонившись над бортом, начал рубить обвившиеся вокруг весла
скользкие присосы.
Мистер Физон, шатаясь от судорожных толчков лодки, стиснув зубы,
задыхаясь, с надувшимися от напряжения жилами на руках, вдруг посмотрел на
море. Неподалеку от них по мощным валам надвигающегося прилива прямо к ним
плыла большая лодка. Мистер Физон заметил трех женщин и ребенка; лодочник
был на веслах, а малыш в соломенной шляпе с розовой лентой стоял на корме
и весело их приветствовал. Сначала мистер Физон думал, конечно, только о
том, чтобы позвать на помощь; потом он подумал о ребенке. Он тотчас же
опустил весло, отчаянным движением вскинул руки и крикнул сидящим в лодке,
чтобы они скорей отъезжали "ради бога". Мистер Физон даже не подозревал,
что поступок его при подобных обстоятельствах был не чужд героизма и
свидетельствует о его скромности и мужестве. Весло, которое он отпустил,
сразу скрылось под водой и вскоре всплыло в двадцати ярдах от них.
В ту минуту мистер Физон почувствовал, что лодка сильно закачалась, и
хриплый вопль лодочника Хилла заставил его забыть о другой лодке. Мистер
Физон обернулся и увидел, что Хилл с искаженным от ужаса лицом корчится у
передней уключины, правая рука его погружена в воду за бортом и кто-то
тянет ее вниз. Он издавал только резкие короткие крики: "О-о-о!" Мистер
Физон думает, что Хилл был захвачен щупальцами, когда рубил их под водой.
Теперь, конечно, совершенно невозможно установить, как было на самом деле.
Лодка до того накренилась, что борт почти касался воды. Ивэн и второй
рабочий багром и веслом били по воде справа и слева от погруженной руки
Хилла. Физон инстинктивно стал так, чтобы выровнять лодку.
Тогда Хилл, дюжий, здоровый человек, сделал отчаянное усилие и почти
встал на ноги. Он вытащил руку из воды. Она была опутана сложным
сплетением коричневых канатов. Глаза ухватившего его чудовища, глядя прямо
и решительно, на мгновение показались на поверхности. Лодка кренилась все
больше и больше, и вдруг коричневато-зеленая вода хлынула через борт. Хилл
поскользнулся и упал на борт; рука его с вцепившимися в нее щупальцами
опять погрузилась в воду. Падая, Хилл перевернулся и ударил сапогом по
колену мистера Физона, который бросился, чтобы удержать его. В следующее
же мгновение вокруг пояса и шеи Хилла обвились новые щупальца, и после
короткой и судорожной борьбы, во время которой лодка чуть не опрокинулась,
Хилл был перетянут через борт, а лодка выпрямилась от сильного толчка;
мистер Физон чуть не перелетел через другой борт, но уже не видел борьбы,
продолжавшейся в воде.
Мистер Физон выпрямился, напрасно стараясь найти равновесие, как вдруг
заметил, что, пока они боролись с чудовищами, начавшийся прилив снова
отнес их лодку к покрытым водорослями камням. В каких-нибудь четырех ярдах
плоский камень возвышался над омывающим его приливом. В одно мгновение
мистер Физон вырвал у Ивэна весло, изо всех сил погрузил его в воду, потом
бросил его, подбежал к носу лодки и прыгнул. Он почувствовал, что ноги его
скользят по камням. Отчаянным усилием он заставил себя перепрыгнуть на
соседний камень. Он споткнулся, упал на колени и снова поднялся.
- Берегись! - крикнул кто-то, и большое тело ударило его сзади.
Сбитый с ног одним из рабочих, он растянулся плашмя в луже, оставленной
приливом; падая, он услышал придушенные, отрывистые крики, как он думал
тогда, Хилла. Мистер Физон удивился, что у Хилла такой пронзительный голос
и что в нем столько оттенков. Кто-то перепрыгнул через него, поток
пенистой воды обдал его и прокатился дальше. Он поднялся на ноги и, не
оглядываясь на море, промокший до костей, со всей быстротой, на какую
только был способен от страха, побежал к берегу. Перед ним по отмели,
между камнями, на небольшом расстоянии друг от друга, спотыкаясь, бежали
оба рабочих.
Наконец мистер Физон оглянулся и, увидев, что погони нет, посмотрел по
сторонам. Он был ошеломлен. С самого момента появления кефалоподов из воды
он действовал так стремительно, что не успевал отдавать себе отчет в своих
поступках. Теперь ему казалось, будто он очнулся от страшного сна.
Над ним сияло безоблачное послеполуденное небо, и море колыхалось,
ослепительно сверкая; пена, нежная, как взбитые сливки, разбивалась о
низкие, темные гряды скал. Лодка лежала в дрейфе, мягко покачиваясь на
волнах ярдах в двенадцати от берега. Хилл и чудовища, напряжение и ярость
смертельной борьбы исчезли, как будто их вовсе не было.
Сердце мистера Физона неистово колотилось. Он дрожал всем телом и
тяжело дышал.
Однако чего-то не хватало. Несколько мгновений он не мог сообразить,
чего именно. Солнце; море, небо, скалы - чего же нет? Потом он вспомнил о
лодке с катающимися. Она исчезла. Уж не выдумал ли он ее? Он обернулся и
увидел двух рабочих. Они стояли рядом под нависшей массой высоких розовых
скал. Он спросил себя, не следует ли ему сделать еще одну, последнюю,
попытку спасти Хилла. Но его нервное напряжение улеглось, он чувствовал
себя беспомощным и вялым. Он повернул к берегу и направился, спотыкаясь и
шлепая по воде, к своим спутникам.
Оглянувшись еще раз, он увидел в море две лодки; та, которая была
дальше, неуклюже качалась, опрокинутая кверху килем.
3
Вот каково было появление Haploteuthis ferox на девонширском побережье.
Это было самое опасное нападение чудовищ вплоть до настоящего времени.
Если сопоставить рассказ мистера Физона с несчастными случаями при катании
на лодках и купании, о которых я уже упоминал, с отсутствием в этом году
рыбы у корнуэльских берегов, нам станет ясно, что стаи этих прожорливых
выходцев из морских глубин пробирались за добычей вдоль заливаемой
приливом береговой линии.
Высказывалось предположение, будто голод заставил их подняться на
поверхность и побудил к переселению. Но я лично склоняюсь к теории,
выдвинутой Хемсли. Хемсли утверждает, что стая этих тварей приохотилась к
человеческому мясу, доставшемуся ей после крушения какого-нибудь корабля,
погрузившегося в ее владения, и вышла из своей привычной зоны в поисках
этого лакомства. Подстерегая и преследуя суда, чудовища добрались до наших
берегов по следам трансатлантических пароходов. Но обсуждать здесь
убедительные, прекрасно обоснованные доводы Хемсли, пожалуй, неуместно.
Может быть, аппетиты стаи удовлетворились добычей в одиннадцать
человек, потому что, насколько удалось выяснить, во второй лодке было
десять. Во всяком случае, в этот день чудовища ничем не обнаружили своего
присутствия у Сидмаута. Весь вечер и всю ночь после происшествия берег
между Ситоном и Бадли-Солтертоном находился под надзором четырех лодок
таможенной стражи, вооруженной гарпунами и кортиками. С вечера к ним
присоединилось множество так или иначе вооруженных экспедиций,
организованных частными лицами. Мистер Физон, однако, не принял участия ни
в одной из них.
Около полуночи с одной из лодок, находившейся в море приблизительно в
двух милях от берега к юго-востоку от Сидмаута, донеслись взволнованные
крики и показались странные сигналы фонарем: в обе стороны и сверху вниз.
Ближайшие лодки тотчас же поспешили на тревогу. Храбрецы в лодке - моряк,
священник и два школьника - действительно увидели чудовищ, которые прошли
под их лодкой. Как и все живущие в глубине существа, животные
фосфоресцировали. Они проплыли приблизительно на глубине пяти-шести ярдов,
подобные отблескам лунного света в черной воде. Втянув щупальца, словно
погруженные в спячку, медленно перекатываясь и подвигаясь клинообразной
стаей, они плыли на юго-восток.
Сидевшие в лодке передавали свои впечатления восклицаниями, отчаянно
жестикулируя. Сначала к ним подошла одна-лодка, потом другая; под конец
вокруг них образовалась маленькая флотилия из восьми или девяти лодок, и в
тишине ночи поднялся шум, словно на рынке. Желающих преследовать стаю
оказалось очень мало или даже вовсе не оказалось: у людей не было ни
оружия, ни опыта для такой рискованной охоты, и скоро - может быть, даже с
чувством некоторого облегчения - все повернули назад, к берегу.
А теперь я перейду к тому, что является, пожалуй, самым поразительным
фактом во всей этой поразительной истории. У нас нет никаких сведений о
дальнейшем движении стаи, хотя весь юго-западный берег был настороже.
Можно, пожалуй, считать показательным тот факт, что третьего июня в Сарке
на берег был выброшен кашалот. А через две недели и три дня после
сидмаутского приключения на песчаный берег в Кале выплыл Haploteuthis. Он
был еще живой. Несколько свидетелей видели, как его щупальца судорожно
двигались, но, по-видимому, он уже подыхал. Некий господин Пуше достал
ружье и застрелил его.
Это был последний живой Haploteuthis. Их больше не видели и на
французском берегу. Пятнадцатого июня почти не поврежденный труп чудовища
был выброшен на берег близ Торкэ, а через несколько дней судно
биологической морской станции, производящее исследование близ Плимута,
выловило гниющее туловище чудовища с глубокой рубленой раной, нанесенной
кортиком. В последний день июня мистер Экберт Кэйн, художник, купаясь
вблизи Ньюлина, вдруг вскинул руки, закричал и пошел ко дну. Его друг,
купавшийся вместе с ним, не сделал попытки спасти его и сейчас же поплыл к
берегу. Вот последнее происшествие, которое еще раз напомнило об этом
необыкновенном набеге из морской глубины. Сейчас еще преждевременно
утверждать, что набег не повторится, но будем надеяться, что чудовища
теперь ушли, - ушли навсегда в непроницаемые для солнечного света
океанские глубины, из которых они так странно и неожиданно выплывали.
Герберт Уэллс. Неопытное привидение
-----------------------------------------------------------------------
Herbert Wells. The Inexperienced Ghost (1902). Пер. - И.Бернштейн.
В кн.: "Герберт Уэллс. Собрание сочинений в 15 томах. Том 6".
М., "Правда", 1964.
OCR & spellcheck by HarryFan, 6 March 2001
-----------------------------------------------------------------------
Я очень живо помню, как все это было, когда Клейтон рассказал нам свою
последнюю историю. Вижу, как сейчас: он сидит у пылающего камина, в углу
знаменитого елизаветинского дивана, а рядом с ним Сандерсон покуривает
свою неизменную глиняную трубку, на мундштуке которой выгравирована его
фамилия. С нами были еще Эаанс и Уиш, это чудо среди актеров и, кстати
сказать, очень скромный человек. Мы все съехались в клуб "Сирена" в
субботу утром, кроме Клейтона, который там ночевал, - с этого, собственно,
он и начал свой рассказ. День мы провели за игрой в гольф, пока не
наступили сумерки, потом обедали, и теперь все пребывали в том благодушном
настроении, которое располагает человека послушать какую-нибудь занятную
историю. Когда Клейтон начал рассказывать, мы, естественно, решили, что он
выдумывает. Он и в самом деле, может быть, выдумывал - об этом читатель в
самом ближайшем будущем сможет судить не хуже моего.
Правда, он начал серьезно, как рассказывают о каком-нибудь
действительном происшествии, но мы тогда сочли это уловкой неисправимого
враля.
- Между прочим, - начал он, вволю налюбовавшись огненным дождем искр,
летевших вверх из полена, которое разбивал Сэндерсон, - знаете, я ведь
ночевал здесь сегодня один.
- Не считая слуг, - заметил Уиш.
- Которые спят в другом крыле, - сказал Клейтон. - Н-да. Так вот...
Некоторое время он молча посасывал сигару, словно все еще сомневался,
стоит ли быть с нами откровенным. Наконец сказал удивительно спокойным,
обыкновенным тоном:
- Я поймал привидение.
- Привидение? - переспросил Сэндерсон. - Где же оно?
А Эванс, который всегда был большим поклонником Клейтона и только что
возвратился из Америки, где провел целый месяц, сразу завопил:
- Привидение, Клейтон? Прекрасно! Расскажите же нам, как все это было!
Клейтон ответил, что сейчас расскажет, и попросил его прикрыть дверь.
- Разумеется, здесь не подслушивают, - пояснил он, как бы извиняясь
передо мною, - но у нас тут дело так прекрасно поставлено, не хотелось бы
вносить сумятицу разговорами о привидениях. Здание здесь, знаете,
темноватое, и дубовые панели по стенам - не стоит этим шутить. Да и
привидение это было не обычное. Я думаю, оно больше сюда не вернется,
никогда не вернется.
- Значит, вы его не задержали? - спросил Сэндерсон.
- Я его пожалел.
Сэндерсон выразил удивление. А мы все рассмеялись. Но Клейтон, криво
усмехнувшись, сказал с легкой досадой:
- Я знаю. Но дело в том, что это действительно было привидение, я в
этом так же уверен, как и в том, что вот сейчас говорю с вами. Я не шучу.
Это правда.
Сэндерсон глубоко затянулся своей трубкой, искоса поглядывая на
Клейтона красноватым глазом, и выпустил в его сторону тонкую струю дыма,
что было красноречивее всяких слов.
Но Клейтон не обратил внимания на этот выпад.
- Ничего более странного со мной в жизни не случалось. Понимаете, я
никогда раньше не верил в духов и во всякую чертовщину, никогда, и вдруг,
пожалуйте, загоняю в угол настоящее привидение. Хлопот у меня с ним было -
не оберешься.
Он опять погрузился в раздумье и, машинально вытащив вторую сигару,
обрезал ее забавным особым ножичком, который он с собою всегда носил.
- Вы с ним говорили? - спросил Унш.
- Да, наверное, с час, не меньше.
- И что ж он, разговорчив? - поддел я его, беря сторону скептиков.
- Бедный дух попал в затруднение, - ответил Клейтон, склонившись над
сигарой, и в тоне его слышался легкий упрек.
- Рыдал? - спросил кто-то.
Клейтон испустил очень правдоподобный вздох.
- Боже ты мой, да! - сказал он. - Еще как, бедняга!
- Где же вы его застукали? - спросил Эванс с чистопробным американским
акцентом.
- Я и не предполагал, - продолжал Клейтон, не отвечая ему, - каким
жалким может быть привидение.
Он снова прервал рассказ, пока нашаривал в кармане спички, зажигал и
раскуривал свою сигару. Но нам было не к спеху.
- Бедный. Мне-то было легко, - сказал он задумчиво. - Характер, -
продолжал он, - сохраняется, даже когда человек теряет свою телесную
оболочку. Обычно мы об этом забываем. Если человек волевой и
целеустремленный, то и дух его будет волевым и целеустремленным, -
большинство привидений, я думаю, такие же рабы навязчивой идеи, как и
любой маньяк на земле, и упрямы, что твой осел, раз так настойчиво
возвращаются все на то же место. Но этот бедняга совсем другой.
Клейтон вдруг поднял голову и странным взглядом обвел комнату.
- Я ничего обидного не хочу сказать, - проговорил он, - но все дело
именно в этом: он с первого взгляда произвел на меня впечатление слабого
человека.
Он говорил, помахивая зажженной сигарой.
- Знаете, я встретил его вон там, в длинном коридоре. Он стоял ко мне
спиной, и я первый его заметил. Я сразу же сообразил, что это -
привидение. Он был весь прозрачный, такой белесоватый. Прямо сквозь спину
его видно было окошко в дальнем конце коридора. Но не только во всем его
облике, даже в самой его позе было что-то слабое. Понимаете, он стоял, как
человек, понятия не имеющий, что ему делать дальше. Одной рукой держался
за стену, а другую прижал к губам - вот так!
- А собой он каков? - спросил Сэндерсон.
- Тщедушный. Знаете, такая шея тонкая, с двумя ложбинками позади ушей -
вот тут и тут. Маленькая плоская голова, волосы торчком, уродливые уши. И
плечи никудышные, поуже бедер; отложной воротник, дешевый пиджак, брюки
мешковатые, обтрепанные над каблуками. Вот таким он передо мной и
предстал. Я спокойно поднимался по лестнице. Свечки я не нес: свечи стояли
там, на столике на лестничной площадке, да и лампа горела, - и на ногах у
меня были комнатные туфли. Поднявшись наверх, я сразу его заметил.
Остановился как вкопанный и принялся его разглядывать. И, представьте,
ничуть не испугался. Наверное, в таких случаях вообще никогда не бывает
так страшно, как люди воображают. Удивился, конечно, и заинтересовался
очень. "Господи ты боже мой, - думаю, - привидение! Наконец-то!" А ведь я
вот уж двадцать пять лет как и на секунду не допускал существования
привидений.
- Гм, - сказал Уиш.
- Но через минуту он, вероятно, почувствовал мое присутствие на
площадке. Он резко повернул голову, и я увидел профиль незрелого юнца,
маленький нос, усы щеточкой, слабо очерченный подбородок. Так мы с ним
стояли - он смотрел на меня через плечо - и разглядывали друг друга. Потом
он, видно, вспомнил свое высокое призвание. Повернулся, вытянулся, голова
вперед, руки кверху, пальцы растопырил, как полагается привидению, и
двинулся мне навстречу. При этом челюсть его отвисла, и он слабо, протяжно
завыл: "Бу-у-у-у!" Нет, это было совсем не страшно. Я только что пообедал.
Выпил бутылку шампанского и от одиночества прихватил еще две или три, нет,
наверное, четыре или даже пять порций виски. Так что я оставался тверд,
как скала, и испугался его не больше, чем если бы на меня стала наступать
лягушка. "Бу, - говорю, - какая чепуха! Вы не принадлежите к этому клубу.
Что же вы здесь делаете?"
Вижу, он вздрогнул. И снова за свое: "Бу-у-у! Бу-у!" "Вот еще! Разве вы
состоите членом клуба? - говорю, и, чтобы показать ему, что он в моих
глазах ничто, я прямо шагнул наискось сквозь него и взял со стола свечу. -
Вы член клуба?" - снова спрашиваю, глядя на него сбоку.
Он чуть посторонился, чтобы я не занимал его места, и вид у него был
при этом угнетенный.
"Нет, - сказал он в ответ на мой вопрошающий взгляд, - я не член этого
клуба. Я призрак".
"Это еще не дает вам права доступа в клуб "Сирена". Вы кого-нибудь
желаете здесь увидеть?"
Спокойно, не торопясь, чтобы нетвердость моей руки, вызванную вином, он
не принял за проявление испуга, я зажег свечу. И повернулся к нему, держа
огонь перед собою.
"Что вы здесь делаете?" - спросил я.
Он опустил руки, перестал выть и стоял, смущенный и неловкий, призрак
бесхарактерного, глупого юнца.
"Я явился на землю", - говорит.
"Сюда вам совершенно незачем было являться", - сказал ему я твердым
голосом.
"Но ведь я привидение", - возразил он в свое оправдание.
"Очень возможно, - говорю, - но сюда вам совершенно незачем являться.
Здесь солидный частный клуб; приезжие останавливаются здесь с детьми, с
няньками, а вы бродите здесь так неосмотрительно. Какая-нибудь малышка
легко может набрести на вас и насмерть перепугаться. Об этом вы, конечно,
не подумали?"
"Нет, сэр, - ответил он, - не подумал".
"А не мешало бы. У вас ведь нет никаких особых притязаний именно на
этот дом? Вы не были здесь убиты, надеюсь?"
"Нет, сэр, никаких особых притязаний; просто я подумал; раз он такой
старый и дубовые панели по стенам..."
"Это вас не извиняет. - Я поглядел на него строго. - Ваше появление
здесь было ошибкой, - сказал я снисходительно. Потом я сделал вид, будто
ищу спичку по карманам. А потом снова посмотрел на него и сказал напрямик:
- На вашем месте я не стал бы дожидаться петухов. Я исчез бы немедленно".
"Дело в том, сэр..." - начал он растерянно.
"Исчез бы", - повторил я для пущей ясности.
"Все дело в том, сэр, что... я... у меня не получается".
"Не получается?"
"Нет, сэр. Вероятно, я что-то забыл. Я здесь со вчерашней полуночи
прячусь по закоулкам, по комодам, в пустых номерах. Сам не знаю, что со
мной. Я никогда раньше не являлся и с непривычки чувствую себя совсем
сбитым с толку".
"Сбитым с толку?"
"Да, сэр. Я пробовал несколько раз, но у меня ничего не выходит. Верно,
я упускаю какую-то мелочь, но из-за этого я не могу вернуться назад".
Я, знаете ли, просто пришел в замешательство. А он глядел на меня так
уныло, что я, хоть убейте, не мог продолжать с ним разговор в прежнем
высокомерном, назидательном тоне.
"Вот странно, - говорю, и тут мне почудилось, что внизу кто-то ходит. -
Идемте в мою комнату, - сказал я ему, - и там вы мне все расскажете
подробнее. Я ничего не понял".
И я хотел было взять его под руку. Но, разумеется, это было все равно,
что хвататься за дым.
Номер своей комнаты я, видно, позабыл, потому что мы с ним заглядывали
в одну дверь за другой - хорошо еще, что я был один на всем этаже, - пока
наконец я не признал мои пожитки.
"Ну вот, - сказал я и уселся в кресло, - присаживайтесь и расскажите
мне все толком. По-моему, вы попали в крайне щекотливое положение,
старина".
Ну, он сказал, что сидеть ему не хочется, лучше он полетает по комнате,
если, конечно, я ничего не имею против. И стал летать взад-вперед, покуда
мы вели с ним длинный и серьезный разговор. Очень скоро выпитое виски
начало испаряться из моей головы, и мне вполне ясно представилось, в какую
дьявольски дикую и невероятную переделку я попал. Я сижу, а у меня перед
глазами, по моей чистой, уютной спальне с ситцевыми старинными занавесями
в цветочек, летает взад-вперед настоящее, классическое привидение,
полупрозрачное, бесшумное, только чуть слышно звучит его слабый голос.
Сквозь его силуэт виден блеск начищенных медных подсвечников, блики огня
на каминной решетке и рамки развешанных по стене гравюр, а он рассказывает
мне о своей нескладной, злополучной жизни на этом свете, совсем недавно
оборвавшейся.
Лицо у него было не то чтоб очень честное, но поскольку уж его видно
было всего насквозь, иначе как правду он, конечно, говорить не мог.
- Как это? - спросил Уиш, вдруг выпрямившись в кресле.
- Что? - не понял Клейтон.
- Как это
...Закладка в соц.сетях
