Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...ись его
пчелами.
Когда я вышел на улицу, моя свита все еще ждала меня, причем толпа явно
увеличилась. Обойдя стороной Параморз, заглянул в гостиницу "Бык и лошади" - без
особой надобности, просто так, ради стаканчика лимонада. Все говорили о моем
аэроплане. Стоило мне появиться на пороге зала, как посетители на мгновение
умолкли, а затем градом посыпались вопросы.
Я особо подчеркиваю это, так как очень скоро мне пришлось убедиться, что
приливы и отливы популярности относятся к разряду самых необъяснимых и
изменчивых явлений на свете.
Особенно вспоминается, как старина Чизмен, колбасник, свиней которого потом
я задавил, все снова и снова повторял тоном полного удовлетворения:
- ПОДНЯТЬСЯ тебе не составит никакого труда. ВЗЛЕТЕТЬ будет нетрудно.
При этом он подмигивал и кивал головой другим почтенным лавочникам,
собравшимся там.
ВЗЛЕТЕТЬ НЕ СОСТАВИЛО ТРУДА. "Большой Жаворонок" легко оторвался от земли.
Стоило мотору позади меня взреветь, а пропеллеру начать вращаться, как - хлоп,
хлоп - аппарат несколько раз оттолкнулся от земли, полозья повисли под передними
колесами, и мы быстро понеслись над лужайкой в сторону живой изгороди,
окружавшей дом священника. Мой аппарат двигался вперед и вверх как-то
волнообразно: так колышется при ходьбе дородная, но очень темпераментная дама.
На пороге нашей веранды я мельком увидел мою храбрую маленькую маму,
пытавшуюся сдержать слезы и полную гордости за сына. Рядом стояли обе служанки и
старина Снайп. Потом я разом сосредоточил все внимание на штурвале, так как мне
не хотелось повиснуть на грушах в саду священника.
Взлетев, я ощутил легчайшее вздрагивание аэроплана. Показалось, будто я
услышал звучный удар по нашему новенькому предупредительному щиту, гласившему:
"Нарушители будут привлечены к ответственности!"
Увидел, как при моем оглушающе громком приближении толпа на проселке между
живыми изгородями заметалась и бросилась врассыпную. Только после полета, когда
все кончилось, я понял, до чего додумался этот идиот из идиотов Снортикомб. Он
явно вбил себе в голову, что крылатому чудовищу нужна привязь - иначе объяснить
ход его рассуждений я не берусь, - и, прикрепив к концам крыльев по канату
длиной в дюжину ярдов, он надежно прикрепил аэроплан к двум железным стойкам, на
которые обычно натягивали сетку для игры в бадминтон. "Жаворонок" без труда
выдернул эти колья. Теперь они волочились за аэропланом, плясали, подскакивали и
буквально кидались на все, что оказывалось на их пути, нанося жестокие удары.
Мне рассказали, что на проселке сильнее всего досталось бедняге Темплкому -
лысая голова старика получила крепкий подзатыльник. Вслед за этим мы
расколошматили парники для огурцов у священника, лишили жизни его попугая,
вышибли верхнюю раму в окне кабинета и чудом не стукнули служанку, когда она
высунулась из окна второго этажа. Разумеется, в то время я ничего не знал о
своих художествах - это происходило намного ниже плоскости полета. Я старался
обогнуть дом священника и все-таки чуть не задел красивое строение, а потом
молил бога, чтобы не коснуться груш в дальнем конце сада. И это мне удалось
(листья и мелкие ветки, которые полетели во все стороны от соприкосновения с
полозьями, не в счет).
Хвала всевышнему за прочные цилиндры мотора!
Потом некоторое время я летел, не касаясь земли.
Пилотировать аэроплан оказалось намного труднее, чем представлялось: мотор
оглушительно ревел, а штурвал вел себя как живое существо - он упрямо
сопротивлялся намерениям человека. Мне все же удалось направить аппарат в
сторону рыночной площади. Пророкотали над овощной лавкой Станта - железные колья
прошлись по постройке с тыла, весело пересчитали черепицу на крыше и обрушили
лавину битого кирпича от разрушенной трубы на тротуар, полный прохожих. Затем
аппарат резко клюнул носом - кажется, одному из железных кольев вздумалось
этаким якорем на миг уцепиться за стропила крыши Станта, - и мне стоило большого
труда проскочить мимо конюшни при гостинице "Бык и лошади".
Признаюсь, конюшню я все-таки задел. Подобные лыжам полозья для приземления
скользнули по коньку крыши, а левое крыло погнулось о верх дымовой трубы,
неуклюже попыталось отцепиться и повредилось еще сильнее.
Позже мне говорили, что увлекаемые аэропланом колья просвистели над полной
народа рыночной площадью дьявольски коварным образом, так как аэроплан сперва
клюнул носом, а затем резко подскочил вверх. Делаю оговорку: эта часть
повествования явно грешит преувеличениями. Никого не убило. С того момента,
когда я появился над лавкой Станта, а затем соскользнул с крыши конюшни, чтобы
пересчитать стекла теплиц Лаптона, прошло всего-то полминуты. Если бы люди
проявили разумную осторожность, а не глазели на меня, никто бы не пострадал.
Неужели мне следовало разъяснять всем и каждому, что их может трахнуть железной
дубиной, которая решила сопровождать аэроплан. Вот уж кому действительно
следовало бы предупредить народ, так это идиоту Снортикомбу. Непредвиденное
повреждение левого крыла, а также появившиеся перебои в работе одного из
цилиндров - рокот мотора стал тревожно-прерывистым - требовали всего моего
внимания без остатка.
Пожалуй, я повинен в том, что сбросил старину Дадни с империала
станционного омнибуса, но не имею никакого отношения к последовавшим затем
маневрам омнибуса, который после галопа среди рыночных палаток врезался в
витрину магазина Чизмена. Не могу же я, право, отвечать за невоспитанную толпу
бездельников, которой вздумалось обратиться в паническое бегство по небрежно
расставленной на земле глиняной посуде и опрокинуть прилавок, за которым
торговали маслом. Меня просто сделали козлом отпущения.
Я бы не сказал, что на парники Лаптона мы упали или проехались по ним. Нет.
Если уж быть точным, то здесь к месту только слово "срикошетировать". Да, только
этот глагол.
Было очень странно чувствовать, как тебя несет крупное, способное держаться
в воздухе сооружение, которое, по сути дела, составило с тобой единое целое, и,
хотя ты изо всех сил стараешься управлять полетом, то подскакивает, то с хрустом
падает на крышу очередной теплицы. Наконец, после пятой или шестой атаки я
вздохнул с радостным облегчением: мы стали набирать высоту!
Все неприятное мгновенно забылось. Сомнения в том, создан ли "Большой
Жаворонок" для полета, рассеялись. Он мог летать, и еще как!
Мы уже пророкотали над стеной в конце участка, а позади чертовы колья все
еще лупили по чему попало. На лугу Чизмена я не причинил вреда никому и ничему,
разве что колом ударило корову. (На следующий день она сдохла.) Затем я начал
медленно, но неуклонно набирать высоту и, ощутив, что аппарат послушен моей
воле, заложил вираж над свинарниками Чизмена, горя желанием еще раз показать
Минтончестеру, на что я способен.
Я собирался подняться по спирали выше строений и деревьев, а затем описать
несколько кругов вокруг церковного шпиля. До этого момента я был так поглощен
нырками и рывками чудовища, которое пилотировал, что почти не обращал внимания
на происходящее на земле. Теперь же мне удалось рассмотреть, как небольшая толпа
во главе с Лаптоном устремилась наискосок по лугу Чизмена. В руках Лаптона
грозно сверкали навозные вилы. "Хм! Какого невидимку они преследуют?"
Все выше и выше, рокоча и покачиваясь.
Я бросил взгляд вдоль Гай-стрит и увидел ужасающий разгром, постигший
рыночную площадь. Тогда я еще не связывал этот жуткий ералаш с моим полетом.
Только сотрясение от сильного удара о флюгер выключило мотор "Жаворонка". Я
так никогда и не понял, как меня угораздило стукнуться о несчастную вертушку:
может быть, надежному управлению аппаратом мешало левое крыло, погнутое о крышу
дома Станта? Так или иначе, но я ударил по этому уродливому украшению, повредил
его и в течение нескольких долгих секунд казалось, что в следующий момент
аэроплан рухнет на рыночную площадь. Я все-таки удержал аппарат в воздухе
нечеловеческим усилием. (Люди, которых я не раздавил, могли бы пролить за это
хоть слезинку благодарности.) Пронесся, цепляясь за макушки деревьев Уитикомба,
вздохнул с облегчением и... понял, что мотор останавливается. Времени на выбор
места для приземления уже не было, возможности свернуть тоже. Разве я виноват,
что добрая четверть жителей Минтончестера заполнила луг Чизмена? Этот луг давал
единственный шанс приземлиться, а не грохнуться. Я воспользовался им, круто
пошел на снижение и проделал все от меня зависящее. Возможно, я сбил нескольких
человек. Что поделаешь: прогресс не обходится без жертв!
Да, да, и мне пришлось убить его хрюшек. Вопрос стоял так: либо я сажаю
аппарат на пасущихся свиней и сокращаю длину пробега по земле, либо, перелетев
их, с разгона врезаюсь в свинарники из гофрированного железа. От меня осталось
бы мокрое место, а у всех свинок конец известен и неизбежен.
Мы остановились. Я с усилием поднялся во весь рост и оглянулся.
Мгновенно стало ясно, что в порыве черной неблагодарности Минтончестер
собирается прикарманить мои скромные лавры организатора Дня Авиации.
Воздух звенел от визга двух свиней, которых подмял аппарат, и негодующих
криков зевак. Ближе всех ко мне был Лаптон. Он крепко сжимал вилы с очевидным
намерением всадить их мне в живот. В момент опасности я никогда не теряю головы
и соображаю очень быстро.
Пулей выскочил я из бедного "Жаворонка", промчался через свинарник, пересек
сад Фробишера, перемахнул через стену двора коттеджей Хинкса и оказался внутри
полицейского участка с черного хода раньше, чем кому-либо удалось приблизиться
ко мне ближе пятидесяти футов.
- Привет! - сказал инспектор Нэнтон. - Угробил свою колымагу?
- Нет. Но людей, кажется, что-то разозлило. Я хочу... Заприте меня в
камеру...
Две недели, целые две недели мне не давали приблизиться к собственной
машине. Когда первое возбуждение немного спало, я покинул гостеприимный
полицейский участок и отправился домой, причем красться пришлось окружным путем
- по Лав-лейн и Чарту, - только чтобы не дать повода к новой вспышке активности
сограждан. Разумеется, я нашел матушку в страшном негодовании от того, как со
мной обошлись.
И вот, представьте себе, я оказался на осадном положении в комнатах второго
этажа, а мой крепыш - "Большой Жаворонок" - виднелся на поле Чизмена, причем
любой мог разгуливать вокруг него и пялиться на диковинку, любой, но не я!
Чизмен носился с теорией, что он захватил этот аппарат. Однажды ночью поднялся
сильный ветер и швырнул моего любимца через изгородь - снова на парники
Лаптона...
После этого Лаптон прислал нам глупейшую записку. В ней говорилось, что,
если мы не уберем аэроплан, то в возмещение убытков он его продаст. Далее
следовала длинная тирада о причиненном ущербе; был упомянут и его поверенный.
Матушка поспешила в Апнортон Корнер, где обратилась к Клампсу ("Доставка
мебели"). Молодцы из конторы раздобыли фуру для возки бревен, и к тому времени,
когда эта громоздкая телега прибыла на место, настроение общественности уже
смягчилось до такой степени, что я смог лично руководить перевозкой.
Аэроплан распластался на руинах агротехнических новшеств Лаптона как
крупный мотылек, почти невредимый, если не считать нескольких дыр, погнутых
стоек и подкосов левого крыла, а также сломанного полоза. Но аппарат был
забрызган кровью свиней и выглядел очень непривлекательно.
Я сразу же бросился к мотору, и к прибытию фуры двигатель работал, как
полагается.
Торжественное шествие домой вернуло мне некоторую популярность. С помощью
толпы мужчин "Большого Жаворонка" водрузили на телегу. Для большей устойчивости
аппарата я расположился в кресле пилота, и разномастная упряжка из семи лошадей
потащила аэроплан к нашему дому.
Когда мы тронулись, было около часу дня, и сбежавшиеся ребятишки
приветствовали сей торжественный момент дружным смехом и залпом насмешек. Мы не
могли проехать по Пукс-лейн - узкой улочке, окруженной высокими стенами, мимо
дома священника и направились окольным путем по лугу Чизмена, в сторону СтоуксУэйст
и общинного выгона.
Конечно, было весьма неосмотрительно поступить так, как я поступил (теперьто
я это понимаю), но учтите: я возвышался на триумфальной колеснице, кругом
волновалось море голов, все это возбуждало. Упоение славой!.. Поверьте, я
собирался всего лишь приветственно рокотнуть мотором, а меня подняло в воздух.
Вр-р-р-р!! Как будто что-то взорвалось, и вот тебе на - "Жаворонок" уже
оторвался от повозки и ринулся над пастбищем во второй полет.
- Боже!
Я решил набрать небольшую высоту, развернуться и посадить аппарат на
лужайке за нашим коттеджем. Увы! Первые аэропланы были очень своевольными
созданиями.
Впрочем, приземлиться в саду священника было вовсе не дурной идеей; именно
так мы и поступили. Можно ли винить меня за то, что на лужайке в этот момент
завтракало все семейство священника с приглашенными к ним друзьями. Им просто не
хотелось выбегать на улицу, когда "Большой Жаворонок" следовал домой; они заняли
удобное место заранее. Этот ленч был задуман как скромное торжество. Они
собирались позлорадствовать над каждой подробностью моего позорного возвращения.
Это ясно из того, где именно накрыли стол. При чем тут я, если судьбе вздумалось
сделать наш обратный путь менее унизительным и она швырнула меня на их головы?
В тарелках дымился суп. Полагаю, что меня собравшаяся компания оставила на
сладкое.
До сих пор не могу понять, как я не убил священника. Передняя кромка левого
крыла зацепила его под подбородок и пронесла в таком положении - спиной вперед -
ярдов десять. Его шейные позвонки, вероятно, были из стали; но даже если это и
так, поразительно, что ему не оторвало голову. Может быть, он держался за чтонибудь
снизу?
Только не могу себе представить за что. Очевидно, мое изумление при виде
его лица с выпученными глазами виной тому, что я врезался в веранду. Но как тут
было не разинуть рот?
Все всмятку... Веранда под слоем зеленой краски, должно быть, была
трухлявой. Так это или нет, но она сама, вьющиеся розы, черепица кровли - все
оказалось поломано, порвано, перебито и рухнуло, как театральная декорация, а
мотор, половина аэроплана и я - через огромное двустворчатое окно-дверь -
приземлились в гостиной. Нам здорово повезло, что окно было распахнуто. Нет
ничего неприятнее ранений от тонкого оконного стекла, если случится пролететь
сквозь него; мне следовало это знать. На мою голову сразу обрушился жуткий
ливень нравоучений и упреков - хорошо еще, что священник был выведен из строя.
Ах, эти глубокие и высокопарные сентенции! Однако, может быть, они и смягчили
несколько накал страстей?..
"Большому Жаворонку", моему первому аэроплану, пришел конец.
Никогда, даже мысленно, я не пытался вернуть его; мне просто не хватило
решительности...
Потом разразилась буря!
Идея, вероятно, заключалась в том, чтобы заставить маму и меня уплатить за
все, что когда-либо обрушилось или сломалось в Минтончестере с самого сотворения
мира. Да что там, нам следовало раскошелиться за каждое животное, которое
внезапно подохло на памяти старейшего из жителей городка. Тариф был под стать
претензиям.
Коровы оценивались в двадцать-тридцать фунтов стерлингов и выше; свиньи шли
по фунту за каждую, без скидки за убиение разом нескольких животных; веранды,
эти жалкие пристройки, оценивались неизменно не менее сорока пяти гиней.
Обеденные сервизы тоже были в цене, так же как черепица и всякого рода
строительные работы. Представлялось, что некоторые жители Минтончестера
вообразили, что над городком забрезжила заря процветания, ограниченного
фактически только нашей платежеспособностью. Священник попытался было прибегнуть
к устаревшей форме шантажа, угрожая распродажей для покрытия убытков, но я
смиренно согласился: "Распродавайте..."
Я ссылался на дефектный мотор, на роковое стечение обстоятельств, лез из
кожи вон, чтобы свалить вину на фирму с Блэкфрэйрс-роуд, и в виде дополнительной
меры безопасности представил документ о несостоятельности. Благодаря моей
матушке я не владел никаким имуществом, кроме двух мотоциклетов (злодеи
конфисковали их!), темной комнаты для занятий фотографией и уймы книг в
переплетах - по аэронавтике и о прогрессе вообще. Матушка, конечно, не была
виновата.
Она не имела к случившемуся никакого отношения.
Так вот, несмотря на все, неприятности навалились лавиной. Стоило мне
появиться на улице, как всякий сброд вроде школяров, мальчишек, прислуживавших
игрокам в гольф, и неуклюжих подростков выкрикивал мне вслед обидные слова;
глупцы, подобные старику Лаптону, не соображавшие, что человек не может оплатить
то, чего он не получал, грозили мне физической расправой; меня изводили жены
разных джентльменов, считавших, что их мужьям следовало отдохнуть от трудов
праведных на законном основании, то есть из-за телесных повреждений; меня
засыпали целым ворохом идиотских судебных повесток с перечислением целой кучи
фантастических преступлений, таких, например, как злостное членовредительство и
человекоубийство, преднамеренное нанесение убытков и нарушение чужого права
владения. Оставался один выход - бежать из Минтончестера, уехать в Италию и
оставить бедную маленькую матушку укрощать человеческие страсти в свойственной
ей твердой и сдержанной манере. Должен признаться, она проявила исключительную
твердость. Не женщина, а кремень!
Как бы то ни было, минтончестерцы не очень-то поживились за ее счет, но ей
все-таки пришлось распрощаться с уютным домиком в Минтончестере и присоединиться
ко мне в Арозе, несмотря на ее отвращение к итальянской кухне. По приезде она
обнаружила, что и тут я уже успел стать в некотором роде знаменитостью, так как
за три дня мне удалось свалиться в три разные горные расселины, чем я,
несомненно, установил рекорд. Но это уже совсем другая история.
Полагаю, что от старта до финиша эпопея с первым аэропланом обошлась моей
матушке в девять сотен фунтов с хвостиком. Если бы я не вмешивался, а она
упорствовала в своем первоначальном намерении покрыть все убытки, это стоило бы
ей около трех тысяч...
Но пережитое стоило того, да, стоило. Как бы мне хотелось пройти через это
все заново! Знаю, не один старый чудак вроде меня сидит сейчас у камина и
вздыхает о безвозвратно ушедшем счастливом времечке, полном приключений, когда
любой отважный мужчина был волен летать и ходить куда угодно и рушить что
угодно, а потом хладнокровно подсчитывать убытки и размышлять, что ему за это
будет.
Герберт Уэллс. В бездне
-----------------------------------------------------------------------
Herbert Wells. In the Abyss (1896). Пер. - З.Бобырь.
В кн.: "Герберт Уэллс. Собрание сочинений в 15 томах. Том 2".
М., "Правда", 1964.
OCR & spellcheck by HarryFan, 6 March 2001
-----------------------------------------------------------------------
Лейтенант стоял перед стальным шаром и жевал сосновую щепочку.
- Что вы думаете об этом, Стивенс? - спросил он.
- Это, пожалуй, идея, - протянул Стивенс далеко не уверенным тоном.
- По-моему, шар должен расплющиться в лепешку, - сказал лейтенант.
- Он, кажется, рассчитал все довольно точно, - произнес Стивенс все еще
бесстрастно.
- Но подумайте об атмосферном давлении, - продолжал лейтенант. - На
поверхности воды оно не слишком велико: четырнадцать футов на квадратный
дюйм; на глубине тридцати футов - вдвое больше; на глубине шестидесяти -
втрое; на глубине девяноста - вчетверо; на глубине девятисот - в сорок
раз; на глубине пяти тысяч трехсот, то есть мили, это будет двести сорок
раз по четырнадцати футов; значит - сейчас подсчитаем, - тридцать
английских центнеров, или полторы тонны, Стивенс; полторы тонны на
квадратный дюйм! А глубина океана здесь, где он хочет спускаться, пять
миль. Это значит - семь с половиной тонн.
- Звучит страшно, - произнес Стивенс, - но это на диво толстая сталь.
Лейтенант не ответил и снова взялся за свою щепочку. Предметом их
беседы был огромный стальной шар, около девяти футов в диаметре, похожий
на ядро какой-нибудь титанической пушки. Он был заботливо установлен в
огромном гнезде, сделанном в корпусе корабля, а гигантские перекладины, по
которым его должны были спустить за борт, возбуждали любопытство всех
заправских моряков, каким довелось увидеть его между Лондонским портом и
тропиком Козерога. В двух местах в стальной стенке шара, один под другим,
были прорезаны круглые люки со стеклами чудовищной толщины, и одно из них,
вставленное в прочную стальную раму, было завинчено не до конца. В то утро
оба моряка впервые заглянули в шар. Он был весь выстлан внутри
наполненными воздухом подушками, между которыми находились кнопки для
управления несложным механизмом. Мягкой обивкой было покрыто все, даже
аппарат Майерса, который должен был поглощать углекислоту и снабжать
кислородом человека, когда он влезет через люк внутрь шара и люк будет
завинчен. Внутренняя поверхность шара была обита столь тщательно, что им
можно было бы выстрелить из пушки без малейшего риска для находящегося
внутри человека. И эти предосторожности были необходимы, так как вскоре в
него должен был влезть человек, и тогда люки накрепко завинтят, шар
спустят за борт, и он начнет погружаться все глубже и глубже, на глубину
пяти миль, как и сказал лейтенант. Эта мысль не давала ему покоя, за
столом он только об этом и говорил и успел всем надоесть. Пользуясь тем,
что Стивенс - новый человек на корабле, он снова и снова возвращался к
этой теме.
- Мне кажется, - заявил лейтенант, - что это стекло попросту прогнется
внутрь, выпятится и лопнет под таким давлением. Дабрэ добивался того, что
под большим давлением горные породы становились текучими, как вода. И
попомните мои слова...
- Если стекло лопнет, - спросил Стивенс, - что тогда?
- Вода ворвется в шар, как струя расплавленного железа. Приходилось ли
вам когда-нибудь испытывать на себе действие водяной струи, которую
подвергли большому давлению? Она бьет, как пуля. Она расплющит его. Она
хлынет ему в горло и в легкие, ударит ему в уши...
- Какое у вас богатое воображение! - перебил его Стивенс, ярко
представивший себе всю картину.
- Это просто описание того, что неизбежно должно произойти, - возразил
лейтенант.
- Ну, а шар?
- Шар выпустит несколько пузырьков и преспокойно уляжется на веки
вечные на илистом дне, и в нем будет бедный Эльстед, размазанный по своим
лопнувшим подушкам, как масло по хлебу. - Он повторил эту фразу, словно
она очень понравилась ему. - Как масло по хлебу.
- Любуетесь игрушкой? - раздался чей-то голос. Позади них стоял
Эльстед, одетый с иголочки, в белом костюме, с папиросой в зубах; глаза
его улыбались из-под широкополой шляпы. - Что это вы там говорили насчет
хлеба с маслом, Уэйбридж? Ворчите, как всегда, на слишком низкие оклады
морских офицеров? Ну, теперь еще несколько часов, и я отправляюсь в путь.
Сегодня нужно установить тали. Это чистое небо и легкая зыбь - как раз то,
что нужно, чтобы сбросить за борт десяток тонн свинца и железа, не правда
ли?
- Для вас это не так уж важно, - заметил Уэйбридж.
- Конечно. На глубине семидесяти - восьмидесяти футов, а я там буду
секунд через десять, вода совершенно неподвижна, хотя бы наверху ветер
охрип от воя и волны вздымались к облакам. Нет. Там, внизу...
Он двинулся к борту, и оба его собеседника последовали за ним. Все трое
облокотились о поручни и стали пристально глядеть в желто-зеленую воду.
- ...покой, - докончил свою мысль Эльстед.
Через некоторое время Уэйбридж спросил:
- Вы абсолютно уверены, что часовой механизм будет исправно работать?
- Я его испытывал тридцать раз, - ответил Эльстед. - Он обязан исправно
работать.
- Ну, а если не будет?
- Почему же не будет?
- А я, - сказал Уэйбридж, - не согласился бы спуститься в этой
проклятой махине, дайте мне хоть двадцать тысяч фунтов.
- Вы, я вижу, шутник, - проговорил Эльстед и невозмутимо плюнул за
борт.
- Мне еще не совсем ясно, как вы будете управлять этой штукой, - сказал
Стивенс.
- Первым делом я влезу в шар, и люк завинтят, - ответил Эльстед. - И
когда я трижды включу и выключу свет, чтобы показать, что все в порядке,
меня поднимут над кормой вот этим краном. Под шаром, как видите, Находятся
большие свинцовые грузила, и на верхнем - вал, на нем намотано шестьсот
футов прочного каната; это все, чем грузила соединяются с шаром, если не
считать талей, которые будут перерезаны, когда шар спустят. Мы предпочли
канат проволочному кабелю, так как его легче обрезать и он лучше
всплывает, а это весьма важно, как вы увидите. В каждом из этих свинцовых
грузил есть отверстие, и сквозь него пропущена железная штанга,
выступающая с обеих сторон на шесть футов. Если по этой штанге ударить
снизу, она толкнет рычаг и приведет в движение часовой механизм рядом с
валом, на который намотан канат. Очень хорошо. Вся эта штука медленно
спущена на воду, и тали перерезаны. Шар плывет, потому что он наполнен
воздухом и, следовательно, легче воды, но свинцовые грузила падают прямо
вниз, и канат разматывается. Когда он весь размотается, шар тоже начнет
погружаться, притягиваемый канатом.
- Но зачем нужен канат? - спросил Стивенс. - Почему не прикрепить
грузила прямо к шару?
- Чтобы он не разбился там, внизу. Ведь он будет опускаться все быстрее
и наконец достигнет ужасающей скорости. Не будь каната, он разлетелся бы
вдребезги, ударившись о дно. Но грузила упадут на дно первыми, и тотчас же
скажется плавучесть шара. Он будет погружаться все медленней, потом
остановится, а затем снова начнет всплывать. Тогда-то и заработает часовой
механизм. Как только грузила стукнутся о дно океана, штанга получит толчок
снизу и пустит в ход часовой механизм, и канат начнет снова наматываться
на вал. Меня притянет к м
...Закладка в соц.сетях
