Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...ы ответственный пост и почти наверняка вошел бы в состав нового кабинета. В
школе он всегда без малейшего усилия шел впереди меня, это получалось как-то
само собой.
Почти все школьные годы мы провели вместе в Сент-Ателстенском колледже в
Восточном Кенсингтоне. Он поступил в колледж с теми же знаниями, что и я, а
окончил его, значительно опередив меня, вызывая удивление своей блестящей
эрудицией и талантливыми выступлениями, хотя я и сам, кажется, учился недурно. В
школе я впервые услыхал об этой "двери в стене", о которой вторично мне довелось
услышать всего за месяц до смерти Уоллеса.
Теперь я совершенно уверен, что, во всяком случае для него, эта "дверь в
стене" была настоящей дверью в реальной стене и вела к вечным реальным
ценностям.
Это вошло в его жизнь очень рано, когда он был еще ребенком пяти-шести лет.
Я помню, как он, очень серьезно и неторопливо размышляя вслух, приоткрыл
мне свою тайну и, казалось, старался точно установить, когда именно это с ним
произошло.
- Я увидел перед собой, - говорил он, - ползучий дикий виноград, ярко
освещенный полуденным солнцем, темно-красный на фоне белой стены... Я внезапно
его заметил, хотя и не помню, как это случилось... На чистом тротуаре, перед
зеленой дверью лежали листья конского каштана. Понимаешь, желтые с зелеными
прожилками, а не коричневые и не грязные: очевидно, они только что упали с
дерева. Вероятно, это был октябрь. Я каждый год любуюсь как падают листья
конского каштана, и хорошо знаю, когда это бывает... Если не ошибаюсь, мне было
в то время пять лет и четыре месяца.
По словам Уоллеса, он был не по годам развитым ребенком: говорить научился
необычайно рано, отличался рассудительностью и был, по мнению окружающих,
"совсем как взрослый", поэтому пользовался такой свободой, какую большинство
детей едва ли получает в возрасте семи-восьми лет. Мать Уоллеса умерла, когда
ему было всего два года, и он остался под менее бдительным и не слитком строгим
надзором гувернантки. Его отец - суровый, поглощенный своими делами адвокат -
уделял сыну мало внимания, но возлагал на него большие надежды. Мне думается,
что, несмотря на всю его одаренность, жизнь казалась мальчику серой и скучной. И
вот однажды он отправился побродить.
Уоллес совсем забыл, как ему удалось улизнуть из дома и по каким улицам
Восточного Кенсингтона он проходил. Все это безнадежно стерлось у него из
памяти. Но белая стена и зеленая дверь вставали перед ним совершенно отчетливо.
Он ясно помнил, что при первом же взгляде на эту дверь испытал необъяснимое
волнение, его влекло к ней, неудержимо захотелось открыть и войти.
Вместе с тем он смутно чувствовал, что с его стороны будет неразумно, а
может быть, даже и дурно, если он поддастся этому влечению. Уоллес утверждал,
что, как ни удивительно, он знал с самого начала, если только память его не
обманывает, что дверь не заперта и он может, когда захочет, в нее войти.
Я так и вижу маленького мальчика, который стоит перед дверью в стене, то
порываясь войти, то отходя в сторону.
Каким-то совершенно непостижимым образом он знал, что отец очень
рассердится, если он войдет в эту дверь.
Уоллес со всеми подробностями рассказал, какие он пережил колебания. Он
прошел мимо двери, потом засунул руки в карманы, по-мальчишески засвистел, с
независимым видом зашагал вдоль стены и свернул за угол. Там он увидел несколько
драных, грязных лавчонок, и особенно запомнились ему мастерские водопроводчика и
обойщика; кругом валялись в беспорядке пыльные глиняные трубы, листы свинца,
круглые краны, образчики обоев и жестянки с эмалевой краской.
Он стоял, делая вид, что рассматривает эти предметы, на самом же деле
трепетно стремился к зеленой двери.
Внезапно его охватило необъяснимое волнение. Боясь, как бы на него снова не
напали колебания, он решительно побежал, протянув руку, толкнул зеленую дверь,
вошел в нее, и она захлопнулась за ним. Таким образом, в один миг он очутился в
саду, и видение этого сада потом преследовало его всю жизнь.
Уоллесу было очень трудно передать свои впечатления от этого сада.
- В самом воздухе было что-то пьянящее, что давало ощущение легкости,
довольства и счастья. Все кругом блистало чистыми, чудесными, нежно светящимися
красками. Очутившись в саду, испытываешь острую радость, какая бывает у человека
только в редкие минуты, когда он молод, весел и счастлив в этом мире. Там все
было прекрасно...
Уоллес задумался, потом продолжал свой рассказ.
- Видишь ли, - сказал он нерешительным тоном, как человек, сбитый с толку
чем-то совершенно необычным. - Там были две большие пантеры... Да, пятнистые
пантеры. И, представь себе, я их не испугался. На длинной широкой дорожке,
окаймленной с обеих сторон мрамором и обсаженной цветами, эти два огромных
бархатистых зверя играли мячом. Одна из пантер не без любопытства поглядела на
меня и направилась ко мне: подошла, ласково, потерлась своим мягким круглым ухом
о мою протянутую вперед ручонку и замурлыкала. Говорю тебе, то был зачарованный
сад. Я это знаю... А его размеры? О, он далек"" простирался во все стороны, и,
казалось, ему нет конца. Помнится, вдалеке виднелись холмы. Бог знает, куда
вдруг провалился Восточный Кенсингтон. И у меня было такое чувство, словно я
вернулся на родину.
Знаешь, в тот самый миг, когда дверь захлопнулась за мной, я позабыл и
дорогу, усыпанную опавшими листьями каштана, с ее экипажами и фургонами, забыл о
дисциплине, властно призывавшей меня домой; забыл обо всех своих колебаниях и
страхах, забыл всякую осторожность; забыл и о повседневной жизни. В одно
мгновение я очутился в другом мире, превратившись в очень веселого, безмерно
счастливого ребенка. Это был совсем иной мир, озаренный теплым, мягким, ласковым
светом; тихая ясная радость была разлита в воздухе, а в небесной синеве плыли
легкие, пронизанные солнцем облака. Длинная широкая дорожка, по обеим сторонам
которой росли великолепные, никем не охраняемые цветы, бежала передо мной и
манила идти все дальше, рядом со мной шли две большие пантеры. Я бесстрашно
погрузил свои маленькие руки в их пушистую шерсть, гладил их круглые уши,
щекотал чувствительное местечко за ушами и забавлялся с ними.
Казалось, они приветствовали мое возвращение на родину. Все время мною
владело радостное чувство, что я наконец вернулся домой. И когда на дорожке
появилась высокая прекрасная девушка, с улыбкой пошла ко мне навстречу и
сказала: "Вот и ты!" - потом подняла меня, расцеловала, опустила на землю и
повела за руку, это не вызвало во мне ни малейшего удивления, но лишь чудесное
сознание, что иначе и не могло быть, напоминая о чем-то счастливом, что странным
образом выпало из памяти. Я помню широкие красные ступени, видневшиеся между
стеблями дельфиниума; мы поднялись по ним на убегавшую вдаль аллею, по сторонам
которой росли старые престарые тенистые деревья. Вдоль этой аллеи, среди
красноватых, изборожденных трещинами стволов, высились мраморные памятники и
статуи, а вокруг бродили ручные, очень ласковые белые голуби.
Поглядывая вниз, моя спутница осторожно вела меня по этой прохладной аллее.
Мне запомнились милые черты ее нежного, доброго лица с тонко очерченным
подбородком. Тихим, задушевным голосом она задавала мне вопросы и рассказывала
что-то, без сомнения, очень приятное, но что именно, я начисто забыл...
Внезапно обезьянка-капуцин, удивительно чистенькая, с красновато-бурой
шерсткой и добрыми карими глазами, спустилась к нам с дерева и побежала рядом со
мною, поглядывая на меня и скаля зубы, потом прыгнула мне на плечо. Так мы оба,
веселые и довольные, продолжали свой путь.
Он умолк.
- Продолжай, - сказал я.
- Мне вспоминаются всякие мелочи. Мы прошли мимо старика, сидевшего в тени
лавров и погруженного в размышления. Миновали рощу, где порхали стаи резвых
попугаев. Прошли вдоль широкой тенистой колоннады к просторному прохладному
дворцу, где было множество великолепных фонтанов и самых замечательных вещей -
все, о чем только можно мечтать. Там я заметил много людей - некоторых я помню
очень ясно, Других смутно, но все они были прекрасны и ласковы. И каким-то
непостижимым образом я сразу почувствовал, что я им дорог и они рады меня
видеть. Их движения, прикосновения рук, приветливый, сияющий любовью взгляд -
все наполняло меня неизъяснимым восторгом. Вот так-то...
Он на секунду задумался.
- Я встретил там товарищей своих детских игр. Для меня, одинокого ребенка,
это было большой радостью. Они затевали чудесные игры на поросшей зеленой травой
площадке, где стояли солнечные часы, обрамленные цветами. И во время игр мы
горячо привязались друг к другу.
Но, как это ни странно, тут в моей памяти провал. Я не помню игр, в какие
мы играли. Никогда не мог вспомнить.
Впоследствии, еще в детские годы, я целыми часами, порой обливаясь слезами,
ломал голову, стараясь припомнить, в чем же состояло это счастье. Мне хотелось
снова у себя в детской возобновить эти игры. Но куда там!.. Все, что я мог
воскресить в памяти - это ощущение счастья и облик двух дорогих товарищей,
игравших со мной.
Потом появилась строгая темноволосая женщина с бледным серьезным лицом и
мечтательными глазами, с книгой в руках, в длинном одеянии бледно-пурпурного
цвета, падавшем мягкими складками. Она поманила меня и увела с собой на галерею
над залом. Товарищи по играм нехотя отпустили меня, тут же прекратили игру и
стояли, глядя, как меня уводят. "Возвращайся к нам! - вслед кричали они. -
Возвращайся скорей!"
Я заглянул в лицо женщине, но она не обращала на их крики ни малейшего
внимания. Ее кроткое лицо было серьезно. Мы подошли к скамье на галерее. Я стал
рядом с ней, собираясь заглянуть в книгу, которую она открыла у себя на коленях.
Страницы распахнулись. Она указывала мне, и я в изумлении смотрел: на
оживших страницах книги я увидел самого себя. Это была повесть обо мне; в ней
было все, что случилось со мной со дня моего рождения.
Я дивился, потому что страницы книги не были картинками, ты понимаешь, а
реальной жизнью.
Уоллес многозначительно помолчал и поглядел на меня с сомнением.
- Продолжай, - сказал я, - мне понятно.
- Это была самая настоящая жизнь, да, поверь, это было так: люди двигались,
события шли своим чередом. Вот моя дорогая мать, почти позабытая мною, тут же и
отец, как всегда непреклонный и суровый, наши слуги, детская, все знакомые
домашние предметы. Затем входная дверь и шумные улицы, где сновали туда и сюда
экипажи. Я смотрел, и изумлялся, и снова с недоумением заглядывал в лицо
женщины, и переворачивал страницы книги, перескакивая с одной на другую, и не
мог вдоволь насмотреться; наконец я увидел самого себя в тот момент, когда
топтался в нерешительности перед зеленой дверью в белой стене.
И снова я испытал душевную борьбу и страх.
- А дальше! - воскликнул я и хотел перевернуть страницу, но строгая женщина
остановила меня своей спокойной рукой.
- Дальше! - настаивал я, осторожно отодвигая ее руку и стараясь изо всех
своих слабых сил освободиться от ее пальцев. И когда она уступила и страница
перевернулась, женщина тихо, как тень, склонилась надо мной и поцеловала меня в
лоб.
Но на этой странице не оказалось ни волшебного сада, ни пантер, ни девушки,
что вела меня за руку, ни товарищей игр, так неохотно меня отпустивших. Я увидел
длинную серую улицу в Восточном Кенсингтоне в унылый вечерний час, когда еще не
зажигают фонарей. И я там был - маленькая жалкая фигурка: я горько плакал, слезы
так и катились из глаз, как ни старался я сдержаться. Плакал я потому, что не
мог вернуться к моим милым товарищам по играм, которые меня тогда звали:
"Возвращайся к нам! Возвращайся скорей!" Там я и стоял. Это уже была не страница
книги, а жестокая действительность. То волшебное место и державшая меня за руку
задумчивая мать, у колен которой я стоял, внезапно исчезли, но куда?
Уоллес снова замолк и некоторое время пристально смотрел на пламя, ярко
пылавшее в камине.
- О, как мучительно было возвращение! - прошептал он.
- Ну, а дальше? - сказал я, помолчав минуту-другую.
- Я был маленьким, жалким созданием! И снова вернулся в этот безрадостный
мир! Когда я до конца осознал, что со мною произошло, безудержное отчаяние
охватило меня. До сих пор помню, какой я испытал стыд, когда рыдал на глазах у
всех, помню и позорное возвращение домой.
Я вижу добродушного старого джентльмена в золотых очках, который
остановился и сказал, предварительно ткнув меня зонтиком: "Бедный мальчонка,
верно, ты заблудился?" Это я-то, лондонский мальчик пяти с лишним лет! К тому же
старик вздумал привести молодого любезного полисмена, вокруг нас собралась
толпа, и меня отвели домой. Смущенный и испуганный, громко всхлипывая, я
вернулся из своего зачарованного сада в отцовский дом.
Таков был, насколько я припоминаю, этот сад, видение которого преследует
меня всю жизнь. Разумеется, я не в силах передать словами все обаяние этого
призрачного, словно бы нереального мира, такого непохожего на привычную,
обыденную жизнь, но все же... это так и было. Если это был сон, то, конечно,
самый необычайный, сон среди белого дня... М-да!
Разумеется, за этим последовал суровый допрос, - мне пришлось отчитываться
перед тетушкой, отцом, няней, гувернанткой.
Я попытался рассказать им обо всем происшедшем, но отец в первый раз в
жизни побил меня за ложь. Когда же потом я вздумал поведать об этом тетке, она,
в свою очередь, наказала меня за злостное упрямство. Затем мне настрого
запретили об этом говорить, а другим слушать, если я вздумаю рассказывать. Даже
мои книги сказок на время отняли у меня под предлогом, что у меня было слишком
развито воображение. Да, это сделали! Мой отец принадлежал к старой школе... И
все пережитое вновь всплыло у меня в сознании. Я шептал об этом ночью мокрой
подушке и ощущал у себя на губах соленый вкус своих детских слез.
К своим обычным не очень пылким молитвам я неизменно присоединял горячую
мольбу: "Боже, сделай так, чтобы я увидел во сне мой сад! О, верни меня в мой
сад. Верни меня в мой сад!"
Как часто мне снился этот сад во сне!
Быть может, я что-нибудь прибавил в своем рассказе, возможно, кое-что
изменил, право, не знаю.
Это, видишь ли, попытка связать воедино отрывочные воспоминания и
воскресить волнующее переживание раннего детства. Между ним и воспоминаниями
моего отрочества пролегла бездна. Настало время, когда мне казалось совершенно
невозможным сказать кому-нибудь хоть слово об этом чудесном мимолетном видении.
- А ты когда-нибудь пытался найти этот сад? - спросил я.
- Нет, - отвечал Уоллес, - не помню, чтобы в годы раннего детства я хоть
раз его разыскивал. Сейчас мне кажется это странным, но, по всей вероятности,
после того злополучного происшествия из боязни, как бы я снова не заблудился, за
каждым моим движением зорко следили.
Я снова стал искать свой сад, только гораздо позже, когда уже познакомился
с тобой. Но, думается, был и такой период, хотя это мне кажется сейчас
невероятным, когда я начисто забыл о своем саде. Думается, в то время мне было
восемь-девять лет.
Ты меня помнишь мальчиком в Сент-Ателстенском колледже?
- Ну еще бы!
- В те дни я и виду не подавал, что лелею в душе тайную мечту, не правда
ли?
Глава 2
Уоллес посмотрел на меня - лицо его осветилось улыбкой.
- Ты когда-нибудь играл со мной в "северо-западный проход"?.. Нет, в то
время мы не были в дружбе с тобой.
Это была такая игра, продолжал он, в которую каждый ребенок, наделенный
живым воображением, готов играть целые дни напролет. Требовалось отыскать
"северо-западный проход" в школу. Дорога туда была простая и хорошо знакомая, но
игра состояла в том, чтобы найти какой-нибудь окольный путь. Нужно было выйти из
дому на десять минут раньше, завернуть куда-нибудь в сторону и пробраться через
незнакомые улицы к своей цели. И вот однажды, заблудившись в каких-то закоулках
по другую сторону Кампден-хилла, я уже начал подумывать, что на этот раз
проиграл и опоздаю в школу. Я направился наобум по какой-то уличке, казавшейся
тупиком, и внезапно нашел проход. У меня блеснула надежда, и я пустился дальше.
"Обязательно пройду", - сказал я себе. Я миновал ряд странно знакомых грязных
лавчонок и вдруг очутился перед длинной белой стеной и зеленой дверью, ведущей в
зачарованный сад.
Я просто оторопел. Так, значит, этот сад, этот чудесный сад был не только
сном?
Он замолчал.
- Мне думается, что мое вторичное переживание, связанное с зеленой дверью,
ясно показывает, какая огромная разница между деятельной жизнью школьника и
безграничным досугом ребенка. Во всяком случае, на этот раз у меня и в помыслах
не было сразу туда войти. Видишь ли... в голове вертелась лишь одна мысль:
поспать вовремя в школу, - ведь я оберегал свою репутацию примерного ученика. У
меня, вероятно, тогда явилось желание хотя бы приоткрыть эту дверь. Иначе и не
могло быть... Но я так боялся опоздать в школу, что быстро одолел это искушение.
Разумеется, я был ужасно заинтересован этим неожиданным открытием и
продолжал свой путь, все время думая о нем. Но меня это не остановило. Я шел
своей дорогой. Вынув из кармана часы и обнаружив, что в моем распоряжении еще
десять минут, я прошмыгнул мимо стены и, спустившись быстро с холма, очутился в
знакомых местах. Я добрался до школы, запыхавшись и весь в поту, но зато
вовремя. Помню, как повесил пальто и шляпу... Подумай, я мог пройти мимо сада,
даже не заглянув в калитку?!
Странно, а?
Он задумчиво посмотрел на меня.
- Конечно, в то время я не подозревал, что этот сад не всегда можно было
найти. Ведь у школьников довольно ограниченное воображение. Наверное, меня
радовала мысль, что сад где-то неподалеку и я знаю дорогу к нему. Но на первым
плане была школа, неудержимо влекущая меня. Мне думается, в то утро я был
рассеян, крайне невнимателен и все время силился припомнить удивительных людей,
которых мне вскоре предстояло встретить. Как это ни странно, я ничуть не
сомневался, что и они будут рады видеть меня. Да, в то утро этот сад, должно
быть, представлялся мне прелестным уголком, хорошим прибежищем для отдыха в
промежутках между напряженными школьными занятиями.
Но в тот день я так и не пошел туда. На следующий день было что-то вроде
праздника, и, вероятно, я оставался дома.
Возможно также, что за проявленную мною небрежность мне была назначена
какая-нибудь штрафная работа, и у меня не оказалось времени пойти окольным
путем. Право, не знаю. Знаю только, что в ту пору чудесный сад так занимал меня,
что я уже не в силах был хранить эту тайну про себя.
Я поведал о ней одному мальчугану. Ну как же его фамилия?
Он был похож на хорька... Мы еще звали его Пройда...
- Гопкинс, - подсказал я.
- Бот, вот, Гопкинс. Мне не очень хотелось ему рассказывать. Я чувствовал,
что этого не следует делать, но все-таки в конце концов рассказал. Возвращаясь
из школы, мы часть дороги шли с ним вместе. Он был страшный болтун, и если бы мы
не говорили о чудесном саде, то все равно тараторили бы о чем-нибудь другом, а
мысль о саде так и вертелась у меня в голове. Вот я и выболтал ему. Ну а он взял
да выдал мою тайну.
На следующий день, во время перемены, меня обступило человек шесть
мальчишек постарше меня. Они подтрунивали надо мной, и в то же время им не
терпелось еще что-нибудь разузнать о заколдованном саде. Среди них был этот
верзила Фоусет. Ты помнишь его? И Карнеби и Морли Рейнольдс. Ты случайно не был
с ними? Впрочем, нет, я бы запомнил, будь ты в их числе...
Удивительное создание - ребенок! Я сознавал, что поступаю нехорошо, я был
сам себе противен, и в то же время мне льстило внимание этих больших парней.
Помню, мне было особенно приятно, когда меня похвалил Кроушоу. Ты помнишь сына
композитора Кроушоу - Кроушоу-старшего? Он сказал, что ему еще не приходилось
слышать такой увлекательной лжи. Но вместе с тем я испытывал мучительный стыд,
рассказывая о том, что считал своей священной тайной. Это животное Фоусет даже
позволил себе отпустить шутку по адресу девушки в зеленом.
Уоллес невольно понизил голос, рассказывая о пережитом им позоре.
- Я сделал вид, что не слышу, - продолжал он. - Неожиданно Карнеби обозвал
меня лгунишкой и принялся спорить со мной, когда я заявил, что все это чистая
правда. Я сказал, что знаю, где находится эта зеленая дверь, и могу провести их
всех туда каких-нибудь десять минут ходу. Тут Карнеби, приняв вид оскорбленной
добродетели, заявил, что я должен подтвердить свои слова на деле, а не то он
меня хорошенько проучит. Скажи, тебе никогда не выкручивал руку Карнеби? Если
да, ты тогда поймешь, что произошло со мной. Я поклялся, что мой рассказ -
истинная правда.
В то время в школе некому было защитить меня от Карнеби.
Правда, Кроушоу пропищал что-то в мою защиту, но Карнеби был хозяином
положения. Я испугался, взволновался, уши у меня разгорелись. Я вел себя, как
маленький глупый мальчишка, и под конец. вместо того чтобы пойти одному на
поиски своего чудесного сада, я потащил за собой всю компанию. Я шел впереди,
веки у меня пылали, глаза застилал туман, на душе было тяжело, я сгорал от
стыда, а за мной 'шагали шесть насмешливых, любопытных и угрожавших мне
школьников... Мы не увидели ни белой стены, ни зеленой двери...
- Ты хочешь сказать?..
- Я хочу сказать, что мне не удалось найти стены. я так хотел ее разыскать,
но никак не мог. И позже, когда я ходил один, мне также не удавалось ее найти. В
то время я так и не разыскал белой стены и зеленой двери. Теперь мне кажется,
что все школьные годы я только и делал, что искал зеленую дверь в белой стене,
но ни разу не увидел ее, веришь, ни единого разу.
- Ну, а как обошлись с тобой после этого товарищи?
- Зверски!.. Карнеби учинил надо мной лютую расправу за явную ложь.
Помню, как я пробрался домой и, стараясь, чтобы домашние не заметили, что у
меня заплаканные глаза, тихонько поднялся к себе наверх. Я уснул весь в слезах.
Но я плакал не от обиды, я плакал о потерянном саде, где мечтал провести
чудесные вечера.
Я плакал о нежных, ласковых женщинах и ожидавших меня товарищах, об игре,
которой я снова надеялся выучиться, - об этой чудесной позабытой игре...
Я был уверен, что если бы тогда не рассказал... Трудное время наступило для
меня, бывало, по ночам я лил слезы, а днем витал в облаках.
Добрых два семестра я нерадиво относился к своим занятиям и получал плохие
отметки. Ты помнишь? Конечно, ты не мог забыть. Ты перегнал меня по математике,
и это заставило меня снова взяться за зубрежку.
Несколько минут мой друг молча смотрел на красное пламя камина, потом опять
заговорил:
- Я вновь увидел зеленую дверь, когда мне было уже семнадцать лет. Она
внезапно появилась передо мной в третий раз, когда я ехал в Падингтон на
конкурсный экзамен, собираясь поступить в Оксфордский университет. Это было
мимолетное видение. Я сидел в кебе, наклонившись над дверцами экипажа, и курил
папиросу, считая себя, без сомнения, безупречным светским джентльменом. И вдруг
передо мной возникла стена, дверь, и в душе всплыли столь дорогие мне
незабываемые впечатления.
Мы с грохотом прокатили мимо. Я был слишком изумлен, чтобы сразу остановить
экипаж. Мы проехали довольно далеко и завернули за угол. Затем был момент
странного раздвоения воли.
Я постучал в стенку кеба и опустил руку в карман, вынимая часы.
- Да, сэр? - сказал любезно кучер.
- Э-э, послушайте! - воскликнул я. - Впрочем, нет, ничего!
Я ошибся! Я тороплюсь! Поезжайте! Мы проехали дальше...
Я прошел по конкурсу. В тот же день вечером я сидел у камина у себя
наверху, в своем маленьком кабинете, и похвала отца, столь редкая похвала, и
разумные его советы все еще звучали у меня в ушах. Я курил свою любимую трубку,
огромную трубку, неизбежную в юности, и раздумывал о двери в длинной белой
стене.
"Если бы я остановил извозчика, - размышлял я, - то не сдал бы экзамена, не
был бы принят в Оксфорд и наверняка испортил бы предстоящую мне карьеру". Я стал
лучше разбираться в жизни.
Этот случай заставил меня глубоко призадуматься, но все же я не сомневался,
что будущая моя карьера стоила такой жертвы.
Дорогие друзья и пронизанный лучезарным светом сад казались мне чарующими и
прекрасными, но странно далекими.
Теперь я собирался покорить весь мир, и передо мной распахнулась другая
дверь - дверь моей карьеры.
Он снова повернулся к камину и стал пристально смотреть на огонь; на миг
багровые отсветы пламени озарили его лицо, и я прочел в его глазах выражение
какой-то упрямой решимости, но оно тут же исчезло.
- Да, - произнес он, вздохнув. - Я безраздельно отдался своей карьере.
Работал я много и упорно, во в своих мечтаниях неизменно возвращался к
зачарованному саду. С тех пор мне пришлось четыре раза мельком увидеть дверь
этого сада. Да, четыре раза. В эти годы мир стал для меня таким ярким,
интересным и значительным, столько открывалось возможностей, что воспоминание о
саде померкло, отодвинулось куда-то далеко, потеряло надо мной власть и обаяние.
Кому придет в голову ласкать пантер по дороге на званный обед, где
предстоит встретиться с хорошенькими женщинами и знаменитостями?
Когда я переехал из Оксфорда в Лондон, я был юношей, подающим большие
надежды, и кое-что уже успел совершить.
Кое-что... Однако были и разочарования...
Дважды я был влюблен, но не буду останавливаться на этом.
Расскажу только, что однажды, направляясь к той, которая, как мне было
известно, сомневалась, посмею ли я к ней прийти, я наугад пошел по кратчайшей
дороге и очутился в глухом переулке близ Эрлс-Корт. Там я вдруг наткнулся на
белую стену и знакомую зеленую дверь.
"Как странно, - сказал я себе, - а ведь я думал, что это где-то в Кэмпденхилле.
Это заколдованное место так же трудно найти, как сосчитать камни
Стонхенджа".
И я прошел мимо, так как настойчиво стремился к своей цели. Дверь не манила
меня в тот день.
Правда, был момент, когда меня потянуло открыть эту дверь, - ведь для этого
пришлось бы сделать каких-нибудь
...Закладка в соц.сетях
