Жанр: Научная фантастика
Рассказы
... три шага в сторону. В глубине души я был
уверен, что она распахнется для меня, но тут я подумал, что ведь это может меня
задержать, я опоздаю на свидание, а ведь дело идет о моем самолюбии. Позднее я
пожалел о том, что так торопился, ведь мог же я хотя бы заглянуть в дверь и
помахать рукой своим пантерам.
Но в то время я уже приобрел житейскую мудрость и перестал гоняться за
недостижимым видением. Да, но все же тогда я был очень огорчен...
Потом последовали годы упорного труда, и о двери я и не помышлял. И лишь
недавно я снова вспомнил о ней, и мною овладело непонятное чувство: казалось,
весь мир заволокла какая-то тонкая пелена. Я думал о том, что больше уж никогда
не увижу эту дверь, и меня томила горькая тоска. Возможно, я был слегка
переутомлен, а может быть, уже сказывается возраст: ведь мне скоро сорок. Право,
не знаю. Но вот с некоторых пор я утратил жизнерадостность, которая помогает
бороться и преодолевать все препятствия. И это теперь, когда назревают важные
политические события и надо энергично действовать.
Чудно, не правда ли? Я начинаю уставать от жизни, и все земные радости,
какие выпадают мне на долю, кажутся мне ничтожными.
С некоторых пор я снова испытываю мучительное желание увидеть сад. Да... я
видел его еще три раза.
- Как, сад?
- Нет, дверь. И не вошел.
Уоллес наклонился ко мне через стол, и, когда он заговорил снова, в его
голосе звучала неизбывная тоска.
- Трижды мне представлялась такая возможность. Понимаешь, трижды! Я давал
клятву, что, если когда-нибудь эта дверь окажется предо мной, я войду в нее.
Убегу от всей этой духоты и пыли, от этой блестящей мишуры, от этой
бессмысленной суеты.
Убегу и больше никогда не вернусь. На этот раз я уже непременно останусь
там. Я давал клятву, а когда дверь оказывалась передо мной, не входил.
Три раза в течение одного года я проходил мимо этой двери, но так и не
вошел в нее. Три раза за этот последний год.
Первый раз это случилось в тот вечер, когда произошел резкий раскол при
обсуждении закона о выкупе арендных земель и правительство удержалось у власти
большинством всего трех голосов. Ты помнишь? Никто из наших и, вероятно,
большинство из оппозиции не ожидали, что вопрос будет решаться в тот вечер. И
мнения раскололись, подобно яичной скорлупе.
В тот вечер мы с Хотчкинсом обедали у его двоюродного брата в Бретфорде.
Оба мы были без дам. Нас вызвали по телефону, мы тотчас же помчались в машине
его брата и едва поспели к сроку. По пути мы проехали мимо моей двери в стене,
она казалась совсем призрачной в лунном сиянии. Фары нашей машины бросали на нее
яркие желтые блики, - несомненно, это была она! "Бог мой!" - воскликнул я. "Что
случилось?" - спросил Хотчкинс. "Ничего!" - ответил я.
Момент был упущен.
- Я принес большую жертву, - сказал я организатору нашей партии, войдя в
здание парламента.
- Так и надо! - бросил он на бегу.
Но разве я мог тогда поступить иначе?
Во второй раз это было, когда я спешил к умирающему отцу, чтобы сказать
этому суровому старику последнее "прости". Момент был опять-таки крайне
напряженный.
Но в третий раз было совсем по-другому. Случилось это всего неделю назад. Я
испытываю жгучие угрызения совести, вспоминая об этом. Я был с Гаркером и
Ральфсом. Ты понимаешь, теперь это уже не секрет, что у меня произошел разговор
с Гаркером. Мы обедали у Фробишера, и разговор принял интимный характер. Мое
участие в реорганизуемом кабинете стояло еще под вопросом.
Да, да. Теперь это уже дело решенное. Об этом пока еще не следует говорить,
но у меня нет оснований скрывать это от тебя... Спасибо, спасибо. Но позволь мне
досказать тебе мою историю.
В тот вечер вопрос висел еще в воздухе. Мое положение было крайне
щекотливым. Мне было очень важно получить от Гаркера нужные сведения, но мешало
присутствие Ральфса.
Я из кожи лез, стараясь поддержать легкий, непринужденный разговор, не
имевший прямого отношения к интересующему меня вопросу. Это было необходимо.
Дальнейшее поведение Ральфса доказало, что я был прав, остерегаясь его... Я
знал, что Ральфс распростится с нами, когда мы минуем Кенсингтон-Хайстрит, тут я
и огорошу Гаркера неожиданной откровенностью. Иной раз приходится прибегать к
такого рода уловкам... И вдруг в поле моего зрения на дороге вновь появилась и
белая стена и зеленая дверь...
Разговаривая, мы прошли мимо стены. Шли мы медленно. Как сейчас вижу на
белой стене четкий силуэт Гаркера - низко надвинутый на лоб цилиндр, а под ним
нос, похожий на клюв, и мягкие складки кашне; вслед за его тенью промелькнули на
стене и наши.
Я прошел в каких-нибудь двадцати дюймах от двери. "Что будет, если я
попрощаюсь с ними и войду в эту дверь?" - спросил я себя. Но мне не терпелось
поговорить с Гаркером. Меня осаждал целый рой нерешенных проблем, и я так. и не
ответил на этот вопрос. "Они подумают, что я сошел с ума, - размышлял я.
Предположим, я сейчас скроюсь. Загадочное исчезновение видного политического
деятеля..." Это перетянуло чашу весов, В критический момент мое сознание было
опутано сетью светских условностей и деловых соображений.
Тут Уоллес с грустной улыбкой повернулся ко мне.
- И вот я сижу здесь. Да, здесь, - тихо сказал он. - Я упустил эту
возможность.
Три раза в этом году мне представлялся случай войти в эту дверь, дверь,
ведущую в мир покоя, блаженства, невообразимой красоты и любви, неведомой никому
из живущих на земле. И я отверг это, Редмонд, и все исчезло...
- Откуда ты это знаешь?
- Я знаю, знаю. Что же мне теперь остается? Идти дальше по намеченному
пути, добиваться своей цели, мысль о которой так властно меня удержала, когда
пробил желанный час. Ты говоришь, я добился успеха? Но что таксе успех, которому
все завидуют?
Жалкая, нудная, пустая мишура! Да, успеха я добился.
При этих словах он с силой раздавил грецкий орех, который был зажат в его
большой руке, и протянул его мне:
- Вот он, мой успех!
Послушай, я должен тебе признаться, Редмонд, меня мучает мысль об этой
утрате, за последние два месяца - да, уже добрых десять недель - я почти не
работаю, буквально через силу выполняю самые неотложные свои обязанности. Я не
нахожу себе места. Меня томит глубокая, безысходная печаль. По ночам, когда
меньше риска с кем-нибудь встретиться, я отправляюсь бродить по городу. Хотел бы
я знать... Да, любопытно, что подумают люди, если вдруг узнают, что будущий
министр, представитель самого ответственного департамента, бредет в темноте
один-одинешенек, чуть ли не вслух оплакивая какую-то дверь, какой-то сад...
Передо мной воскресает побледневшее лицо Уоллеса, его глаза с необычайным,
угрюмым блеском. Сегодня вечером я вижу его особенно ясно. Я сижу на диване,
вспоминая его слова, звук его голоса, а вчерашний вечерний выпуск
вестминстерской газеты с извещением о его смерти лежит рядом со мной. Сегодня в
клубе за завтраком только и было разговоров, что о его внезапной кончине.
Его тело нашли вчера рано утром в глубокой яме, близ ВосточноКенсингтонского
вокзала. Это была одна из двух траншей, вырытых в связи с
расширением железнодорожной линии на юг. Для безопасности проходящих по шоссе
людей траншеи были обнесены сколоченным наспех забором, где был прорезан
небольшой дверной проем, куда проходили рабочие. По недосмотру одного из
десятников дверь осталась незапертой, и вот в нее-то и прошел Уоллес.
Я, как в тумане, теряюсь в догадках.
Очевидно, в тот вечер Уоллес прошел весь путь от парламента пешком. Часто
во время последней сессии он шел домой пешком. Я так живо представляю себе его
темную фигуру; глубокой ночью он бредет вдоль безлюдных улиц, поглощенный одной
мыслью, весь уйдя в себя.
Быть может, в бледном свете привокзальных фонарей грубый дощатый забор
показался ему белой стеной? А роковая дверь пробудила в нем заветные
воспоминания?
Да и существовала ли когда-нибудь белая стена и зеленая дверь? Право, не
знаю.
Я передал эту историю так, как мне ее рассказал Уоллес.
Порой мне думается, что Уоллес был жертвой своеобразной галлюцинации,
которая завлекла его в эту дверь, как на грех, оказавшуюся не на запоре. Но я
далеко не убежден, что это было именно так. Я могу показаться вам суеверным,
даже чуточку ненормальным, но я почти уверен, что он действительно обладал
каким-то сверхъестественным даром, что им владело - как бы это сказать? - какоето
неосознанное чувство, внушавшее ему иллюзию стены и двери. как некий
таинственный, непостижимый выход в иной, бесконечно прекрасный мир. Вы скажете,
что в конечном итоге он был обманут? Но так ли это? Здесь мы у порога извечной
тайны, прозреваемой лишь немногими подобными ему ясновидцами, людьми великой
мечты. Все вокруг нас кажется нам таким простым и обыкновенным, мы видим только
ограду и за ней траншею. В свете наших обыденных представлений нам, заурядным
людям, кажется, что Уоллес безрассудно пошел в таивший опасности мрак, навстречу
своей гибели.
Но кто знает, что ему открылось?
Герберт Уэллс. Джимми - пучеглазый бог
-----------------------------------------------------------------------
Herbert Wells. Jimmy Goggles the God (1899). Пер. - И.Воскресенский.
В кн.: "Герберт Уэллс. Собрание сочинений в 15 томах. Том 6".
М., "Правда", 1964.
OCR & spellcheck by HarryFan, 6 March 2001
-----------------------------------------------------------------------
- Не каждому доводилось быть богом, - сказал загорелый мужчина. - А вот
мне пришлось. Со мной всяко бывало.
Я заметил, что говорит он со мной явно свысока.
- Кажется, куда уж больше, верно? - сказал он. И продолжал: - Я из тех,
кто уцелел, когда пошел ко дну "Морской разведчик". Фу ты, пропасть! Как
летит время! Двадцать лет прошло. Вы, верно, и не помните, что это за
"Морской разведчик".
Название как будто знакомое. Я стал припоминать, где и когда я его
слышал. "Морской разведчик"?
- Что-то такое с золотым песком... - начал я неуверенно. - А что
именно...
- Вот-вот, - подхватил он. - Дело было в одном паршивом проливчике...
Зашел он туда случайно, укрыться от пиратов. Это было еще до того, как с
ними покончили. А в тех местах были вулканы какие-то, и всюду, где не
надо, торчали скалы. Неподалеку от Суны много таких мест, там только гляди
да поглядывай, не то враз налетишь на риф. Ну, мы и ахнуть не успели, как
посудина ушла под воду, глубина - двадцать сажен, а на борту золота на
пятьдесят тысяч фунтов, и песка и в слитках.
- Спасся кто-нибудь?
- Трое.
- Да, да, припоминаю, - сказал я. - Там еще велись потом спасательные
работы...
Едва я произнес эти слова, загорелый разразился такой ужасной бранью,
что меня взяла оторопь. Он перешел на более обычные ругательства и вдруг
замолчал.
- Прошу прощения, - сказал он, - но... как услышу про спасательные
работы...
Он наклонился ко мне.
- Я ведь тоже в это ввязался. Хотел заделаться богачом, а заделался
богом. Как вспомню, душа горит...
Это, знаете, не сахар - быть богом, - опять начал он и потом высказал
еще несколько столь же категорических афоризмов, которые, однако, ничего
не объясняли. Наконец он вернулся к своему рассказу.
- Нас было трое: я, один матрос по имени Джекобс и Олвейз - помощник
капитана с "Морского разведчика". Он-то и заварил кашу. Помню, мы плыли в
шлюпке, и он подбросил нам эту мыслишку, всего-то два словечка сказал. Он
был мастак по части всяких таких затей. "На этой посудине, - говорит, -
осталось сорок тысяч фунтов, и уж кто-кто, а я-то точно знаю место, где
она лежит". Ну, дальше уж не требовалось большого ума, чтобы смекнуть, что
к чему. Он и заправлял всем с начала и до конца. Втянул в это дело братьев
Сандерсов - у них была своя шхуна "Гордость Бенин" - и еще купил
водолазный костюм - подержанный, с аппаратом для сжатого воздуха, так что
не надо было нагнетать воздух помпой. Он бы и нырял сам, да не переносил
глубины. А настоящие спасатели мотались где-то у Старр Рейса, за сто
двадцать миль оттуда, и пресерьезно сверялись по карте, которую он
самолично для них состряпал.
И весело же нам было на этой шхуне, скажу я вам! Все плавание мы
балагурили, выпивали и тешили себя самыми радужными надеждами. Дело
казалось нам ясным и простым, это был, как говорят тертые парни, "верняк".
Мы все рассуждали, как там успехи у тех блаженных дураков, у настоящих
спасателей - вышли-то они на два дня раньше нас, - и хохотали до упаду.
Обедали мы все вместе в каюте Сандерсов; занятная получилась команда: все
капитаны и ни одного матроса, - и тут же торчал водолазный скафандр,
дожидался своего часа. Младший Сандерс был парень смешливый, а это чучело
и вправду потешное: огромная круглая башка, выпученные глазища. Сандерс и
устроил из него забаву. Назвал его "Джимми Пучеглазый" и разговаривал с
ним, как с человеко-м. Спрашивал, не женат ли он и как поживает миссис
Пучеглазая и маленькие Пучеглазики. Прямо живот надорвешь. И каждый божий
день все мы пили за здоровье Джимми, отвинчивали один глаз и вливали ему в
нутро стаканчик рому, так что под конец от него уже не резиной воняло, а
несло, как из винной бочки. Веселое было времечко, скажу я вам, мы и не
чуяли, бедолаги, что нас ждет.
Сами понимаете, мы вовсе не собирались пороть горячку и рисковать
понапрасну. Целый день мы осторожно, прощупывая дно, пробирались к
"Морскому разведчику" - он затонул как раз между двух вязких серых
гребней, это были языки лавы, и они круто подымались со дна, чуть что из
воды не торчали. Пришлось остановиться за полмили, чтобы бросить якорь в
безопасном месте, и тут мы разругались: кому остаться на борту? А та
посудина как пошла ко дну, так на том же месте и лежала, даже видно было
верхушку одной мачты. Спорили мы, спорили и всей оравой полезли в лодку. И
я, надев водолазный костюм, ушел под воду. Было это в пятницу утром, едва
только начинало светать.
Вот это было чудо! И сейчас вижу эту картину. Заря чуть занялась, и все
кругом выглядело как-то чудно. Кто не был в тропиках, думает, там все
сплошь ровный берег, да пальмы, да прибой. Как бы не так! В том местечке,
к примеру, ничего похожего не было. Мы-то привыкли: скалы - так уж скалы,
и волна о них бьется. А тут тянутся под водой этакие изогнутые серые
насыпи, будто отвалы железного шлака, а понизу зеленая плесень; кое-где по
хребту машут ветками колючие кусты: вода гладкая, стекло стеклом, и
отсвечивает тускло, как свинец, а в ней застыли огромные водоросли, бурые,
даже красные, и между ними ползает и шныряет разная живая тварь. А дальше,
за этими отвалами, за рвами и котловинами, - гора, и по склонам лес вырос
после пожаров и камнепадов последнего извержения. И на другой стороне тоже
лес, а над ним торчат, будто развалины, будто - как бишь его? - амбатеатр
из черных и рыжих угольев, из лавы этой самой, и посередке, точно в бухте,
плещется море.
Так вот, значит, рассвет едва начинался, и все кругом казалось еще
серым, белесым, и, кроме нас, в проливе не видать ни души. Только за
грядой скал, ближе к открытому морю, стояла на якоре "Гордость Бенни".
Ни души, - повторил он и продолжал не сразу: - Даже не представляю,
откуда они взялись. А мы-то были уверены, что кругом никого нет, и
Сандерс-младший, бедняга, распевал во все горло. Я влез в шкуру Джимми
Пучеглазого, только шлем еще не надел. "Одерживай, - предупредил Олвейз. -
Вот она, мачта". Глянул я одним глазком через планшир и схватился за шлем,
а тут Сандерс-старший круто развернул лодку, и я чуть не вывалился за
борт. Завинтили мне гляделки в шлеме, все в порядке, я закрыл клапан в
поясе, чтобы воздух не поступал и легче было погружаться, и прыгнул в воду
ногами вперед: лестницы-то у нас не было. Лодка закачалась, все, не
отрываясь, смотрели мне вслед, а меня с головой укрыла темнота и водоросли
вокруг мачты. Наверное, даже самый осторожный человек на свете не стал бы
в таком месте никого опасаться. Уж очень пустынно и глухо там было.
Конечно, и то возьмите в расчет - ныряльщик я никакой. И никто из нас
водолазом не был. Сколько пришлось повозиться, пока мы освоились с этим
балахоном, а погружался я в первый раз. Ощущение премерзкое. Уши заложило
- беда! Знаете, бывает: зевнешь или чихнешь - и отдает в ухо, - так вот,
оно похоже, только в десять раз хуже. Башка трещит, вот тут, во лбу, прямо
раскалывается и тяжелая, будто от сильной простуды. Дышать трудно. И под
ложечкой сосет, идешь вниз, а чувство такое, словно наоборот, вверх тебя
подымает, и конца этому нет. И не можешь задрать голову и посмотреть, что
там, над тобой, и что делается с ногами - тоже не видать. И чем глубже,
тем становится темнее, да еще на дне черный ил и пепел. Будто пятишься из
утра обратно в ночь.
Из тьмы, точно привидение, показалась мачта, потом стаи рыб, потом
заколыхался целый лес красных водорослей; бац! - я глухо стукнулся о
палубу "Морского разведчика", и от меня, словно летом рой мух с помойки,
метнулись рыбешки, кормившиеся мертвецами. Я отвернул кран, пустил сжатый
воздух, потому что в скафандре стало душновато и все еще, несмотря на ром,
пахло резиной, и стою, прихожу в себя. Здесь, внизу, было прохладно, и это
помогло мне отдышаться.
Полегчало мне, начал я осматриваться. Удивительное это было зрелище.
Даже свет необыкновенный - будто сумерки, и отдает красным, это из-за
водорослей, они так и вьются лентами по обе стороны корабля. А высоко над
головой свет зеленовато-синий, точно в лунную ночь. Палуба целехонька,
пустая и гладкая, только выломаны две мачты да есть небольшой крен на
правый борт; а нос и корма теряются во тьме кромешной. И не видать ни
одного мертвеца, я подумал: верно, они лежат за бортом в водорослях; но
после нашел скелеты двух человек в пассажирских каютах, там, где их
настигла смерть. Как-то не по себе мне было, стою на палубе и понемногу
все узнаю: вот местечко у поручней, тут я любил покурить в ясную ночь, а
вон в том уголке один малый из Сиднея частенько любезничал со
вдовушкой-пассажиркой. Оба они были не худенькие, а теперь - месяца не
прошло - на них даже детенышу краба нечем поживиться...
Я всегда любил пофилософствовать, вот и потратил добрые пять минут на
эти размышления, а уж потом отправился вниз, где хранилось это треклятое
золото. Поиски оказались делом нескорым, двигался я больше ощупью, тьма -
хоть глаз выколи, только из люка чуть сочился тусклый синий свет. Вокруг
шныряли какие-то твари, одна легонько ткнулась в стекло очков, другая
цапнула меня за ногу. Крабы, наверное... Я поддел ногой кучу какого-то
непонятного хлама, нагнулся и поднял что-то такое все в шишках и шипах.
Что бы вы думали? Позвоночник. Я, правда, не из брезгливых... Мы заранее
до тонкости все обсудили, к тому же Олвейз точно знал, где стоял сундук. Я
нашел его с первого раза. Мне удалось приподнять его за один угол на дюйм,
не больше.
Он внезапно оборвал рассказ.
- Я держал его в руках, понимаете? - сказал он. - Золото! На сорок
тысяч фунтов чистого золота! Я заорал "ура" или вроде того и чуть не оглох
в своем шлеме. Мне уже не хватало воздуха, да и устал я - пробыл под водой
уже минут двадцать пять - и решил, что с меня довольно. Отправился наверх
через тот же люк и только высунул голову над палубой, вижу, страшенный
крабище, как бешеный, прыгнул в сторону и мигом исчез за бортом. Я не на
шутку струхнул. Вылез на палубу, закрыл клапан сзади на шлеме, чтобы
скопился воздух и вынес меня наверх. И замечаю: что-то шлепает над
головой, будто лупят веслом по воде, - но вверх не поглядел. Думал, наши
мне сигналят, что пора подниматься.
И тут мимо меня промелькнуло что-то тяжелое, воткнулось в деревянную
обшивку и дрожит. Я глянул, а это длинный нож - я не раз видал его в руках
Сандерса-младшего. Уронил, думаю, дурак, чуть меня не проткнул, ругаю его
на все корки и начинаю подниматься к свету. Я был уже почти у верхушки
мачты, как вдруг - бац! Что-то на меня свалилось, и чей-то башмак стукнул
меня спереди по шлему. Потом навалилось что-то еще, оно отчаянно билось.
Чувствую: увесистая штука, давит на голову, и вертится, и крутится. Если
бы не башмак, я бы подумал, что это громадный осьминог или вроде того. Но
осьминоги башмаков не носят. Все это случилось в одну минуту. Я
почувствовал, что опять иду ко дну, растопырил руки, чтоб удержаться, но
тут вся эта тяжесть соскользнула с меня и ухнула вниз, а меня подняло
вверх...
Он помолчал.
- Я увидал голое черное плечо, а за ним лицо Сандерса-младшего, шею ему
насквозь проткнуло копье, а изо рта и из раны будто розовый дым клубился в
воде. Так они и ушли вниз, вцепившись друг в друга и кувыркаясь, они уже
не в силах были выпустить друг друга. Еще миг - и я хлопнулся шлемом о
днище негритянского каноэ, чуть голову не расшиб. Негры! Целых два каноэ.
Жутко мне стало. Через борт перевалился Олвейз - в нем торчали сразу
три копья. Вокруг меня в воде бултыхались ноги нескольких чернокожих.
Всего я разглядеть не мог, но сразу понял, что игра кончена, отвернул до
отказа клапан и опять пошел на дно вслед за беднягой Олвейзом, только
пузыри надо мной взвились. Сами понимаете, до чего я был поражен и
напуган. Я пролетел мимо Сандерса-младшего и того негра - они опять
поднимались вверх и еще трепыхались из последних сил, миг - и я опять стою
впотьмах на палубе "Морского разведчика".
Фу ты, пропасть, думаю, попал я в переделку! Негры? Сперва решил, так и
так мне крышка - в воде задохнусь, а вынырну - копьем проткнут. Я не знал
в точности, насколько у меня хватит воздуха, да и не очень-то хотелось
отсиживаться под водой. Жарко мне было и мутило ужасно, да и струсил я до
чертиков. Мы совсем забыли про туземцев, про этих грязных папуасов, будь
они прокляты! Всплывать здесь нет никакого смысла, но что-то делать нужно.
Недолго думая, я перебрался через борт, спрыгнул прямо в водоросли и, как
мог быстро, зашагал прочь в темноте. Только один раз остановился, стал на
колени, задрал голову - чуть в шлеме шею не свернул - и посмотрел вверх.
Вижу, все пронзительно яркое, зелено-голубое, и качаются два каноэ, а
между ними наша лодка, все очень маленькие, издали будто две черточки, а
посередке перекладина. У меня засосало под ложечкой, и еще я подумал,
отчего это они так раскачиваются и зарываются носом...
Это были, пожалуй, самые скверные десять минут в моей жизни - бреду в
темноте, спотыкаюсь, грудь сдавило так, что ребра трещат, словно тебя
заживо в землю закопали, и мутит от страха и дышать уже нечем, только
воняет ромом и резиной. Фу ты, пропасть! Немного погодя я почувствовал,
что дно под ногами вроде как пошло покруче вверх. Скосил глаза, еще раз
посмотрел, не видать ли каноэ и лодку, и иду дальше. Вот уже над головой
воды на фут, не больше; попытался я разглядеть, куда иду, но, понятно,
ничего не увидел, только отражение дна. Рванулся я вперед и будто пробил
головой зеркало. Глаза очутились над водой, вижу: впереди отмель, берег, а
чуть отступя лес. Осмотрелся - ни туземцев, ни нашей шхуны не видать, их
заслонила груда застывшей вздыбленной лавы. По дурости своей я вздумал
бежать в лес. Шлем не снял, только отвернул одно стекло, жадно глотнул
воздух, немного отдышался и зашагал на берег. До чего же воздух показался
мне чистым и вкусным - сказать невозможно!
Конечно, если подметки у тебя свинцовые, в четыре дюйма толщиной, а
голова всунута в медный шар величиной с футбольный мяч и вдобавок ты
пробыл тридцать пять минут под водой, чемпионом по бегу не станешь. Я
бежал, а выходило, что едва тащился, словно пахарь за плугом. Полпути не
прошел и вдруг увидал десятка полтора чернокожих - вышли из лесу, будто
нарочно меня встречать, и рты разинули от изумления.
Стал я как вкопанный и обругал себя последним дураком. Удрать обратно в
воду у меня было столько же надежды, как у перевернутой черепахи. Я только
завернул опять стекло очков, чтоб руки были свободны, и жду. Что мне еще
оставалось?
Однако они не больно спешили, и я смекнул, в чем дело. "Джимми
Пучеглазый, - говорю, - красавчик мой, это они на тебя загляделись". От
пережитых опасностей и от резкой перемены этого окаянного давления я,
видно, был малость не в себе. "Чего уставились? - говорю, словно дикари
могли меня слышать. - Кто я такой, по-вашему? Ну-ну, глазейте, то ли еще
будет!" Завернул выводной клапан и давай травить сжатый воздух из пояса -
раздулся весь, как хвастливая лягушка. Это их совсем ошарашило. Вот
провалиться, ни шагу больше не ступили, а потом один за другим хлоп на
четвереньки. Они никак не могли взять в толк, что это перед ними за
чудище, и оказали мне самый любезный прием, очень это было разумно с их
стороны! Я подумал было потихоньку отступить к воде и удрать, но нет,
пустая затея. Сделай я шаг назад - и они на меня набросятся. С отчаяния я
двинулся к ним по отмели этакой мерной тяжелой поступью - иду и важно
размахиваю толстыми ручищами. А у самого душа в пятках.
Но в трудную минуту что лучше всего выручает - это когда у тебя вид
почудней. Я это и раньше знал и потом приходилось убеждаться. Нам-то с
малолетства известно, что за штука водолазный костюм, нам и не понять,
каково темному дикарю такое увидеть. Одни сразу дали тягу, другие скорей
принялись биться оземь головой. А я все шагаю - важно, не торопясь, вид у
меня дурацкий и хитрый, точь-в-точь водопроводчик, которому ненароком
работы привалило. Ясное дело, они приняли меня за какое-то
сверхъестественное существо.
Потом один вскочил и тычет в меня пальцем, а сам как-то
...Закладка в соц.сетях
