Жанр: Научная фантастика
Рассказы
... весь вихляется,
а остальные таращат глаза то на меня, то на море. "Что-то там стряслось",
- думаю. Повернулся - медленно, важно, чтоб достоинство свое не уронить,
вижу: огибает мыс пара каноэ и тащит на буксире нашу бедную старушку
"Гордость Бенни". Тут я вконец расстроился. Но они, видно, ждали
одобрения, и я неопределенно помахал руками. Потом повернулся и опять
гордо зашагал к лесу. Помнится, я все твердил, как помешанный: "Господи,
пронеси и помилуй! Господи, пронеси и помилуй!" Только круглый дурак,
который сроду не нюхал опасности, позволит себе смеяться над молитвой.
Но эти черномазые вовсе не собирались меня отпускать. Они затеяли
какие-то танцы с поклонами и понемногу оттеснили меня на тропу между
деревьев. Уж не знаю, за кого там они меня принимали, только ясно, что не
за британского подданного, а я на сей раз вовсе не спешил объявлять им
свое подданство.
Если вы незнакомы с обычаями дикарей, может, вы и не поверите, но эти
заблудшие темные души прямиком отвели меня к своему, что ли, капищу и
представили старому черному камню. К тому времени я уже стал понимать, до
чего они темные, и едва только увидал это божество, сразу смекнул, как
себя вести. Я завыл басом "уау-уау", и выл очень долго, и все размахивал
руками, а потом этак медленно, торжественно повалил идола набок и уселся
на него. Мне до смерти хотелось посидеть, водолазный костюм для прогулок в
тропиках - одежда не очень-то подходящая. Ну, а их это совсем доконало, я
видел, у них прямо дух захватило, когда я уселся на их идола, но через
минуту они очухались и принялись во всю мочь мне кланяться.
Вижу я, все оборачивается хорошо, и мне малость полегчало, хоть плечи и
ноги совсем разломило от тяжести.
Одно меня точило: вот вернутся те дикари, что были в каноэ, как-то они
на все это посмотрят? Вдруг они видели меня в лодке, пока я не нырнул, да
еще без шлема? Может, они с ночи следили за нами из засады. Тогда они
будут обо мне другого мнения, чем эти. Мне показалось, я много часов
маялся, ничего хорошего не ожидая. Наконец поднялась суматоха, и я понял,
что они прибыли.
Но они тоже в меня поверили - вся их проклятая деревня поверила. Видно,
я их взял тем, что битых двенадцать часов кряду, не меньше, просидел с
грозным видом, не шевелясь, точно истукан, не хуже, чем эти, знаете,
египетские идолы. Попробовали бы вы, каково это да в такой жаре и вонище!
Я думаю, никому из них и не снилось, что внутри сидит человек. Они решили,
что просто большой кожаный идол вылез из моря и принес им счастье. Но до
чего меня замучила усталость! И жара! И духотища проклятая! До чего воняло
резиной и ромом! Да еще они тут суетятся! Передо мной лежала плоская плита
- обломок лавы, дикари развели на ней смрадный костер и то и дело кидали в
него кровавые куски мяса; сами они, скоты, пировали в сторонке, а что
похуже - сжигали в мою честь. Я уже малость проголодался, но теперь-то я
понимаю, как боги ухитряются обходиться без еды: вокруг них всегда воняет
горелым. Дикари приволокли со шхуны много всякой всячины, и среди прочего
я увидел насос для нагнетания сжатого воздуха, - тут на душе у меня стало
чуточку полегче; потом набежали парни и девушки, целая орава, и завели
вокруг меня бесстыжие пляски. Удивительное дело, каждый народ оказывает
уважение на свой манер. Будь у меня под рукой хороший нож, я бы многих
отправил на тот свет, уж очень они меня взбесили. А я все сидел этак
чинно, как в гостях, ничего лучше придумать не мог. Потом настала ночь, и
в оплетенном прутьями капище стало, на их вкус, слишком темно (дикари,
знаете, боятся темноты), и я начал этак сердито мычать; тогда они
разложили снаружи большие костры и оставили меня одного в темной хижине;
наконец-то я мог без помехи отвернуть стекла очков и собраться с мыслями,
и не надо было ни от кого скрывать, как мне худо. Бог ты мой! До чего мне
было тошно!
Я ослаб и хотел есть, а мысли вертелись и вертелись, точно жук на
булавке, - суеты много, а толку чуть. Никак с места не сдвинешься, все
одно и то же. Жалел я товарищей - они, конечно, были ужасные пьяницы, но
такой участи не заслужили; молодой Сандерс с копьем в глотке так и стоял у
меня перед глазами. И еще я думал о сокровищах, что остались на "Морском
разведчике", - как бы их достать и куда бы запрятать понадежнее, а потом
уехать и снова вернуться за ними. И еще задача: где бы раздобыть
чего-нибудь поесть? Прямо голова кругом шла. Попросить знаками, чтобы меня
накормили, я боялся: будет слишком по-человечьи - и просидел голодный
почти до самого рассвета. К этому времени деревня затихла, и я, не в силах
больше терпеть, вышел из капища и размокал в миске какую-то дрянь вроде
артишоков и немного кислого молока. Остатки я сунул среди других
жертвоприношений, чтобы намекнуть им, какая еда мне по вкусу. А наутро они
пришли поклониться мне, а я сижу, неподвижный и величественный, на их
прежнем боге, в точности как сидел вечером. Прислонился спиной к столбу
посреди хижины и заснул. Вот так я и стал у язычников богом, конечно,
по-настоящему это не бог, а одно богохульство, да ведь не всегда можно
выбирать.
Хвастать не хочу, однако должен признаться: пока я был у этих дикарей
богом, им необыкновенно везло. Особенных заслуг себе приписывать не стану,
но удачу я им принес. Они воевали с другим племенем и победили, и я
получил уйму приношений, от которых мне не было никакого толку; и рыба так
и шла к ним в сети, и сорго на полях уродилось на диво. Они считали, что и
шхуну захватили по моей милости. Недурно для начинающего бога, скажу я
вам. И верьте не верьте, но я пробыл богом у этого дикого племени без
малого четыре месяца.
Ну, а что мне оставалось делать? Но водолазный костюм я все-таки иногда
снимал. Я заставил их соорудить внутри капища конурку вроде алтаря, немало
помучился, пока втолковал им, что от них требуется. Ужасно трудно было
добиться, чтобы они поняли, чего я хочу. Не мог же я ронять свое
достоинство и коверкать их тарабарский язык (даже если б я и умел
разговаривать по-ихнему), и не пристало мне без конца махать руками у них
перед носом. Вот я и стал рисовать на песке картинки, потом присаживался
рядом и гудел, как пароходная сирена. Порой они делали все наоборот. Но
всегда очень старались. И все время я ломал голову, как бы довести до
конца затею с этим треклятым золотом. Каждую ночь перед рассветом я в
полном облачении выходил из капища и отправлялся к проливу взглянуть на то
место, где на дне лежал "Морской разведчик", а однажды в лунную ночь даже
попробовал добраться до него, но водоросли, скалы, темнота - все было
против меня, пришлось отступить. Возвратился, когда солнце поднялось уже
высоко, и вижу - на берегу стоят толпой мои глупые папуасы и молятся:
дескать, морской бог, вернись к нам, пожалуйста. Я столько раз спотыкался
и падал, всплывал и опять уходил под воду, что еле держался на ногах и был
зол, как черт, а тут эти дурни прыгают и скачут от радости... я чуть было
не начал лупить их по башкам всех подряд. Терпеть не могу лишних почестей.
А потом явился миссионер. Чтоб ему провалиться! Дело было за полдень, я
важно восседал в наружной части капища, все на том же старом черном камне.
И вдруг за стеной зашумели, залопотали, а потом слышу голос этого самого
миссионера. "Они молятся пням и камням", - говорил он толмачу, и я мигом
догадался, в чем дело. Пока я отдыхал, одно стекло очков было вывернуто, я
и крикнул, недолго думая: "Пням и камням, говоришь? А ну-ка, иди сюда,
сейчас я разобью твою ослиную башку". За стеной затихли было, опять
залопотали, а потом он входит, как водится, с библией в руках - щуплый,
рыжеватый, в очках, на голове пробковый шлем. Разглядел он меня в полутьме
- круглая медная башка, выпученные глазища - и, смею сказать, малость
оторопел. "Ну, - говорю, - почем ситец идет?" По совести, не люблю я
миссионеров.
Потешался я над этим проповедником. Где уж ему было со мной тягаться!
Спрашивает, кто я такой, а у самого поджилки дрожат. А я отвечаю: если,
мол, хочешь узнать, кто я, читай, что у меня на ногах написано. Он
нагнулся, а толмач, понятно, суеверный, как все чернокожие, подумал, что
это он кланяется мне, - и сам скорей бух мне в ноги! Мои папуасы так и
завыли от восторга, и после этого миссионерам уже нечего было делать в
моей деревне, по крайней мере таким, как этот.
Но я, конечно, свалял дурака, что так от него отделался. Будь у меня
хоть капля ума, я бы сразу рассказал ему про сокровище и взял бы его в
компанию. Он бы, конечно, согласился. Малый ребенок и тот быстро смекнул
бы, что неспроста тут появился скафандр, когда пропал "Морской разведчик".
И вот неделю спустя утром выхожу я из своей хижины и вижу: по проливу
тащится "Материнство", спасательное судно из Старр Рейса, прощупывает дно.
Конец всему, даром только я мучился. Фу ты, пропасть! И взбесился же я!
Стоило сидеть чучелом в этом вонючем балахоне! Четыре месяца!
Загорелый опять прервал свой рассказ и разразился неистовой бранью.
- Подумать только! - снова заговорил он по-человечески. - На сорок
тысяч фунтов золота!
- А тот проповедник потом вернулся? - спросил я.
- Еще бы! Чтоб ему пусто было! Он поклялся моим папуасам, что внутри
ихнего бога сидит человек, и решил им торжественно это доказать. Но
внутри-то ничего не оказалось, опять я его провел. Я терпеть не могу
разные сцены и объяснения, так что поспешил убраться, двинулся по берегу
домой, в Бению: днем скрывался в зарослях, а по ночам таскал в деревнях
чего-нибудь поесть. Единственное оружие - копье. Ни одежды, ни денег.
Ничего. Всего имущества, как говорится, собственная шкура. А в голове так
и сверлит - плакали восемь тысяч фунтов золотом, моя пятая доля...
А дикари задали ему жару, голубчику, - и поделом! Решили, что это он
спугнул их счастье.
ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ СЛУЧАЙ С ГЛАЗАМИ ДЭВИДСОНА
Герберт УЭЛЛС
Временное душевное расстройство Сиднея Дэвидсона, замечательное само по
себе, приобретает еще большее значение, если прислушаться к объяснениям доктора
Уэйда. Оно наводит на мысли о самых причудливых возможностях общения между
людьми в будущем, о том, что можно будет переноситься на несколько минут на
противоположную сторону земного шара и оказываться в поле зрения невидимых нам
глаз в те мгновения, когда мы заняты самыми потаенными делами. Мне пришлось быть
непосредственно свидетелем припадка, случившегося с Дэвидсоном, и я считаю своей
прямой обязанностью изложить свое наблюдение на бумаге.
Говоря, что был ближайшим свидетелем приладка, я имею в виду тот факт, что
я оказался первым на месте происшествия. Случилось это в Гарлоу, в Техническом
колледже, возле самой Хайгетской арки. Дэвидсон был один в большой лаборатории,
я был в малой, там, где весы, и делал кое-какие заметки. Гроза прервала мои
занятия. После одного из самых сильных раскатов грома я услыхал в соседней
комнате звон разбитого стекла. Я бросил писать, оглянулся и прислушался. В
первое мгновение я ничего не слышал. Град оглушительно барабанил по железной
крыше. Потом опять раздался шум и звон стекла, на этот раз уже несомненный. Чтото
тяжелое упало со стола. Я мигом вскочил и открыл дверь в большую лабораторию.
К своему удивлению, я услышал Странный смех и увидел, что Дэвидсон стоит
посреди комнаты, шатаясь, со странным выражением лица. Сначала я подумал, что он
пьян. Он не замечал меня. Он хватался за что-то невидимое, словно отстоявшее на
ярд от его лица; медленно и как бы колеблясь, он протягивал руку и ловил пустое
пространство.
- Куда она девалась? - спрашивал он. Он проводил рукой по лицу, растопырив
пальцы. - Великий Скотт! - воскликнул он. Три-четыре года тому назад была в моде
такая божба.
Он неловко приподнял одну ногу, как будто ноги у него были приклеены к
полу.
- Дэвидсон! - крикнул я. - Что с вами, Дэвидсон?
Он обернулся ко мне и стал искать меня глазами. Он глядел поверх меня, на
меня, направо и налево от меня, но, очевидно, не видел меня.
- Волны! - сказал он. - И какая красивая шхуна! Я готов поклясться, что
слышал голос Беллоуза. Эй! Эй! - вдруг закричал он громко.
Я подумал, что он дурачится. Но тут я увидел на полу у его ног осколки
нашего лучшего электрометра.
- Что с вами, дружище? - спросил я. - Вы разбили электрометр?
- Опять голос Беллоуза, - сказал он. - У меня исчезли руки, но остались
друзья. Что-то насчет электрометров. Беллоуз! Где вы? - И он, пошатываясь,
быстро направился ко мне. - Вот гадость, мягкое, как масло, - сказал он.
Тут он наткнулся на скамью и отпрыгнул. - А вот это совсем не похоже на
масло, - заметил он и остановился, покачиваясь.
Мне стало страшно.
- Дэвидсон! - воскликнул я. - Ради бога, что с вами такое?
Он оглянулся по сторонам.
- Готов держать пари, что это Беллоуз. Полно прятаться, Беллоуз.
Выходите, будьте мужчиной.
Мне пришло в голову, что он, может быть, внезапно ослеп.
Я обошел вокруг стола и дотронулся до его рукава. Никогда не видел я, чтобы
кто-нибудь так вздрагивал! Он отскочил и встал в оборонительную позу. Лицо его
исказилось от ужаса.
- Боже! - воскликнул он. - Что это?
- Это я, Беллоуз. Прошу вас, Дэвидсон, перестаньте!
Когда я ответил ему, он подпрыгнул и поглядел - как бы это выразить? прямо
сквозь меня. Он заговорил не со мной, а с собою:
- Здесь днем на открытом берегу спрятаться негде. - Он с растерянным видом
оглянулся. - Надо бежать! - Он неожиданно повернулся и с размаху налетел на
большой электромагнит - с такой силой, что, как потом обнаружилось, расшиб себе
плечо и челюсть. Он отскочил на шаг и, чуть не плача, воскликнул:
- Что со мной?
Потом замер, побелев от ужаса и весь дрожа. Правой рукой он обхватил левую
в том месте, которое только что ушиб о магнит.
Тут и меня охватило волнение. Я был страшно испуган.
- Дэвидсон, не волнуйтесь, - сказал я.
При звуке моего голоса он встрепенулся, но уже не так тревожно, как в
первый раз. Я повторил свои слова как только мог отчетливо и твердо.
- Беллоуз, это вы? - спросил он.
- Разве вы не видите меня?
Он засмеялся.
- Я не вижу даже самого себя. Черт возьми, куда это нас занесло?
- Мы здесь, - ответил я, - в лаборатории.
- В лаборатории? - машинально повторил он и провел рукой по лбу. - Это
прежде я был в лаборатории. До того, как сверкнула молния... Но черт меня
побери, если я сейчас в лаборатории!.. Что это там за корабль?
- Нет никакого корабля, - ответил я. - Пожалуйста, опомнитесь, дружище!
- Никакого корабля! - повторил он, но, кажется, тотчас же позабыл мои
слова. - Я думаю, - медленно начал он, - что мы оба умерли. Но любопытней всего,
что я чувствую себя так, будто тело все же у меня осталось. Должно быть, к этому
не сразу привыкаешь. Очевидно, старый корабль разбило молнией. Ловко, не правда
ли, Беллоуз?
- Не городите чепуху. Вы целы и невредимы. И ведете себя отвратительно: вот
разбили новый электрометр. Не хотел бы я быть на вашем месте, когда вернется
Бойс.
Он перевел глаза с меня на диаграммы криогидратов.
- Должно быть, я оглох, - сказал он. - Я вижу дым, - значит, палили из
пушки, а я совсем не слыхал выстрела.
Я опять положил руку ему на плечо. На этот раз он отнесся к этому
спокойнее.
- Наши тела стали теперь как бы невидимками, - сказал он. - Но смотрите,
там шлюпка... огибает мыс... В конце концов это очень похоже на прежнюю жизнь.
Только климат другой!
Я стал трясти его за руку.
- Дэвидсон! - закричал я. - Дэвидсон! Проснитесь!
Как раз в эту минуту вошел Бойс. Как только он заговорил, Дэвидсон
воскликнул:
- Старина Бойс! Вы тоже умерли? Вот здорово!
Я поспешил объяснить, что Дэвидсон находится в каком-то сомнамбулическом
трансе. Бойс сразу заинтересовался. Мы делали все, что могли, чтобы вывести его
из этого необычного состояния. Он отвечал на наши вопросы и сам спрашивал, но
его внимание поминутно отвлекалось все теми же видениями какого-то берега и
корабля. Он все толковал о какой-то шлюпке, о шлюпбалках, о парусах, раздуваемых
ветром. Жуткое чувство вызывали у нас его речи в сумрачной лаборатории. Он был
слеп и беспомощен. Пришлось взять его под руки и отвести в комнату к Бойсу.
Покуда Бойс беседовал с ним и терпеливо слушал его бредни о корабле, я прошел по
коридору и пригласил старика Уэйда посмотреть его. Голос нашего декана как будто
отрезвил его, но ненадолго. Дэвидсон спросил, куда девались его руки и почему он
должен передвигаться по пояс в земле. Уэйд долго думал над этим (вы знаете его
манеру сдвигать брови), потом тихонько взял его руку и провел ею по кушетке.
- Вот это кушетка, - сказал Уэйд. - Кушетка в комнате профессора Бойса...
Набита конским волосом.
Дэвидсон погладил кушетку и, подумав, сказал, что руками он ее чувствует
хорошо, но увидеть никак не может.
- Что же вы видите? - спросил Уэйд.
Дэвидсон ответил, что видит только песок и разбитые раковины. Уэйд дал ему
пощупать еще несколько предметов; при этом он описывал их и внимательно наблюдал
за ним.
- Корабль на горизонте, - ни с того ни с сего промолвил Дэвидсон.
- Оставьте корабль, - сказал Уэйд. - Послушайте, Дэвидсон, вы знаете, что
такое галлюцинация?
- Конечно, - сказал Дэвидсон.
- Так имейте в виду: все, что вы видите - галлюцинация.
- Епископ Беркли, - произнес Дэвидсон.
- Послушайте меня, - сказал Уэйд. - Вы целы и невредимы, и вы в комнате
профессора Бойса. Но у вас что-то произошло с глазами. Испортилось зрение.
Вы слышите и осязаете, но не видите... Понятно?
- А мне кажется, что я вижу даже слишком много. - Дэвидсон потер глаза
кулаками и прибавил:
- Ну, еще что?
- Больше ничего. И пусть это вас не беспокоит. Мы с Беллоузом посадим вас в
кэб и отвезем домой.
- Погодите, - Дэвидсон задумался. - Давайте я опять сяду, а вы, будьте
добры, повторите, что только что сказали.
Уэйд охотно исполнил его просьбу. Дэвидсон закрыл глаза и обхватил голову
руками.
- Да, - сказал он, - вы совершенно правы. Вот я закрыл глаза, и вы
совершенно правы. Рядом со мной на кушетке сидите вы и Беллоуз. И я опять в
Англии. И в комнате темно.
Потом он открыл глаза.
- А там солнце всходит, - сказал он, - и корабельные снасти, и волнующееся
море, и летают какие-то птицы. Я никогда не видел так отчетливо. Я на берегу,
сижу по самую шею в песке.
Он наклонил голову и закрыл лицо руками. Потом снова открыл глаза.
- Бурное море и солнце! И все-таки я сижу на диване в комнате Бойса...
Боже мой! Что со мной?
Так началось у Дэвидсона странное поражение глаз, длившееся целые три
недели. Это было хуже всякой слепоты. Он был совершенно беспомощен. Его кормили,
как птенца, одевали, водили за руку. Когда он пробовал двигаться сам, он либо
падал, либо натыкался на стены и двери. Через день он немного освоился со своим
положением; не так волновался, когда слышал наши голоса, не видя нас, и охотно
соглашался, что он дома и Уэйд сказал ему правду.
Моя сестра - она была невестой Дэвидсона - настояла, чтобы ей разрешили
приходить к нему, и часами сидела около него, пока он рассказывал о своей
странной бухте. Он удивительно успокаивался, когда держал ее за руку. Он
рассказал ей, что, когда мы везли его из колледжа домой - он жил в Хэмпстеде, -
ему представлялось, будто мы проезжаем прямо сквозь какой-то песчаный холм; было
совершенно темно, пока он сквозь скалы, деревья и самые крепкие преграды снова
не вышел на поверхность; а когда его повели наверх, в его комнату, у него
закружилась голова и он испытывал безумный страх, что упадет, потому что подъем
по лестнице показался ему восхождением на тридцать или сорок футов над
поверхностью его воображаемого острова. Он беспрестанно твердил, что перебьет
все яйца. В конце концов пришлось перевести его вниз, в приемную отца, и там
уложить на диван.
Он рассказывал, что его остров - довольно глухое и мрачное место и что там
очень мало растительности: только голые скалы да жесткий бурьян.
Остров кишит пингвинами; их так много, что вся земля кажется белой, и это
очень неприятно для глаз. Море часто бушует, раз была даже буря и гроза, и он
лежал на диване и вскрикивал при каждой беззвучной вспышке молнии.
Изредка на берег выбираются котики. Впрочем, это было только в первые дватри
дня. Он говорил, что его очень смешит, что пингвины проходят сквозь него,
как по пустому месту, а он лежит посреди этих птиц, нисколько их не пугая.
Я вспоминаю один любопытный эпизод. Ему очень захотелось курить. Мы
раскурили и дали ему в руки трубку, причем он чуть не выколол себе глаза.
Он не почувствовал никакого вкуса. Я потом заметил, что точно так же бывает
и со мной; не знаю, как другие, но я не получаю удовольствия от курения, если не
вижу дыма.
Но самые странные видения были у него, когда Уэйд распорядился вывезти его
в кресле на свежий воздух. Дэвидсоны взяли напрокат кресло на колесах и
приставили к нему своего приживальщика Уиджери, глухого и упрямого человека. У
этого Уиджери было довольно своеобразное представление о прогулках на свежем
воздухе. Как-то, возвращаясь из ветеринарного госпиталя, моя сестра повстречала
их в Кэмдене, около Кингс-кросса.
Уиджери с довольным видом быстро шагал за креслом, а Дэвидсон, видимо, в
полном отчаянии, безуспешно пытался привлечь к себе его внимание. Он не
удержался и заплакал, когда моя сестра заговорила с ним.
- Дайте мне выбраться из этой проклятой темноты! - взмолился он, сжимая ее
руку. - Мне надо уйти отсюда, или я умру...
Он не мог объяснить, что произошло. Сестра решила сейчас же отвезти его
домой, и как только они стали подниматься на холм по пути к Хэмпстеду, испуг его
прошел. Он сказал, что очень приятно опять видеть звезды, хотя было около
полудня и ярко светило солнце.
- Мне казалось, будто меня с непреодолимой силой вдруг стало уносить в
море, - рассказывал он мне потом. - Сначала это очень испугало меня...
Дело, конечно, было ночью. Это была великолепная ночь.
- Почему же "конечно"? - с удивлением спросил я.
- Конечно, - повторил он. - Когда здесь день, там всегда ночь. Меня несло
прямо в море. Оно было спокойно и блестело в лунном сиянии. Только широкая зыбь
ходила по воде. Она оказалась еще сильней, когда я попал в нее. Сверху море
блестело, как мокрая кожа; Вода вокруг меня поднималась очень медленно - потому
что меня несло вкось, - пока не залила мне глаза.
Потом я совсем погрузился в воду, и у меня было такое чувство, будто эта
кожа лопнула у меня перед глазами и опять срослась. Луна подпрыгнула в небесах и
стала зеленой и смутной; какая-то рыба, слегка поблескивая, суетливо заскользила
вокруг меня, и я увидел какие-то предметы как бы из блестящего стекла и пронесся
сквозь целую чащу водорослей, светившихся маслянистым светом; Так я спускался
вглубь, и луна становилась все более зеленой и темной, а водоросли сияли
пурпурно-красным светом. Все это было очень смутно, таинственно, все как бы
колебалось. И в то же время я отчетливо слышал, как поскрипывает кресло, на
котором меня везут, и мимо проходит народ, и где-то в стороне газетчик
выкрикивает экстренный выпуск "Пэл-Мэл".
Я погружался в воду все глубже и глубже. Вокруг меня все стало черным, как
чернила; ни один луч не проникал в темноту; и только фосфоресцирующие предметы
становились все ярче. Змеистые ветви подводных растений засветились в глубине,
как пламя спиртовых горелок; но немного погодя пропали и они. Рыбы подплывали ко
мне стаями, глядели на меня, разевая рты, и проплывали мимо меня, в меня и
сквозь меня. Я никак не предполагал, что существуют такие странные рыбы. По
бокам у них с обеих сторон были огненные полоски, словно проведенные фосфором.
Какая-то гадина с извивающимися длинными щупальцами пятилась в воде, как рак.
Потом я увидел, как во тьме на меня медленно ползет масса неясного света,
которая вблизи оказалась целым сонмом рыб, шныряющих вокруг какого-то предмета,
опускающегося на дно. Меня несло прямо на них, и в самой середине стаи я увидел
справа распростершийся надо мной обломок разбитой мачты, а потом - опрокинутый
темный корпус корабля и какие-то светящиеся, фосфоресцирующие тела, податливые и
гибкие под напором прожорливой стаи. Тут я и стал стараться привлечь к себе
внимание Уиджери.
Ужас охватил меня. Ух! Мне пришлось бы наехать прямо на эти
полуобглоданные... если бы ваша сестра вовремя не подошла ко мне...
Беллоуз, они были проедены насквозь и... Ну, да все равно. Ах, это было
ужасно!
Три недели находился Дэвидсон в этом странном состоянии. Все это время взор
его был обращен к тому, что мы сперва считали плодом его фантазии. Он был слеп
ко всему окружающему. Но вот однажды - это было во вторник - я пришел к нему и
встретил в передней его отца.
- Он уже видит свой палец, Беллоуз! - в восторге сообщил мне старик,
надевая пальто, и слезы показались у него на глазах. - Есть надежда на
выздоровление.
Я бросился к Дэвидсону. Он держал перед глазами книжку и слабо смеялся.
- Вот чудеса! - сказал он. - Что-то похожее на пятно. - И он показал
пальцем. - Я по-прежнему на скалах; пингвины по-прежнему ковыляют и возятся
вокруг; по временам появляется даже кит, и только темнота мешает мне разглядеть
его как следует. Но положите что-нибудь вот сюда, и я увижу - плохо, неясно,
какими-то клочками, но все-таки увижу, - правда, не предмет, но бледную тень
предмета. Я заметил это сегодня утром, когда меня одевали. Как будто в этом
фантастическом мире образовалась дыра. Вот, положите свою руку рядом с моей.
Нет, не сюда. Ну, конечно, я вижу ее. Ваш большой палец и край манжеты. Ваша
рука встала на темнеющем небе, как привидение; и тут же, везде нее, какое-то
созвездие в форме креста.
С этого дня Дэвидсон начал выздоравливать. О перемене в своем
...Закладка в соц.сетях
