Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...состоянии он
рассказывал очень убедительно. Мир его видений как будто постепенно линял,
становился все призрачнее, в нем появлялись какие-то щели и просветы, и Дэвидсон
начинал смутно различать сквозь них окружающую действительность. Просветы
ширились, их становилось все больше, они сливались, и скоро только несколько
пятен заслоняли видимый мир от его глаз. Он мог опять вставать, одеваться и
двигаться без посторонней помощи, опять стал есть, читать, курить и вообще вести
себя, как нормальный человек. Сперва ему сильно мешала двойственность
впечатлений, наползающих одно на другое, как картинки волшебного фонаря, но
вскоре он научился отличать призрачные от настоящих.
Сначала это его радовало; казалось, он думал только о том, чтобы
окончательно выздороветь, и охотно прибегал для этого к разным упражнениям и
укрепляющим средствам. Но когда его странный остров стал таять у него перед
глазами, он вдруг очень заинтересовался им. Ему особенно хотелось еще раз
погрузиться на морское дно, и он стал проводить целые дни в блужданиях по низко
расположенным кварталам Лондона в надежде натолкнуться на тот обломок судна,
который он тогда видел. Дневной свет действовал на него так сильно, что
уничтожал все являющееся в видениях. Зато ночью, в темной комнате, он опять
видел скалы в белых подтеках и жирных пингвинов, ковыляющих вокруг него. Но и
эти видения становились все призрачнее и наконец, вскоре после его женитьбы на
моей сестре, совсем исчезли.
Но самое любопытное впереди. Через два года после этой истории я как-то
обедал у Дэвидсонов. После обеда к ним пришел один знакомый по фамилии Аткинс.
Это был лейтенант королевского флота, человек любознательный и большой говорун.
Он был в приятельских отношениях с моим зятем, а через какой-нибудь час
подружился и со мной. Оказалось, что он жених двоюродной сестры Дэвидсона, и
вышло так, что он вынул небольшой карманный альбом, чтобы показать
фотографическую карточку своей невесты.
- Кстати, - сказал он, - вот снимок нашего старого "Фальмара".
Дэвидсон бросил взгляд на карточку. Вдруг он вспыхнул.
- Боже мой! - воскликнул он. - Я готов поклясться...
- В чем? - спросил Аткинс.
- Что уже видел это судно.
- Сомневаюсь. Оно уже шесть лет плавает в южных морях. А до тех пор...
- Однако... - начал Дэвидсон. И, помолчав, продолжал:
- Да, это то самое судно, которое я видел. Оно стояло у острова; там была
пропасть пингвинов, и оно палило из пушек...
- Господи! - воскликнул Аткинс, узнав подробности его болезни. - Как вы
могли это видеть?
И тут слово за словом выяснилось, что в тот самый день, когда Дэвидсона
постигло несчастье, английское военное судно "Фальмар" случайно оказалось
невдалеке от маленького рифа, к югу от острова Антиподов. Оно спустило шлюпку,
чтобы набрать пингвиновых яиц. Шлюпка почему-то замешкалась там, и ее застигла
буря. Ей пришлось прождать там всю ночь и вернуться к судну только на рассвете.
Аткинс тоже был в лодке, и он подтвердил до мельчайших подробностей все, что
сообщил об этом острове и о лодке Дэвидсон. Ни у кого из нас не осталось ни тени
сомнения, что Дэвидсон действительно видел это место. Каким-то непонятным
образом, покуда он передвигался по Лондону, его взор в точном соответствии с
этим передвигался по поверхности отдаленного острова. Как это происходило,
остается тайной.
На этом, собственно, и кончается рассказ о замечательном случае с глазами
Дэвидсона. Это, может быть, самый достоверный случай видения на расстоянии. Нет
никакой возможности объяснить его, если не принять объяснения профессора Уэйда.
Но в его теории фигурирует четвертое измерение и целая диссертация о формах
пространства. Толковать о каких-то "щелях в пространстве" мне представляется
бессмысленным, может быть, оттого, что я совсем не математик. Когда я говорил
Уэйду, что как-никак, а место видений Дэвидсона отстоит от нас на восемь тысяч
миль, он отвечал, что на листе бумаги две точки могут отстоять одна от другой на
ярд и все-таки могут быть слиты в одну, если мы сложим лист вдвое. Может быть,
читатель поймет этот довод - мне он недоступен. Его мысль, по-видимому, сводится
к тому, что Дэвидсон, очутившись между двумя полюсами большого электромагнита,
получил необычайное сотрясение сетчатой оболочки глаз благодаря внезапной
перемене поля силы при ударе молнии.
Из этого он выводит, что тело может жить в одном месте земного шара, а
зрение бродить в другом. Он даже делал какие-то опыты в подтверждение своих
взглядов, но все, чего ему удалось пока достигнуть, - это лишить зрения
нескольких собак. Как мне известно, это единственный результат его опытов.
Впрочем, я не видел его уже несколько недель: за последнее время у меня было
столько работы по оборудованию института, что я никак не мог выбрать время
заглянуть к нему. Но вся его теория в целом кажется мне фантастической. Между
тем факты, относящиеся к случаю с Дэвидсоном, ничуть не фантастичны, и я могу
поручиться за точность каждой подробности своего рассказа.
Герберт Уэллс. Искушение Хэррингея
-----------------------------------------------------------------------
Herbert Wells. The Temptation of Harringay (1895). Пер. - М.Колпакчи.
В кн.: "Герберт Уэллс. Собрание сочинений в 15 томах. Том 1".
М., "Правда", 1964.
OCR & spellcheck by HarryFan, 6 March 2001
-----------------------------------------------------------------------
Невозможно установить, действительно ли все это произошло. Я знаю эту
историю только со слов художника Р.М.Хэррингея.
По его версии, события развивались так: около десяти часов утра он
зашел к себе в мастерскую закончить портрет, над которым работал накануне.
Это была голова итальянца-шарманщика, и Хэррингей намеревался, хотя еще не
решил окончательно, назвать эту картину "Молитвенный экстаз". Все это не
вызывает сомнений, и в его словах звучит безыскусственная правда. Увидя
шарманщика, который ждал, что ему бросят из окон монетки, Хэррингей с
живостью, присущей талантливым людям, зазвал итальянца к себе в
мастерскую.
- Становись на колени! - скомандовал Хэррингей. - Смотри вверх, на эту
люстру, как будто ждешь, что оттуда посыплются деньги. И перестань скалить
зубы! - продолжал он. - Меня не интересуют твои десны. Старайся выглядеть
несчастным.
Теперь, когда прошла ночь, картина показалась ему совершенно
неудавшейся.
- Вообще-то неплохо, - сказал себе Хэррингей. - Шея удачно выписана. А
все-таки...
Он походил по мастерской, глядя на полотно то с одной, то с другой
стороны. Затем выругался... В своем рассказе он не опускал подробностей.
- Картинка, и больше ничего, - пробормотал он. - Портрет какого-то
шарманщика. Но живого шарманщика тут нет, как ни жаль. Не умею я почему-то
писать живых людей. Неужели творческое воображение мне изменяет?
И это правда. Творческое воображение действительно ему изменяло.
- Эх, сюда бы кисть истинного мастера! Берешь полотно, краску и
создаешь человека, как Адам был создан из красной глины. Ну, а это подобие
лица! Да попадись вам оно на улице, вы сказали бы: его делали где-то в
мастерской! Любой мальчишка крикнул бы: "Катись восвояси, чего вылез из
рамы?" А между тем легонький мазок... Нет, так это оставить нельзя.
Хэррингей подошел к окну и стал спускать штору. Она была из голубого
полотна и наматывалась на валик под окном: для того, чтобы лучше осветить
мастерскую, ее надо было потянуть вниз. Взяв со стола палитру, кисти и
муштабель, Хэррингей вернулся к картине, тронул коричневой краской уголок
рта, а затем сосредоточил свое внимание на зрачках. Немного погодя он
решил, что для человека, застывшего в напряженном ожидании, подбородок
чересчур бесстрастен.
Наконец он отложил кисти в сторону, закурил трубку и стал критически
всматриваться, проверяя, насколько продвинулась работа.
- Черт меня побери, да ведь он усмехается! - вскричал Хэррингей; и он
до сих пор убежден, что портрет усмехнулся.
Лицо на портрете стало, бесспорно, гораздо живее, но, увы, выражало оно
вовсе не то, чего желал художник. Да. Лицо усмехалось, тут не могло быть
сомнений.
- "Молитва безбожника", - решил Хэррингей. - Этак будет и тонко и
хитро. Но в таком случае левая бровь недостаточно саркастична.
Он подошел ближе, положил легкий мазок на левую бровь, а заодно сделал
рельефнее ушную раковину, чтобы придать образу большую жизненность.
Потом снова стал рассуждать.
- Боюсь, что выражение молитвенного экстаза уже не вернуть, - сказал он
себе. - Почему бы не назвать его "Мефистофелем"? Нет, это слишком
затасканно. "Друг венецианского дожа" - вот это свежее. Впрочем, ему не
пойдет кольчуга, это будет слишком напоминать наш легендарный Камелот
[резиденция легендарного английского короля Артура]. А что, если облечь
его в пурпуровую мантию и окрестить "Член священной коллегии"? Это покажет
и юмор автора и его знакомство с историей Италии в средние века. Вот и у
Бенвенуто Челлини, - продолжал Хэррингей, - есть портреты, где в одном из
углов чуть светится золотая чаша, - очень остроумно! Но чтобы оттенить
цвет лица моего итальянца, надо придумать что-то другое.
Хэррингей рассказывал, что он нарочно болтал сам с собой, чтобы
заглушить безотчетное и мучительное ощущение страха. Лицо перед ним
приобретало, как ни смотреть, все более отталкивающее выражение. И
все-таки в нем чувствовалось и жило нечто из плоти и крови, пусть
зловещее, но более живое, чем все, что когда-либо выходило из-под его
кисти.
- Назову-ка я его "Портрет джентльмена", - сказал Хэррингей. - Просто
"Портрет одного джентльмена".
- Не годится, - пробормотал он, все еще стараясь не падать духом. -
Получилось именно то, что у нас принято называть "дурным вкусом". Раньше
всего надо убрать усмешку. Если ее уничтожить и блеск в глазах сделать
ярче (почему-то я раньше не замечал, какой у него жгучий взгляд), тогда он
сможет сойти за... хотя бы за "Страдальца пилигрима". Но только по эту
сторону Ла-Манша такое дьявольское лицо успеха иметь не будет.
- В чем-то я погрешил, - заключил он. - Может быть, брови слишком
раскосы. - И, опустив штору еще ниже, он снова схватил палитру и кисти.
Лицо на портрете, по-видимому, жило собственной жизнью. Хэррингей не
мог доискаться, откуда же в нем такое дьявольское выражение. Это надо было
проверить. Брови... Вряд ли причина была в бровях, но на всякий случай он
их переделал. Лучше от этого портрет не стал, скорее наоборот, лицо
сделалось еще более сатанинским. Углы рта?.. Уф! Саркастическая усмешка
превратилась в угрожающе свирепую. Ну что ж, тогда, может быть, этот глаз?
Беда, да и только! Хотя художник был уверен, что ткнул кисть не в
киноварь, а именно в коричневую краску, он все-таки попал в киноварь.
Теперь глаз, казалось, повернулся в орбите и засверкал злобным огнем.
Тогда в порыве гнева, смешанного, быть может, с храбростью отчаяния,
Хэррингей набрал на кисть ярко-красной краски и ударил ею по портрету. И
тут случилось нечто очень любопытное и странное, если только это правда.
_Этот сатанинский итальянец на портрете закрыл глава, плотно сжал губы
и рукой стер краску с лица_.
Затем красный глаз снова открылся с легким звуком, напоминающим
чмоканье, и на лице появилась улыбка.
- Какой же вы вспыльчивый! - произнес Портрет.
Хэррингей утверждает, что теперь, когда произошло худшее, к нему
вернулось самообладание. Его спасла уверенность, что черти - существа
разумные.
- А вы чего все время дергаетесь, гримасничаете и усмехаетесь, пока я
вас пишу? - воскликнул он.
- Ничего подобного не было! - ответил Портрет.
- Нет, было, - возразил художник.
- Не выдумывайте, все это делали вы сами! - сказал Портрет.
- Нет, не я!
- Именно вы! - воскликнул Портрет. - И не вздумайте снова заляпать меня
краской, потому что я говорю чистую правду. Все утро вы старались придать
моему лицу какое-то дурацкое выражение. А между тем вы сами не знаете,
какой должна быть ваша картина.
- Прекрасно знаю, - проворчал Хэррингей.
- Нет, не знаете, - повторил Портрет. - Вы никогда не ставите перед
собой ясной цели. Каждую работу вы начинаете с самыми смутными
намерениями, наобум. Вы уверены только в одном - что создадите нечто
прекрасное, возвышенное, может быть, даже трагическое, но при этом
полагаетесь на удачу, на счастливый случай. Милый мой, неужели вы думаете,
что таким путем можно создать шедевр?
Не следует забывать, что обо всех этих событиях мы внаем только со слов
Хэррингея.
- Я буду писать свои картины так, как считаю нужным, - спокойно заявил
он.
Эти слова слегка озадачили Портрет.
- Нельзя написать картину без вдохновения, - возразил он.
- Что ж, я вас и писал с вдохновением!
- С вдохновением! - насмешливо процедил Портрет. - Да вам просто
взбрело в голову написать картину, когда вы увидели, как шарманщик смотрит
на ваши окна! "Молитвенный экстаз"! Ха-ха! На авось вы начали малевать,
вот как дело было. И когда я увидел, что вы тут натворили, я и пришел.
Решил с вами поговорить.
- Искусство, - продолжал Портрет, - в ваших руках довольно жалкое
занятие. Работаете вы вяло. Не знаю почему, но чувствуется, что без души,
и, кроме того, вы слишком много знаете. Это вам мешает. В разгаре работы
вы спрашиваете себя, не была ли уже раньше написана похожая картина, и...
- Послушайте, - прервал его Хэррингей, ожидавший от дьявола чего-то
более увлекательного, чем критические мысли об искусстве. - Вы что, читать
мне лекцию собираетесь?
И он набрал на свою кисть из свиной щетины (номер двенадцатый) красной
краски.
- Истинный художник, - заявил Портрет, - всегда невежествен. А тот, кто
начинает теоретизировать, из художника превращается в критика. Вагнер...
Послушайте, для чего вам эта красная краска?
- Я сейчас вас закрашу! - сказал Хэррингей. - Не желаю слушать всякую
ерунду. Если вы воображаете, будто я только потому, что профессиональный
художник, стану спорить с вами о сущности искусства, вы изволите
ошибаться.
- Подождите минуточку! - сказал Портрет с тревогой. - Я хочу сделать
вам одно предложение, вполне деловое предложение. Мои слова - сущая
правда. Вам не хватает вдохновения. Что ж, я вам помогу. Вы, конечно,
слышали о легендах про Кельнский собор и Чертов мост...
- Чепуха! - воскликнул Хэррингей. - Неужели вы воображаете, что я
загублю душу ради удовольствия написать хорошую картину, которую все равно
потом разругают? Вот вам за это!
Кровь стучала у него в висках. Опасность, по его словам, раззадоривала
и придавала мужества. Набрав на кисть красной краски, он залепил ею рот
своему созданию. Итальянец в негодовании начал стирать краску и плеваться.
И тут, как рассказывал Хэррингей, начался удивительный поединок. Художник
замазывал полотно красной краской, а Портрет корчился и старался ее
стереть.
- Вы напишете два шедевра, - предложил искуситель. - Две гениальные
картины за душу художника из Челси. Согласны?
Хэррингей ответил новым ударом кисти.
В течение нескольких минут было слышно только, как шлепала кисть, как
плевался и бранился итальянец. Немало краски попало на руку, которой он
защищался, но часто Хэррингей бил без промаха - прямо в лицо.
Но вот кончилась краска на палитре, и противники замерли, запыхавшись и
пристально глядя друг другу в глаза. Итальянец был так перепачкан красным,
будто вывалялся в крови на бойне. Он едва переводил дыхание и ежился: его
щекотала краска, стекавшая ему за воротник. Но все же первый раунд
окончился в его пользу, и он упорствовал.
- Подумайте хорошенько, - сказал он. - Два непревзойденных шедевра, и в
разных стилях. Каждый не уступает фрескам в соборе, и...
- Придумал! - крикнул Хэррингей и ринулся вон из мастерской, по
коридору, в комнату своей жены.
Через минуту он прибежал с малярной кистью и внушительной банкой
эмалевой краски, на которой было написано: "Цвет воробьиного яйца".
При виде этого красноглазый искуситель завопил:
- Три шедевра! Непревзойденных! Небывалых!
Хэррингей размахнулся, сплеча хватил кистью наискось по полотну и,
набрав еще краски, запечатал ею глаз демона. Послышалось бормотанье:
"Четыре шедевра", - и Портрет стал отплевываться.
Но теперь Хэррингей был хозяином положения и не собирался сдаваться.
Быстрые и решительные мазки один за другим ложились на трепещущее полотно,
пока, наконец, оно не превратилось в однородную блестящую поверхность
"цвета воробьиного яйца". На миг снова показался рот, но он успел только
проговорить: "Пять шедев..." - и Хэррингей залил его краской. Потом вдруг
сверкнул злобным негодованием красный глаз, но после этого уже ничто не
нарушало однообразия быстро сохнувшей эмалевой глади. Правда, от легкого
содрогания полотна краска продолжала еще кое-где пузыриться, но потом
улеглась, и полотно замерло в неподвижности.
Тогда Хэррингей (так по крайней мере он рассказывал) сел, закурил
трубку, устремил взгляд на покрытое эмалевой краской полотно и попытался
разобраться в том, что случилось. Потом он обошел мольберт, чтобы
посмотреть на обратную сторону полотна. И тут ему стало досадно, что он не
сфотографировал дьявола, прежде чем похоронить его под эмалевой краской.
Таков рассказ Хэррингея, и я за него ответственности на себя не беру.
Как вещественное доказательство он показал небольшое полотно, двадцать
четыре дюйма на двадцать, сплошь покрытое светло-зеленой эмалевой краской,
и добавил к этому свои клятвенные уверения. Кроме того, известно, что
Хэррингей не создал ни одного шедевра и, по убеждению своих самых близких
друзей, никогда ничего выдающегося не создаст.
Герберт Уэллс. История покойного мистера Элвешема
---------------------------------------------------------------
Пер. Н. Семевской
OCR: birdy
---------------------------------------------------------------
Я пишу эту историю, не рассчитывая, что мне поверят. Мое единственное
желание спасти следующую жертву, если это возможно. Мое несчастье, быть
может, послужит кому-нибудь на пользу. Я знаю, что мое положение безнадежно,
и теперь в какой-то мере готов встретить свою судьбу.
Зовут меня Эдвард Джордж Иден. Я родился в Трентеме в Стаффордшире, где
отец занимался садоводством. Мать умерла, когда мне было три.года, а отец
когда мне было пять. Мой дядя Джордж Иден усыновил меня и воспитал, как
родного сына. Он был человек одинокий, самоучка, и его знали в Бирмингеме
как предприимчивого журналиста. Он дал мне превосходное образование и всегда
разжигал во мне желание добиться успеха в обществе. Четыре года назад он
умер, оставив мне все свое состояние, что после оплаты счетов составило
пятьсот фунтов стерлингов. Мне было тогда восемнадцать лет. В своем
завещании дядя советовал мне потратить деньги на завершение образования. Я
уже избрал специальность врача и благодаря посмертному великодушию дяди и
моим собственным успехам в конкурсе на стипендию стал студентом медицинского
факультета Лондонского университета. В то время, когда начинается моя
история, я жил в доме О 11-а по Университетской улице, в убогой комнатке
верхнего этажа с окнами на задний двор. В ней вечно был сквозняк. Это была
моя единственная комната, потому что я старался экономить каждый шиллинг.
Я нес в мастерскую на Тоттенхем-Корт-роуд башмаки в починку и тут
впервые встретил старичка с желтым лицом. С этим-то человеком и сплелась так
тесно моя жизнь. Когда я выходил из дому, он стоял у тротуара и в
нерешительности разглядывал номер над дверью. Его глаза тускло-серые, с
красноватыми веками остановились на мне, и тотчас же на его сморщенном лице
появилось любезное выражение.
- Вы вышли вовремя, сказал он. Я забыл номер вашего дома. Здравствуйте,
мистер Иден!
Меня несколько удивило такое обращение, потому что я никогда прежде и в
глаза не видел этого человека, к тому же я чувствовал себя неловко, потому
что под мышкой у меня были старые ботинки. Он заметил, что я не очень-то
обрадован.
- Думаете, что это за черт такой, а? Я ваш друг, уверяю вас. Я видел
вас прежде, хотя вы никогда не видели меня. Где бы нам поговорить?
Я колебался. Мне не хотелось, чтобы незнакомый человек заметил все
убожество моей комнаты.
- Может быть, пройдемся по улице? сказал я. К сожалению, я сейчас не
могу... И я пояснил жестом.
- Что ж, хорошо, согласился он, оглядываясь по сторонам. По улице? Куда
же мы пойдем?
Я сунул ботинки за дверь. - Послушайте, отрывисто проговорил старичок,
это дело, в сущности, моя фантазия; давайте позавтракаем где-нибудь вместе,
мистер Иден. Я человек старый, очень старый и не умею кратко излагать свои
мысли, к тому же голос у меня слабый, и шум уличного движения...
Уговаривая меня, он положил мне на плечо худую, слегка дрожавшую руку.
Я был молод, и пожилой человек имел право угостить меня завтраком, но в
то же время это неожиданное приглашение нисколько меня не обрадовало.
- Я предпочел бы... начал я.
- Но мы сделаем то, что предпочел бы я, перебил старик и взял меня под
руку. Мои седины ведь заслуживают некоторого уважения.
Мне пришлось согласиться и пойти с ним.
Он повел меня в ресторан Блавитского. Я шел медленно, приноравливаясь к
его шагам. Во время завтрака, самого вкусного в моей жизни, мой спутник не
отвечал на вопросы, но я мог лучше разглядеть его. У него было чисто
выбритое, худое, морщинистое лицо, сморщенные губы, за которыми виднелись
два ряда вставных зубов, седые волосы были редкие и довольно длинные. Мне
казалось, что он маленького роста впрочем, мне почти все люди казались
маленькими. Он сильно сутулился. Наблюдая за ним, я не мог не заметить, что
он тоже изучает меня. Глаза его, в которых мелькало какое-то странное,
жадное внимание, перебегали с моих широких плеч на загорелые руки и затем на
мое веснушчатое лицо.
- А сейчас, сказал он, когда мы закурили, я изложу вам свое дело.
Должен вам сказать, что я человек старый, очень старый. Он помолчал.
Случилось так, что у меня есть деньги, и теперь мне придется кому-то
завещать их, но у меня нет детей, и мне некому оставить наследство.
У меня мелькнула мысль, что старик, изображая откровенность, хочет
сыграть со мной какую-то шутку, и я решил быть настороже, чтобы мои пятьсот
фунтов не уплыли от меня.
Старик продолжал распространяться о своем одиночестве и жаловался, что
ему трудно найти достойного наследника.
- Я взвешивал разные варианты, сказал он. Думал завещать деньги
приютам, благотворительным учреждениям, назначить стипендии и наконец принял
решение. Глаза его остановились на моем лице. Я решил найти молодого
человека, честолюбивого, честного, бедного, здорового телом и духом и,
короче говоря, сделать его своим наследником, дать ему все, что имею. Он
повторил: Дать ему все, что имею. Так, чтобы он внезапно избавился от всех
своих забот и мог бороться за успех в той области, какую он сам себе
изберет, располагая свободой и независимостью.
Я старался сделать вид, что совершенно не заинтересован, и, явно
лицемеря, проговорил:
- Вы хотите моего совета, может быть, моих профессиональных услуг,
чтобы найти такого человека?
Мой собеседник улыбнулся и взглянул на меня сквозь дым папиросы, а я
рассмеялся, видя, что он, не говоря ни слова, разоблачил мою притворную
скромность.
- Какую блестящую карьеру мог бы сделать этот человек! воскликнул
старик. Я с завистью думаю, что вот я накопил такое богатство, а тратить его
будет другой... Но я, конечно, поставлю условия; моему наследнику придется
принести кое-какие жертвы. Например, он должен принять мое имя. Нельзя же
получить все и ничего не дать взамен. Прежде чем оставить ему свое
состояние, я должен узнать все подробности его жизни. Он обязательно должен
быть здоровым человеком. Я должен знать его наследственность, как умерли его
родители, а также его бабушки и деды, я должен иметь точное представление о
его нравственности...
Я уже мысленно поздравлял себя, но эти слова несколько умерили мою
радость...
- Правильно ли я понял, начал я, что именно я...
- Да, раздраженно перебил он, вы, вы! Я не ответил ни слова. Мое
воображение разыгралось, и даже врожденный скептицизм не в силах был его
унять. В душе у меня не было ни тени благодарности, я не знал, что сказать и
как сказать.
- Но почему вы выбрали именно меня? наконец выговорил я. Он объяснил,
что слышал обо мне от профессора Хазлера, который отзывался обо мне как о
человеке исключительно здоровом и здравомыслящем, а старик хотел оставить
свое состояние тому, в ком, насколько это возможно, сочетаются идеальное
здоровье и душевная чистота.
Такова была моя первая встреча со старичком. Он держал в тайне все, что
касалось его самого. Он заявил, что пока не желает называть своего имени, и,
после того как я ответил на кое-какие его вопросы, расстался со мной в
вестибюле ресторана Блавитского. Я заметил, что, расплачиваясь за завтрак,
он вытащил целую горсть золотых монет. Мне показалось странным, что он так
настойчиво требует, чтобы его наследник был физически здоров.
Мы договорились, что я в тот же день подам в местную страховую компанию
заявление с просьбой застраховать мою жизнь на очень крупную сумму. Врачи
этой компании мучили меня целую неделю и подвергли всестороннему
медицинскому обследованию. Однако и это не удовлетворило старика, и он
потребовал, чтобы меня осмотрел еще знаменитый доктор
...Закладка в соц.сетях
