Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...же, съедобно или нет? Он чувствовал удивительную беспечность. Надо бы еще
попробовать... В самом деле съедобно, даже вкусно! Отдавшись новым
впечатлениям, он забыл о своих горестях. Ведь это была игра со смертью. Он
снова откусил кусочек, на этот раз побольше. У него как-то странно
закололо в пальцах на руках и на ногах. Сильнее забился пульс; кровь
зашумела в ушах, как жернова. "Еще кусок... попроб..." - пробормотал он.
Он повернулся - ноги плохо слушались его - и поглядел по сторонам.
Неподалеку он увидел красное пятно и попытался подойти к нему. "Недурной
закусон, - бормотал он. - Э, да тут их еще..." Он рванулся вперед и,
протянув к грибам руки, повалился ничком. Но трогать их не стал. Он вдруг
забыл обо всем на свете.
Он перевернулся, присел и удивленно огляделся. Его старательно
вычищенный цилиндр откатился к канаве. Он приложил руку ко лбу. Что-то
произошло, но что именно, он не мог ясно вспомнить. Как бы там ни было,
тоска его рассеялась, на душе стало весело и легко! Но горло по-прежнему
горело. Внезапно он громко засмеялся. Его что-то огорчало? Он ничего не
помнил. Во всяком случае, он не будет больше грустить. Он поднялся и с
минуту стоял, пошатываясь, со светлой улыбкой глядя на окружающий мир.
Кое-что он начал припоминать, впрочем, довольно смутно, - в голове
вертелась какая-то карусель. Ну да, там, дома, он наскандалил из-за того,
что люди хотели повеселиться. Они были совершенно правы; жизнь должна быть
как можно радостней. Он пойдет сейчас домой и все уладит и успокоит их. А
почему бы ему не набрать этих великолепных поганок и не угостить их?
Набрать целую шляпу верхом. Вот этих красных с белыми крапинками и еще
желтеньких. Да, он показал себя бирюком, ненавистником радости, но он все
поправит. Как забавно надеть, скажем, пальто наизнанку и натыкать в
карманы жилета веточки дикого терновника. И - с песней домой - весело
провести вечер.
Как только мистер Кумс ушел, Дженни перестала играть и, повернувшись к
присутствующим, спросила:
- Ну, из-за чего было поднимать такой шум?
- Вот видите, мистер Кларенс, что мне приходится терпеть от него... -
сказала миссис Кумс.
- Уж очень горяч, - степенно произнес мистер Кларенс.
- И меня особенно удручает, - продолжала миссис Кумс, - что нет в нем
ни малейшего понимания нашего положения; он только и думает, что о своей
несчастной лавчонке. Соберу ли я иной раз небольшое общество, или куплю
себе безделицу, чтобы приодеться немного, или потрачу на себя какой-нибудь
пустяк из денег, отложенных на хозяйство, - сейчас же недовольство.
"Бережливость", видите ли, "борьба за существование" и все такое. Он не
спит ночами, все думает и думает и мучает себя, как бы ему сэкономить на
моих расходах лишний шиллинг. Он как-то потребовал даже, чтобы мы ели
маргарин. Стоит мне уступить хоть раз - кончено!
- Безусловно, - подтвердила Дженни.
- Если мужчина ценит женщину, - произнес мистер Кларенс, откидываясь в
кресле, - он должен быть готов приносить для нее жертвы. Что касается
меня, - тут взгляд мистера Кларенса остановился на Дженни, - я не позволю
себе и думать о браке, пока у меня не будет возможности жить с супругой на
широкую ногу. А иначе это не что иное, как эгоизм. Сквозь невзгоды жизни
мужчина должен пройти один, а не тащить с собой...
- Ну, с этим я не вполне согласна, - перебила его Дженни, - я не вижу,
почему бы мужчине отказываться от помощи женщины... Лишь бы он не
обращался с ней грубо... Грубость - это...
- Вы не поверите, - сказала миссис Кумс, - но я, видно, лишилась
рассудка, когда выходила за него. Я должна была понять. Не будь тут моего
отца, он отказался бы даже от свадебной кареты...
- Боже! До этого дойти! - сказал совершенно потрясенный мистер Кларенс.
- Все говорил, что деньги, мол, нужны ему для дела, и тому подобные
глупости. Он не позволил бы мне нанять женщину, чтобы помогала мне раз в
неделю, да тут я крепко взялась. А ведь какой крик он поднимает из-за
денег, наступает на меня с книгами да со счетами, чуть не кричит: "Нам бы
только продержаться в этом году, а там уже дело пойдет". А я говорю: "Если
продержимся в этом году, то опять будет: "Нам бы только продержаться в
следующем году". Я тебя знаю, - говорю я ему. - Не добьешься ты, чтобы я
себя заморила, превратила в какое-то пугало. Что же ты не женился на
кухарке, - говорю, - раз тебе нужна кухарка, а не благопристойная
девица... Я говорю..."
И все в том же роде. Но незачем дальше слушать этот малопоучительный
разговор. Достаточно сказать, что с мистером Кумсом вскоре было покончено,
и они приятно провели время у пылающего камина. Затем миссис Кумс вышла
приготовить чай, а Дженни присела на ручку кресла возле мистера Кларенса и
кокетничала с ним, пока не раздался звон посуды.
- Что это мне будто послышалось... - лукаво спросила миссис Кумс,
входя, - и посыпались шутки о поцелуях... Они уютно сидели вокруг
небольшого круглого столика, когда первые признаки возвращения мистера
Кумса дали себя знать. Послышалось звяканье щеколды у наружных дверей...
- Вот и он, мой господин и повелитель, - сказала миссис Кумс, - уходит,
как лев, а возвращается, как ягненок. Держу пари...
В лавке раздался грохот: по-видимому, упал стул. Кто-то прошел
коридором, выделывая ногами замысловатые па. Затем дверь распахнулась, и
появился Кумс, но Кумс преображенный. Безупречный воротничок был сорван.
Старательно вычищенный цилиндр, до половины наполненный грибным крошевом,
был зажат под мышкой, пальто вывернуто наизнанку, а жилет украшен
цветущими пучками желтого дрока. Но что значили все эти незначительные
изменения праздничного костюма в сравнении с тем, как изменилось его лицо!
Оно было мертвенно-бледным, неестественно расширенные глаза горели, и
горькая усмешка кривила посиневшие губы.
- Вес-селитесь! - сказал он, стоя в дверях. - Разумное развлечение.
П-пляшите. - Танцуя, он сделал три шага вперед, остановился и отвесил
поклон.
- Джим! - взвизгнула миссис Кумс.
А у мистера Кларенса от испуга отвисла челюсть.
- Чаю, - забормотал мистер Кумс. - Чай - хорошая штука. Поганки тоже...
- Напился, - проговорила Дженни слабым голосом. Никогда еще не видела
она у пьяных такой мертвенной бледности лица, таких расширенных, горящих
глаз.
Мистер Кумс протянул мистеру Кларенсу пригоршню ярко-красных грибов.
- Хор-роший закус-сон, - бормотал он. - Попробуй.
Тон у него был очень приветливый. Но при виде их оторопелых лиц его
настроение мгновенно переменилось, как это бывает у ненормальных, и он
поддался безудержной ярости. Казалось, недавний скандал пришел ему на
память. Зычным голосом - миссис Кумс такого не знала - он крикнул:
- Мой дом, я здесь хозяин, ешьте, что вам дают! - Но не двинулся с
места, не сделал ни одного резкого движения, прокричал безо всякого
усилия, словно прошептал, и все еще протягивал им пригоршню красных
грибов.
Кларенс не на шутку струсил. Не в силах выдержать полный ярости и
безумия взгляд мистера Кумса, он вскочил на ноги, оттолкнул кресло и
попятился. Кумс пошел на него. Дженни, не теряя времени, с легким вскриком
юркнула за дверь. Миссис Кумс поспешила за ней вслед. Кларенс хотел
увернуться; Кумс опрокинул столик с посудой, ухватил гостя за шиворот и
пытался напихать ему в рот грибов. Кларенс без возражений оставил в его
руках воротничок и выскочил в коридор; лицо его было облеплено красными
крошками.
- Заприте его! - крикнула миссис Кумс, и это удалось бы сделать, если
бы ее не покинули союзники; Дженни увидела, что дверь в лавку приоткрыта,
устремилась туда и захлопнула ее за собой, а Кларенс поспешил укрыться в
кухне. Мистер Кумс всем телом навалился на дверь, и жена его, заметив, что
ключ остался по ту сторону двери, взбежала по лестнице и заперлась в
спальне.
Новообращенный прожигатель жизни появился в коридоре; он уже растерял
свои украшения, но чинный цилиндр с грибами все еще торчал у него под
мышкой. Он поколебался, какой из трех путей ему избрать, и направился к
кухне. Кларенс, тщетно возившийся с ключом, был вынужден отказаться от
намерения отрезать мистеру Кумсу путь и подался в кладовку, где и был
настигнут раньше, чем успел отворить дверь во двор. Мистер Кларенс крайне
сдержан в описании того, что последовало. Вспышка мистера Кумса как будто
уже улеглась, и он опять превратился в добродушного затейника. А так как
вокруг лежали ножи - столовые и кухонные, - то Кларенс принял великодушное
решение ублажать мистера Кумса, не доводить дело до трагедии. Не подлежит
сомнению, что мистер Кумс в свое удовольствие позабавился над мистером
Кларенсом; они не могли бы резвиться дружнее, если бы знали друг друга с
детства. Хозяин любезно уговаривал мистера Кларенса отведать грибы и,
задав ему небольшую трепку, почувствовал глубокое раскаяние при виде
изукрашенного лица гостя. Потом мистера Кларенса как будто бы сунули под
кран и начистили ему лицо сапожной щеткой - он, по-видимому, твердо решил
подчиняться любым прихотям сумасшедшего, - и, наконец, взъерошенного,
полинявшего, обтрепанного сунули в пальто и выпроводили черным ходом, так
как Дженни все еще преграждала выход через лавку. Тут блуждающие мысли
мистера Кумса обратились к Дженни. Ей не удалось отворить выходную дверь,
но засов спас ее в ту минуту, когда ключ мистера Кумса начал отпирать
американский замок, и весь остаток вечера она просидела в лавке.
Затем мистер Кумс, очевидно, вернулся в кухню все еще в поисках
развлечений и, несмотря на то, что был заядлым трезвенником, выпил (или
вылил на лацканы своего первого и единственного сюртука) с полдюжины
бутылок портера, которые миссис Кумс берегла на случай болезни. Он поднял
веселый звон, отбивая горлышки бутылок тарелками - свадебным подарком жены
- и распевая шутливые песенки; так началась грандиозная попойка. Он сильно
порезался осколком бутылки, и это кровопролитие - единственное во всем
нашем рассказе, - а также частые спазмы - ибо на неискушенного человека
портер действует сильнее, - видно, кое-как угомонили демона грибного яда.
Но мы предпочитаем набросить покров на заключительные события этого
воскресного вечера. Все кончилось глубоким, все исцеляющим сном на углях в
подвале.
Прошло пять лет. Опять стоял октябрьский полдень; и снова мистер Кумс
прогуливался по сосновому лесу за каналом. Это был все тот же черноглазый
человечек с темными усиками, что и в начале повествования, но его двойной
подбородок был уже не только кажущимся. На нем было новое пальто с
бархатными отворотами; изящный воротничок, с отвернутыми уголками, отнюдь
не жесткий и не топорный, заменил воротничок ходячего образца. На нем был
блестящий новый цилиндр и почти новые перчатки с аккуратно заштопанной
дырочкой на кончике пальца. Даже случайный наблюдатель заметил бы в его
осанке отпечаток высокой добропорядочности, а закинутая назад голова
указывала, что человек знает себе цену. Теперь он был хозяином с тремя
помощниками. За ним следом, словно карикатура на него, шагал рослый
загорелый парень - его брат Том, только что вернувшийся из Австралии. Они
вспоминали о былых трудностях, и мистер Кумс только что обрисовал свое
финансовое положение.
- Да, Джим, у тебя славное дельце, - сказал брат Том, - твое счастье,
что ты сумел так его поставить при нынешней конкуренции. И твое счастье,
что у тебя такая жена - во всем тебе помощница.
- Между нами говоря, - сказал мистер Кумс, - не всегда оно так было.
Да, не всегда... В начале дамочка была с капризами. Женщины - забавные
создания.
- Да что ты!
- Ну да. Ты и не поверишь, до чего она была взбалмошна и все старалась
как-нибудь меня поддеть! Я был слишком покладистым, любящим, ну таким
вот... знаешь... Она и вообразила, что и сам я и дело мое только для нее и
существуем. Дом мой превратила в какой-то караван-сарай. Вечно тут торчали
всякие знакомые, всякие приятельницы по работе со своими кавалерами. По
воскресеньям распевались шутливые песенки, а лавка была в полном забросе.
Она еще и глазки начала строить всяким юнцам. Говорю тебе, я не был
хозяином в своем доме.
- Даже не верится!
- Право же. Конечно, я пытался ее вразумить и говорил ей: "Я не
какой-нибудь граф, чтобы содержать жену, как балованного зверька. Я
женился на тебе, чтобы иметь помощницу и подругу". Я говорил ей: "Ты
должна мне помогать, вместе мы вытянем". Но она и слушать не хотела.
"Хорошо же, - сказал я, - мягок-то я мягок, пока не выйду из себя, а дело;
- говорю, - к тому идет". Да куда там, она и не слушала!
- Ну и как же?
- С женщинами оно всегда так. Она не верила, что я способен на это -
ну, что я могу выйти из себя. Женщины ее породы, Том, между нами говоря,
уважают мужчину, если они его побаиваются. И вот, чтобы припугнуть ее, я и
учинил скандал. Подружилась с женой на работе одна девица, Дженни, стала у
нас бывать и привела как-то своего дружка. Мы с ним повздорили, и я ушел
из дому сюда, в лес, - такой же вот был денек, как сегодня, - и все
обдумал порядком. Потом вернулся да как наброшусь на них.
- Ты?
- Я. В меня словно бес вселился. Ее я не отколотил, удержался, но уж
парню задал трепку, - в общем, чтобы показать ей, на что я способен... А
он был здоровый парень! Оглушил я его и стал бить посуду и нагнал на нее
такого страху, что она убежала и заперлась от меня.
- Ну, а потом что?
- Вот и все! На следующий день я сказал ей: "Теперь ты знаешь, каков я,
когда выйду из себя". И больше мне не пришлось ничего добавлять.
- И с тех пор ты счастлив? Да?
- Да, можно сказать, что и счастлив. Самое важное - это поставить на
своем! Не будь того дня, я бы сейчас бродяжничал по дорогам, а она и вся
ее семейка ворчали бы на меня, что вот я довел ее до нищеты. Знаю я все их
штучки. Но ничего, теперь все в порядке. И ты это правильно сказал, что у
меня славное дельце.
Они прошли несколько шагов, размышляя каждый о своем.
- Забавные существа - женщины! - сказал Том.
- Им нужна твердая рука, - сказал мистер Кумс.
- А грибов-то здесь сколько, - заметил Том, - и какой только от них
прок!
Мистер Кумс поглядел вокруг.
- Я полагаю, что в них есть очень большой смысл, - сказал он.
Вот и вся благодарность, какую получил красный гриб за то, что,
помрачив рассудок жалкого человечка, сделал его способным к решительным
действиям и таким образом перевернул весь ход его жизни.
1897
МИСТЕР СКЕЛМЕРСДЕЙЛ В СТРАНЕ ФЕЙ
Герберт УЭЛЛС
- Вот в этой лавке служит один парень, ему довелось побывать в стране фей,
- сказал доктор.
- Чепуха какая, - ответил я и оглянулся на лавку. Это была обычная
деревенская лавчонка, она же и почта, из-под крыши тянулся телеграфный провод, у
двери были выставлены щетки и оцинкованные ведра, в окне башмаки, рубахи и
консервы.
Помолчав, я спросил:
- Послушайте, а что это за история?
- Да я-то ничего не знаю, - ответил доктор. - Обыкновенный олух,
деревенщина, зовут его Скелмерсдейл. Но тут все убеждены, что это истинная
правда.
Вскоре я снова вернулся к нашему разговору.
- Я ведь толком ничего не знаю да и знать не хочу, - сказал доктор. - Я
накладывал ему однажды повязку на сломанный палец - играли в крикет холостяки
против женатых - и тогда в первый раз услышал эту чепуху. Вот и все. Но по этому
как-никак можно судить, с кем мне приходится иметь дело, а? Веселенькое занятие
- вбивать в голову такому народу современные принципы санитарии!
- Что и говорить, - посочувствовал я, а он начал рассказывать, как в
Боунаме собирались чинить канализацию. Я давно заметил, что наши деятели
здравоохранения больше всего заняты подобными вопросами. Я опять выразил ему
самое искреннее сочувствие, а когда он назвал жителей Боунама ослами, добавил,
что они "редкие ослы", но и это его не утихомирило.
Некоторое время спустя, в середине лета, я заканчивал трактат о Патологии
Духа - мне думается, писать его было еще труднее, чем читать, и непреодолимое
желание уединиться где-нибудь в глуши привело меня в Бигнор. Я поселился у
одного фермера и довольно скоро в поисках табака снова набрел на эту лавчонку.
"Скелмерсдейл", - вспомнил я, увидев ее, и вошел.
Продавец был невысокий, но стройный молодой человек, светловолосый и
румяный, глаза у него были голубые, зубы ровные, мелкие и какая-то
медлительность в движениях. Ничего особенного в нем не было, разве что слегка
грустное выражение лица. Он был без пиджака, в подвернутом фартуке, за маленьким
ухом торчал карандаш. По черному жилету тянулась золотая цепочка от часов, на
ней болталась согнутая пополам гинея.
- Больше ничего не угодно, сэр? - обратился он ко мне. Он говорил, склонясь
над счетом.
- Вы мистер Скелмерсдейл? - спросил я.
- Я самый, - ответил он, не поднимая глаз.
- Это правда, что вы побывали в стране фей?
Он взглянул на меня, сдвинув брови, лицо стало раздраженным, угрюмым.
- Не ваше дело! - отрезал он, с ненавистью посмотрел мне прямо в глаза,
потом снова взялся за счет.
- Четыре... шесть с половиной шиллингов, - сказал он, немного погодя.
Благодарю вас, сэр.
Вот при каких неблагоприятных обстоятельствах началось мое знакомство с
мистером Скелмерсдейлом.
Ну, а потом мне удалось завоевать его доверие, хоть это и стоило долгих
трудов.
Я снова встретил его в деревенском кабачке, куда заходил вечерами после
ужина сразиться в бильярд и перекинуться словечком с ближними своими, общества
которых днем я старательно избегал, что было весьма на пользу моей работе. С
великими ухищрениями я сначала уговорил его сыграть партию в бильярд, а потом
вызвал и на разговор. Я понял, что страны фей лучше не касаться. Обо всем
остальном он рассуждал благодушно и охотно и казался таким же, как все, но
стоило завести речь о феях, и он сразу мрачнел: это была явно запретная тема.
Только раз слышал я, как при нем в бильярдной намекнули на его приключения, да и
то это был какой-то батрак, тупой детина, который ему проигрывал. Скелмерсдейл
сделал подряд несколько дуплетов, что по бигнорским понятиям было явлением из
ряда вон выходящим.
- Эй, ты! - буркнул его противник. - Это все твои феи тебе подыгрывают.
Скелмерсдейл уставился на него, швырнул кий на стол и вышел вон из
бильярдной.
- Ну что ты к нему прицепился? - упрекнул задиру какой-то почтенный
старичок, с удовольствием наблюдавший за игрой. Со всех сторон послышалось
неодобрительное ворчание, и самодовольная ухмылка исчезла с лица остряка.
Как было упустить такой случай?
- Что это у вас за шутки насчет страны фей? - спросил я.
- Никакие это не шутки, молодому Скелмерсдейлу не до шуток, - заметил
почтенный старичок, отхлебнув из своего стакана.
А какой-то низенький краснолицый человечек оказался более словоохотливым.
- Да ведь не зря поговаривают, сэр, что феи утащили его к себе под
Олдингтонский Бугор и держали там три недели кряду.
Тут собравшихся словно прорвало. Стоит одной овце сделать шаг, и за ней
потянется все стадо. Скоро я уже знал, хоть и в общих чертах, о приключении
Скелмерсдейла. Раньше, до того как поселиться в Бигноре, он служил в точно такой
же лавчонке в Олдингтон-Корнер, там-то все и произошло. Мне рассказали, что
однажды он отправился на ночь глядя на Олдингтонский Бугор и пропал на три
недели, а когда он вернулся, "манжеты были чисты, как будто только вышел за
порог", а карманы набиты пылью и золой. Возвратился он угрюмый, подавленный,
долго не мог прийти в себя и никак от него нельзя было добиться, где он
пропадал. Одна девушка из Клэптон-хилла, с которой он был помолвлен, старалась у
него все выпытать, но он упорно молчал, да к тому же еще, как она выразилась,
просто "нагонял тоску", и по этим причинам она вскорости ему отказала. А потом
он неосторожно кому-то проговорился, что побывал в стране фей и хочет туда
вернуться, и, когда об этом все узнали и с деревенской бесцеремонностью стали
над ним потешаться, он вдруг взял расчет и сбежал от насмешек и пересудов в
Бигнор. Но что все-таки с ним приключилось в стране фей, этого не знала ни одна
душа. Посетители кабачка плели кто во что горазд - так разбредается во все
стороны стадо без пастуха. Один говорил одно, другой другое. Рассуждали они об
этом чуде с видом критическим и недоверчивым, но было заметно, что на деле они
склонны многому верить. Я счел нужным высказать разумный интерес и вполне
обоснованное сомнение:
- Если страна фей лежит под Олдингтонским Бугром, что же вы ее не отроете?
- Вот и я про это толкую, - подхватил молодой батрак.
- Уж не один брался под тем Бугром копать, не раз принимались, - мрачно
заметил почтенный старичок, - да только вот похвалиться нечем...
Их единодушная, хотя и смутная вера подействовала на меня, я понимал: здесь
что-то кроется, - и это еще больше разжигало мое любопытство, не терпелось
узнать, что же на самом деле произошло. Но рассказать обо всем мог лишь один
человек, сам Скелмерсдейл; и я взялся за многотрудную задачу - нужно было
сгладить первое неблагоприятное впечатление, которое я произвел на него, и
добиться, чтобы он сам, по своей воле заговорил со мной откровенно и не таясь.
Тут свою роль сыграло и то, что я был не простым деревенским жителем. Человек я
по натуре приветливый, работы никакой вроде бы не делаю, ношу твидовые куртки и
брюки гольф, и в Бигноре, естественно, меня сочли за художника, а там, как это
ни странно, художника ставят неизмеримо выше, чем приказчика из бакалейной
лавки.
Скелмерсдейл, как и вообще многие из ему подобных, - изрядный сноб;
вспылив, он сказал мне дерзость, но только когда я вывел его из себя, и сам, я
уверен, потом раскаивался, и я знал, что ему очень льстит, когда все видят, как
мы вместе прогуливаемся по улице. Пришло время, и он довольно охотно согласился
зайти ко мне выпить стаканчик виски и выкурить табачку, и вот тогда-то меня
осенила счастливая догадка: здесь не обошлось без сердечной драмы. Я, зная, как
откровенность располагает к откровенности, рассказал ему пропасть интересных и
поучительнейших случаев из моей жизни, вымышленных и подлинных. И во время
третьего, если не ошибаюсь, визита, после третьей рюмки виски, когда я поведал
ему, присочинив немало чувствительных подробностей, об одном весьма мимолетном
увлечении моей юности, лед был сломан - под влиянием моего рассказа мистер
Скелмерсдейл разоткровенничался.
- И со мной так же вышло, - сказал он. - В Олдингтоне. Это вот и чудно.
Сперва мне было вроде ни к чему, она по мне страдала. А потом стало все
наоборот, да только уж было поздно.
Я удержался от расспросов, последовал еще один намек, и вскоре стало ясно
как день, что ему просто не терпится поговорить о своих приключениях в стране
фей, тех самых, о которых так долго из него нельзя было вытянуть ни слова. Как
видите, моя хитрость удалась: поток откровенных излияний сделал свое дело.
Скелмерсдейл уже не опасался, что я, как все посторонние люди, не поверю ему,
стану над ним насмехаться, теперь он увидел во мне возможного наперсника. Он
томился желанием показать, что и он многое пережил и перечувствовал, и совладать
с собой он был не в силах.
Поначалу он изводил меня намеками, так и подмывало спросить обо всем в упор
и добраться наконец до самой сути, но я опасался поспешностью испортить дело.
Только после того, как мы встретились еще раз-другой и я полностью завоевал его
доверие, я сумел постепенно выведать у него многое, вплоть до мелочей. В
сущности, я выслушал, и не один раз, почти все, что мистер Скелмерсдейл,
рассказчик весьма неважный, вообще способен изложить.
Итак, я подхожу к истории его приключений и буду рассказывать все по
порядку. Случилось ли это в действительности, был ли это сон, игра воображения,
какая-то странная галлюцинация, судить не берусь. Но я ни на минуту не допускаю
мысли, чтобы он мог все это выдумать. Этот человек глубоко и искренне верит, что
все на самом деле произошло именно так, как он рассказывает; он явно не способен
лгать столь последовательно, сочинять такие подробности, ему верят наивные, но и
весьма проницательные деревенские жители, и это - лишнее доказательство его
правдивости. Он верит - и никто пока что не сумел поколебать его веру. Что до
меня, то мне больше нечего сказать в подтверждение рассказа, который я передаю.
Я уже не в том возрасте, когда убеждают или что-то доказывают.
По его словам, он заснул однажды вечером часов в десять на Олдингтонском
Бугре - вполне вероятно, что это случилось в Иванову ночь, а может, неделей
раньше или позже, он над этим не задумывался - был безветренный ясный вечер,
всходила луна. Я не поленился три раза взобраться на этот Бугор после того, как
выведал у мистера Скелмерсдейла его тайну, и однажды пошел туда в летние
сумерки, когда луна только что поднялась и все, наверное, выглядело так же, как
в ту ночь. Юпитер в своем царственном великолепии блистал над взошедшей луной, а
на севере и северо-западе закатное небо зеленело и сияло. Голый и мрачный Бугор
издалека отчетливо вырисовывается на фоне неба, но вокруг на некотором
расстоянии густые заросли кустарника, и, пока я поднимался, бесчисленные
кролики, мелькавшие, как тени, или вовсе невидимые в темноте, выскакивали из
кустов и стремглав пускались наутек. Над самой вершиной - над этим открытым
местом - тонко гудело несметное полчище комаров. Бугор, по-моему, -
искусственное сооружение, могильник какого-нибудь доисторического вождя, и уж,
наверное, никому не удавалось найти лучше места для погребения, откуда бы
открывался такой необъятный простор. Гряда холмов тянется к востоку до
...Закладка в соц.сетях
