Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...ока.
Я не мог уследить за ними. "Эй, живо!" - вскрикивал волшебный продавец, и
вслед за ним чистый детский голос повторял: "Эй, живо!" Но меня отвлекло другое.
Меня стала одолевать вся эта чертовщина. Ею было проникнуто все: пол, потолок,
стены, каждый гвоздь, каждый стул. Меня не покидало странное чувство, что стоит
мне только отвернуться - и все это запляшет, задвигается, пойдет бесшумно играть
у меня за спиной в пятнашки. Карниз извивался, как змея, и лепные маски по углам
были, по правде говоря, слишком выразительны для простого гипса.
Внезапно внимание мое привлек один из приказчиков, человек диковинного
вида.
Он стоял в стороне и, очевидно, не знал о моем присутствии (мне он был
виден не весь: его ноги заслоняла груда игрушек и, кроме того, нас разделяла
арка). Он беспечно стоял, прислонясь к столбу и проделывая со своим лицом самые
невозможные вещи. Особенно ужасно было то, что он делал со своим носом. И все
это с таким видом, будто просто решил поразвлечься от скуки. Сначала у него был
коротенький приплюснутый нос, потом нос неожиданно вытянулся, как подзорная
труба, а потом стал делаться все тоньше и тоньше и в конце концов превратился в
длинный, гибкий красный хлыст... Как в страшном сне! Он размахивал своим носом в
разные стороны и забрасывал его вперед, как рыболов забрасывает удочку.
Тут я спохватился, что это зрелище совсем не для Джипа. Я оглянулся и
увидел, что все внимание мальчика поглощено продавцом и он не подозревает ничего
дурного. Они о чем-то шептались, поглядывая на меня. Джип взобрался на
табуретку, а продавец держал в руке что-то вроде огромного барабана.
- Сыграем в прятки, папа! - крикнул Джип. - Тебе водить!
И не успел я вмешаться, как продавец накрыл его большим барабаном.
Я сразу понял, в чем дело.
- Поднимите барабан! - закричал я. - Сию минуту! Вы испугаете ребенка!
Поднимите!
Человек с разными ушами беспрекословно повиновался и протянул мне этот
большой цилиндр, чтобы я мог вполне убедиться, что он пуст! Но на табуретке тоже
не было никого! Мой мальчик бесследно исчез!..
Вам, может быть, знакомо зловещее чувство, которое охватывает вас, словно
рука неведомого, и больно сжимает вам сердце! Это чувство сметает куда-то прочь
ваше обычное "я", вы сразу напрягаетесь, становитесь осмотрительны и
предприимчивы, вы не медлите, но и не торопитесь, гнев и страх исчезают. Так
было со мной.
Я подошел к ухмыляющемуся продавцу и опрокинул табуретку ударом ноги.
- Оставьте эти шутки, - сказал я. - Где мой мальчик?
- Вы сами видите, - сказал он, показывая мне пустой барабан, - у нас
никакого обмана...
Я протянул руку, чтобы схватить его за шиворот, но он, ловко извернувшись,
ускользнул от меня. Я опять бросился на него, но он опять увильнул и распахнул
какую-то дверь.
- Стой! - крикнул я.
Он убежал со смехом, я ринулся за ним и со всего размаху вылетел... во
тьму.
Хлоп!
- Фу ты! Я вас и не заметил, сэр!
Я был на Риджент-стрит и столкнулся с каким-то очень почтенным рабочим.
А невдалеке от меня, немного растерянный, стоял Джип. Я кое-как извинился,
и Джип с ясной улыбкой подбежал ко мне, как будто только что на одну секунду
потерял меня из виду.
В руках у него было четыре пакета!
Он тотчас же завладел моим пальцем.
Сначала я не знал, что подумать. Я обернулся, чтобы увидеть дверь волшебной
лавки, но ее нигде не было. Ни лавки, ни двери - ничего! Самый обыкновенный
простенок между магазином, где продаются картины, и окном с цыплятами...
Я сделал единственное, что было возможно в таком положении: встал на краю
тротуара и помахал зонтиком, подзывая кэб.
- В карете! - восторженно воскликнул Джип. Он не ждал этой дополнительной
радости.
Я усадил Джипа, не без труда вспомнил свой адрес и сел сам. Тут я
почувствовал что-то необычное у себя в кармане и вынул оттуда стеклянный шарик.
С негодованием я бросил его на мостовую.
Джип не сказал ни слова.
Некоторое время мы оба молчали.
- Папа! - сказал наконец Джип. - Это была хорошая лавка!
Тут я впервые задумался, как же он воспринял все это приключение. Он
оказался совершенно цел и невредим - это главное. Он не был напуган, он не был
расстроен, он просто был страшно доволен тем, как провел день, и к тому же у
него в руках было четыре пакета.
Черт возьми! Что могло там быть?
- Гм! - сказал я. - Маленьким детям нельзя каждый день ходить в такие
лавки!
Он принял эти слова со свойственным ему стоицизмом, и на минуту я даже
пожалел, что я его отец, а не мать, и не могу тут же, coram publico "при народе
(лат.)" расцеловать его. "В конце концов, - подумал я, - не так уж все это
страшно".
Но окончательно утвердился я в этом мнении, только когда мы распаковали
наши свертки. В трех оказались коробки с обыкновенными, но такими замечательными
оловянными солдатиками, что Джип совершенно забыл о тех "Настоящих волшебных
солдатах", которых он видел в лавке, а в четвертом свертке был котенок -
маленький белый живой котенок, очень веселый и с прекрасным аппетитом.
Я рассматривал содержимое пакетов с облегчением, но все-таки еще с опаской.
Проторчал я в детской не знаю сколько времени...
Это случилось шесть месяцев тому назад. И теперь я начинаю думать, что
никакой беды не произошло. В котенке оказалось не больше волшебства, чем во всех
других котятах. Солдаты оказались такими стойкими, что ими был бы доволен любой
полковник. Что же касается Джипа...
Чуткие родители согласятся, что с ним я должен был соблюдать особенную
осторожность.
Но недавно я все же отважился на серьезный шаг.
Я спросил:
- А что, Джип, если бы твои солдаты вдруг ожили в пошли маршировать?
- Мои солдаты живые, - сказал Джип. - Стоит мне только сказать одно
словечко, когда я открываю коробку.
- И они маршируют?
- Еще бы! Иначе за что их и любить!
Я не высказал неуместного удивления и попробовал несколько раз, чуть только
он возьмется за своих солдатиков, неожиданно войти к нему в комнату. Но никаких
признаков волшебного поведения я до сих пор за ними не заметил. Так что трудно
сказать, прав ли Джип или нет.
Еще один вопрос: о деньгах. У меня неизлечимая привычка всегда платить по
счетам. Я исходил вдоль и поперек всю Риджент-стрит, но не нашел той лавки. Тем
не менее я склонен думать, что в этом деле честь моя не пострадала: ведь раз
этим людям - кто бы они ни были - известен адрес Джипа, они могут в любое время
явиться ко мне и получить по счету.
Герберт Уэллс. В обсерватории Аву
-----------------------------------------------------------------------
Herbert Wells. In the Avu Observatory (1894). Пер. - З.Березина.
В кн.: "Герберт Уэллс. Собрание сочинений в 15 томах. Том 2".
М., "Правда", 1964.
OCR & spellcheck by HarryFan, 6 March 2001
-----------------------------------------------------------------------
Обсерватория Аву на острове Борнео стоит на вершине горы. К северу от
нее поднимается потухший вулкан, черный ночью, на фоне безбрежной синевы
неба. От небольшого круглого здания с грибовидным куполом склоны круто
обрываются вниз к мрачным тайнам тропического леса. Ярдах в пятидесяти от
обсерватории находится домик, где живут главный астроном и его помощник, а
немного поодаль - хижины их туземных слуг.
Тэдди, начальник обсерватории, болел лихорадкой и не выходил из дому.
Его помощник Вудхауз постоял немного, любуясь тропической ночью, прежде
чем приступить к своей одинокой вахте. А ночь выдалась на редкость тихая.
Время от времени в хижинах туземцев слышались голоса и смех или из
таинственной глубины леса доносился крик какого-нибудь неведомого зверя.
Словно призраки, появлялись из мрака ночные насекомые и порхали вокруг
фонаря. Вудхауз, может быть, думал о том, как много неизвестного еще
таится в черной чаще там, внизу, ибо для естествоиспытателя девственные
леса Борнео - до сих пор страна чудес, полная удивительных загадок и едва
намечающихся открытий. Желтый огонь фонаря, который он держал в руке,
спорил с бесконечной гаммой цветов, от лиловато-голубого до черного, в
которые был окрашен ландшафт. Лицо и руки Вудхауза были смазаны мазью,
предохраняющей от укусов москитов.
Даже в наши дни, когда научились фотографировать небо, нелегко работать
в обсерватории временного типа, оборудованной только телескопом и самыми
примитивными приборами, ибо приходится вести наблюдения в неудобной позе и
подолгу не двигаться. Вудхауз вздохнул, когда подумал о предстоящей ему
утомительной ночи, потянулся и вошел в обсерваторию.
Читатель, весьма возможно, знаком с устройством обыкновенной
астрономической обсерватории. Здание строится в форме цилиндра с очень
легкой полукруглой крышей, которую можно вращать изнутри. В центре на
каменной подставке стоит телескоп, а часовой механизм, компенсирующий
вращение земного шара, позволяет не выпускать из поля зрения намеченную к
наблюдению звезду. Помимо этого, у основания телескопа имеется целая
система колес и винтов, с помощью которых астроном его регулирует. В
подвижной крыше, разумеется, есть прорез, перемещающийся при обозрении
неба вместе с объективом телескопа. Наблюдатель сидит или лежит на
наклонной деревянной скамье, которую он может откатывать в любое место в
зависимости от положения телескопа. Чтобы наблюдаемые звезды казались
ярче, в обсерватории должно быть темно, насколько это возможно.
Когда Вудхауз вошел в круглое здание, пламя фонаря ярко разгорелось, и
окружающий мрак отступил в черные тени позади огромного телескопа, а
потом, когда пламя начало слабеть, снова разлился по всему помещению.
Через прорез в крыше виднелась бездонная прозрачная синева неба, в которой
шесть звезд сияли тропическим блеском, и их сияние роняло бледный отсвет
на черную трубу телескопа. Вудхауз переместил крышу; перейдя к телескопу,
он повернул сначала одно, затем другое колесо, и огромный цилиндр медленно
качнулся и занял новое положение. Потом он посмотрел в искатель, маленький
подсобный телескоп, еще немного сдвинул крышу, сделал кое-какие
приготовления и пустил часовой механизм. Он снял куртку, потому что ночь
была очень жаркой, и откатил на место неудобную скамейку, к которой был
прикован на ближайшие четыре часа. Вздохнув, он покорно приступил к
наблюдению над тайнами пространства.
В обсерватории стало тихо, огонь в фонаре постепенно меркнул. Далеко в
лесу какой-то зверь порою рычал от страха или боли или звал свою самку, а
у хижин переговаривались слуги-малайцы. Вот один из них затянул странную
песню, которую время от времени подхватывали остальные. Вскоре все они,
по-видимому, улеглись спать, потому что больше никаких звуков оттуда не
долетало, и шепчущая тишина ночи становилась все более и более глубокой.
Мерно тикал часовой механизм. Москит назойливо гудел, исследуя все
уголки помещения, и загудел еще злее, когда налетел на покрытое мазью лицо
Вудхауза. Потом погас фонарь, и обсерватория погрузилась во мрак.
Телескоп медленно передвигался, и Вудхаузу пришлось изменить позу,
когда сидеть стало совсем уже неудобно.
Он наблюдал за небольшой группой звезд в Млечном Пути, в одной из
которых его начальник заметил или вообразил странную игру цвета. Это не
входило в работу, для которой обсерватория была предназначена, и,
очевидно, именно потому Вудхауз испытывал глубокий интерес. Он, должно
быть, отрешился от всего земного. Все его внимание было направлено на
огромный синий круг в поле телескопа - круг, усеянный, как казалось,
неисчислимым множеством звезд и сверкающий в своей черной оправе. Ему
чудилось, что он стал бестелесным, словно сам парил в эфире. Бесконечно
далеко было бледно-красное пятнышко, за которым он наблюдал.
Вдруг звезды скрылись. На миг их заслонило что-то черное, потом они
появились снова.
- Вот странно, - сказал Вудхауз. - Птица какая, что ли?
Явление повторилось, и тотчас же огромная труба качнулась, как от
сильного толчка. Потом в куполе обсерватории раздался ряд громовых ударов.
Звезды словно смело в сторону, когда телескоп, который не был закреплен,
сдвинулся с прореза в крыше.
- Великий боже! - воскликнул Вудхауз. - Что здесь происходит?
Казалось, какое-то огромное черное тело, хлопая подобием крыльев,
барахтается в прорезе. Через мгновение отверстие в крыше снова очистилось,
и светлый туман Млечного Пути засиял тепло и ярко.
Внутренняя поверхность крыши была совершенно черной, и только какое-то
царапанье выдавало присутствие неизвестного существа.
Вудхауз поднялся со скамейки. От неожиданности его бросило в пот, и он
весь дрожал. Где это существо, кто бы оно ни было, здесь или снаружи? Во
всяком случае, ясно: оно очень большое. Что-то пронеслось мимо прореза, и
телескоп качнулся. Вудхауз вздрогнул и поднял руку. Значит, оно в
обсерватории, здесь, с ним! Оно, должно быть, уцепилось за крышу. Что же
это, черт возьми? И видит ли оно в темноте?
С минуту он стоял в полном оцепенении. Зверь, кто бы он там ни был,
царапался с внутренней стороны купола, потом что-то захлопало крылом почти
у самого лица Вудхауза, и он увидел мимолетный отблеск звездного света на
шкуре, подобной промасленной шагреневой коже. Сильным ударом со столика
сбросило графин.
Ощущение, что какое-то существо, похожее на птицу, летает в нескольких
ярдах от его лица, было чрезвычайно неприятно Вудхаузу. Когда к нему
вернулась способность соображать, он решил, что это, видимо, какая-нибудь
ночная птица или огромная летучая мышь. Как бы то ни было, он должен
увидеть, что это такое; достав из кармана спичку, он чиркнул ею о
подставку телескопа. Протянулась дымящаяся полоска фосфорического света,
спичка на мгновение вспыхнула, и он заметил взмах огромного крыла, глянец
серо-коричневой шерсти, и в ту же минуту на его лицо обрушился удар, и
спичку вышибло из руки. Зверь метил Вудхаузу в голову, когти рванули его
щеку. Он пошатнулся и упал, послышался звон разлетевшегося вдребезги
фонаря. Последовал новый удар. Вудхауз был оглушен и чувствовал, как по
щеке у него течет теплая кровь. Инстинктивно он понял, что в опасности
глаза; желая защитить их, он перевернулся лицом вниз и сделал попытку
уползти под телескоп.
Теперь он получил удар в спину и почувствовал, как разорвалась рубашка,
а потом неведомое существо ударилось о крышу обсерватории. Он протиснулся,
насколько мог, глубже между деревянной скамейкой и трубой прибора, так что
незащищенными оказались главным образом ноги. Ими он сможет по крайней
мере лягнуть. Он все еще не отдавал себе отчета в происходящем. Странное
существо металось в темноте и вдруг вцепилось в телескоп, телескоп
закачался, загрохотал приводной механизм. Один раз оно захлопало крыльями
совсем рядом, и он, не помня себя, нанес удар и почувствовал под ногой
мягкое тело. Теперь он был ужасно перепуган. Оно, очевидно, очень большое,
если так качнуло телескоп. На миг он увидел контур головы, черной в
звездном свете, с остроконечными торчащими ушами и гребнем между ними. Она
показалась ему величиной с голову большой собаки. Тут он стал что есть
силы звать на помощь.
Тогда тварь напала на него снова. В эту минуту его рука нащупала что-то
рядом на полу. Он лягнул наугад, и в следующее мгновение в его лодыжку
впились острые зубы. Он снова закричал и попробовал освободить ногу,
отчаянно брыкаясь другой. Потом он сообразил, что под рукой у него
разбитый графин, и, схватив его, приподнялся, пошарил во мраке и поймал
бархатистое ухо, напоминавшее ухо большой кошки. Он сжал в руке горлышко
графина и обрушил сильный удар на голову странного зверя. Он повторил удар
и потом стал колоть и тыкать обломанным краем графина туда, где, как ему
казалось, была морда.
Маленькие зубы разжались. Вудхауз высвободил ногу и сильно лягнул ею.
Его затошнило, когда под каблуком у него хрустнули кости. Он почувствовал
зубы зверя у себя на руке и ударил повыше, туда, где, по его расчетам,
была морда; удар пришелся по мокрой шерсти.
Наступила передышка, потом он услышал царапанье когтей и звук
волочащегося по полу тяжелого тела. Потом все смолкло, только слышалось,
как порывисто дышал Вудхауз и зверь зализывал раны. Все было черно, кроме
квадрата синего неба со сверкающими пылинками звезд, под которым теперь
силуэтом обрисовывался край трубы телескопа. Ожидание тянулось нескончаемо
долго.
Неужели оно нападет снова? Вудхауз пошарил в кармане брюк и нашел еще
одну спичку. Он попробовал зажечь ее, но пол был мокрый, и она зашипела и
погасла. Он выругался. Было непонятно, где находится дверь. В пылу битвы
он совсем потерял ориентацию. Неведомый зверь, встревоженный вспышкой
света, зашевелился снова. "Тайм!" - крикнул Вудхауз в порыве внезапного
веселья, но зверь не напал на него. "Должно быть, я ранил его разбитым
графином", - подумал он и почувствовал тупую боль в ноге. Вероятно, идет
кровь. Интересно, удержится ли он на ногах, если встанет. Ночь была
удивительно тихой. Не доносилось ни малейшего звука. Эти сонные болваны не
слышали ни хлопанья крыльев о крышу, ни его криков, незачем кричать
понапрасну. Чудовище забило крыльями, и это заставило его принять
оборонительное положение. Он ударился локтем о скамейку, и она с грохотом
опрокинулась. Он выругал сначала скамейку, а потом окружающий мрак.
Внезапно квадрат звездного света словно закачался из стороны в сторону.
Что он, теряет сознание? Только этого не хватало! Он сжал кулаки и стиснул
зубы, стараясь овладеть собой. Где же в конце концов дверь? Ему пришло в
голову, что он мог бы определить это по звездам, видимым в прорез крыши.
Звезды, которые он увидел, находились в созвездии Стрельца и к юго-востоку
от него, - значит, дверь должна быть на севере. Или это будет
северо-запад? Он напряженно думал. Если бы удалось открыть дверь, он мог
бы убежать. Очень возможно, что эта тварь ранена. Ждать больше стало
невмоготу.
- Вот что! - сказал Вудхауз. - Если ты не нападаешь, я сам нападу на
тебя.
Тут оно стало карабкаться по стене обсерватории, и он увидел, как
черная тень постепенно закрывает прорез. Что оно, удирает? Он забыл о
двери, прислушиваясь, как шатается и скрипит купол. Теперь он почему-то не
испытывал больше ни страха, ни возбуждения. Им овладела какая-то странная
слабость. Резко очерченный квадрат света с пересекающим его черным
силуэтом становился все меньше и меньше. Это казалось удивительным.
Вудхауз чувствовал сильную жажду, но не собирался достать чего-нибудь
попить. Ему казалось, что он проваливается в какую-то бесконечно длинную
трубу.
Он почувствовал, что ему обжигает горло, и до его сознания дошло, что
уже совсем светло и один из слуг-даяков как-то странно смотрит на него.
Потом над ним очутилось перевернутое лицо Тэдди. Чудак этот Тэдди, как это
он так ходит? Сознание стало проясняться, и он понял, что голова его лежит
у Тэдди на коленях и тот вливает ему в рот бренди. А потом он увидел трубу
телескопа, всю измазанную красным. Он начал вспоминать.
- Ну и беспорядок вы устроили в обсерватории, - сказал Тэдди.
Мальчик-даяк сбивал желток с бренди, Вудхауз проглотил эту смесь и
приподнялся. Он почувствовал острую боль. У него были забинтованы нога и
рука и половина лица. Осколки стекла, запятнанные красным, валялись на
полу, скамейка опрокинулась, и у противоположной стены виднелась темная
лужица. Дверь была растворена, и он увидел серую вершину горы на фоне
ослепительно голубого неба.
- Фу! - сказал Вудхауз. - Кто это здесь резал телят? Уведите меня
отсюда.
Потом он вспомнил страшного зверя и свою борьбу с ним.
- Что это было? - сказал он Тэдди. - Что это за тварь, с которой я
дрался?
- Вам лучше знать, - сказал Тэдди. - Но не думайте об этом сейчас. Дать
еще попить?
Тэдди, однако, очень хотелось поскорее все узнать, и ему пришлось
выдержать большую борьбу с самим собой, чтобы выполнить свое намерение
оставить Вудхауза в покое, уложить его в постель и дать ему выспаться
после дозы мясного экстракта, который Тэдди считал для него полезным.
Потом они вместе обсудили ночное происшествие.
- Больше всего, - сказал Вудхауз, - оно было похоже на огромную летучую
мышь. У него короткие остроконечные уши, мягкая шерсть и перепончатые
крылья. Зубы у него небольшие, но дьявольски острые, челюсть, однако, вряд
ли особенно сильная, иначе оно прокусило бы мне ногу.
- Оно почти так и есть, - сказал Тэдди.
- Насколько я понял, оно довольно ловко пускает в ход когти. Вот,
кажется, и все, что мне известно об этом звере. Мой разговор с ним был
хоть и интимным, если можно так выразиться, но отнюдь не откровенным.
- Даяки толкуют что-то о большом колуго, клангутанге, что бы это ни
означало. Он редко нападает на человека, но вы, наверно, его раздразнили.
Они говорят, что бывает большой колуго и маленький колуго, и еще какой-то,
с непонятным названием. Все они летают ночью. Мне известно, что в этих
местах водятся летающие крысы и летающие лемуры, но они не такие крупные.
- Есть многое на небе и земле, - сказал Вудхауз, и Тэдди вздохнул,
услышав эту цитату, - и в частности в лесах Борнео, что и во сне твоей
учености не снилось. Впрочем, если фауна Борнео вздумает обрушить на меня
еще какую-либо неожиданность, я предпочел бы, чтобы она сделала это не
ночью, когда я работаю в обсерватории совсем один.
ДВЕРЬ В СТЕНЕ
Герберт УЭЛЛС
Глава 1
Месяца три назад, как-то вечером, в очень располагающей к интимности
обстановке, Лионель Уоллес рассказал мне историю про "дверь в стене". Слушая
его, я ничуть не сомневался в правдивости его рассказа.
Он говорил так искренне и просто, с такой подкупающей убежденностью, что
трудно было ему не поверить. Но утром у себя дома я проснулся совсем в другом
настроении. Лежа в постели и перебирая в памяти подробности рассказа Уоллеса, я
уже не испытывал обаяния его неторопливого, проникновенного голоса, когда за
обеденным столом мы сидели с глазу на глаз, под мягким светом затененной
абажуром лампы, а комната вокруг нас тонула в призрачном полумраке и перед нами
на белоснежной скатерти стояли тарелочки с десертом, сверкало серебро и
разноцветные вина в бокалах, и этот яркий, уютный мирок был так далек от
повседневности. Но сейчас, в домашней обстановке, история эта показалась мне
совершенно невероятной.
- Он мистифицировал меня! - воскликнул я. - Ну и ловко это у него
получалось! От кого другого, а уж от него я никак этого не ожидал.
Потом, сидя в постели и попивая свой утренний чай, я поймал себя на том,
что стараюсь доискаться, почему эта столь неправдоподобная история вызвала у
меня такое волнующее ощущение живой действительности; мне приходило в голову,
что в своем образном рассказе он пытался как-то передать, воспроизвести,
восстановить (я не нахожу нужного слова) те свои переживания, о которых иначе
невозможно было бы поведать.
Впрочем, сейчас я уже не нуждаюсь в такого рода объяснениях. Со всеми
сомнениями уже давно покончено. Сейчас я верю, как верил, слушая рассказ
Уоллеса, что он всеми силами стремился приоткрыть мне некую тайну. Но видел ли
он на самом деле, или же это ему просто казалось, обладал ли он каким-то
редкостным драгоценным даром или же был во власти игры воображения, не берусь
судить. Даже обстоятельства его смерти не пролили свет на этот вопрос, который
так и остался неразрешенным. Пусть судит сам читатель!
Теперь я уже не помню, что вызвало на откровенность этого столь замкнутого
человека - случайное ли мое замечание или упрек. Должно быть, я обвинил его в
том, что он проявил какую-то расхлябанность, даже апатию, и не поддержал одно
серьезное общественное движение, обманув мои надежды. Тут у него вдруг
вырвалось:
- У меня мысли заняты совсем другим... Должен признаться, - продолжал он,
немного помолчав, - я был не на высоте... Но дело в том... Тут, видишь ли, не
замешаны ни духи, ни привидения... но, как это ни странно, Редмонд, я словно
околдован. Меня что-то преследует, омрачает мою жизнь, пробуждает какое-то
неясное томление.
Он остановился, поддавшись той застенчивости, какая нередко овладевает
нами, англичанами, когда приходятся говорить о чем-нибудь трогательном,
печальном или прекрасном.
- Ты ведь прошел весь курс в Сент-Ателстенском колледже? внезапно спросил
он совсем некстати, как мне показалось в тот момент. - Так вот... - И он снова
умолк. Затем, сперва неуверенно, то и дело запинаясь, потом все более плавно и
непринужденно, стал рассказывать о том, что составляло тайну его жизни: то было
неотвязное воспоминание о неземной красоте и блаженстве, пробуждавшее в его
сердце ненасытное томление, отчего все земные дела и развлечения светской жизни
казалась ему глупыми, скучными и пустыми.
Теперь, когда я обладаю ключом к этой загадке, мне кажется, что все было
написано на его лице. У меня сохранилась его фотография, на которой очень ярко
запечатлелось это выражение какой-то странной отрешенности. Мне вспоминается,
что однажды сказала о нем женщина, горячо его любившая. "Внезапно заметила она,
- он теряет всякий интерес к окружающему. Он забывает о вас. Вы для него не
существуете, хотя вы рядом с ним..."
Однако Уоллес далеко не всегда терял интерес к окружающему, и, когда его
внимание на чем-нибудь останавливалось, он добивался исключительных успехов. И в
самом деле, его карьера представляла собой цепь блестящих удач. Он уже давно
опередил меня, занимал гораздо более высокое положение и играл в обществе такую
роль, о какой я не мог и мечтать.
Ему не было еще и сорока лет, и поговаривают, что будь он жив, то получил
б
...Закладка в соц.сетях
