Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...ло шести дюймов в диаметре - с кровяными прожилками и белым
рубцом лесенкой; пятно показалось мне странным, но в то время я еще не
понял, что это значит, да и не собирался быть особенно разборчивым. Яйца
мне хватило на три дня, с сухарями и водой из бочонка. Кроме того, я жевал
кофейные зерна - как укрепляющее. Второе яйцо я вскрыл примерно на восьмой
день и - испугался.
Человек со шрамом умолк.
- Да, - сказал он, - в нем был зародыш.
Вам, вероятно, трудно этому поверить. Но я поверил, ведь я видел
собственными глазами. Это яйцо, погруженное в холодную черную грязь,
пролежало в ней лет триста. Тем не менее ошибиться было невозможно. Там
оказался... как его?.. эмбрион, с большой головой и выгнутой спиной; в нем
билось сердце, желток весь ссохся, а внутри скорлупы тянулись длинные
перепонки, которые покрывали и желток. Получилось, что я, плавая в
маленьком каноэ по Индийскому океану, высиживал яйца самой большой из
вымерших птиц. Если б старик Доусон это знал! Такое дело стоило жалованья
за четыре года. Как, по-вашему, а?
Но еще до того, как показался риф, мне пришлось съесть эту
драгоценность до последней крошки, и черт знает, до чего это была противная
еда! Третье яйцо я не трогал. Я просматривал его на свет, но при такой
плотной скорлупе трудно было разобрать, что творится внутри; и хотя мне
казалось, будто я слышу биение пульса, может быть, у меня просто шумело в
ушах, как бывает, когда приложишь к уху морскую раковину.
Затем показался атолл. Выплыл вместе с восходящим солнцем, неожиданно,
совсем рядом. Меня несло прямо к нему до тех пор, пока до берега не
осталось меньше полумили, а затем течение вдруг свернуло в сторону, и мне
пришлось грести изо всех сил руками и кусками скорлупы эпиорниса, чтобы
попасть на остров. И все-таки я добрался до него. Это был самый
обыкновенный атолл, около четырех миль в окружности; на нем росло несколько
деревьев, сочился родник, а лагуна так и кишела рыбой, главным образом
губанами. Я отнес яйцо на берег, выбрав для него подходящее место, -
достаточно далеко от границы прилива и на солнце, чтобы создать для него
самые лучшие условия; затем втащил на берег каноэ, целое и невредимое, и
отправился осматривать окрестности. Удивительно, до чего тоскливы эти
атоллы! Как только я нашел родник, у меня пропал всякий интерес к острову.
В детстве мне казалось, что ничто не может быть лучше и увлекательнее, чем
жить Робинзоном, но мой атолл был скучен, как сборник проповедей. Я ходил
вокруг него, разыскивая что-нибудь съедобное и предаваясь раздумью; но еще
задолго до того, как кончился этот первый день, меня уже одолела тоска. А
ведь мне очень повезло - едва я высадился на сушу, погода переменилась. Над
морем, по направлению к северу, пронеслась гроза, захватив своим краем
остров; ночью пошел проливной дождь и поднялся ветер, который выл и крутил
все вокруг. Каноэ ничего не стоило бы перевернуться, это ясно.
Я спал под каноэ, а яйцо, к счастью, лежало в песке, подальше от
берега. Первое, что я тогда услыхал, был грохот, такой, словно на доски
обрушился град камней; меня всего обдало водой. Перед этим мне снилось
Антананариво, и я сел и стал звать Интоши, чтобы узнать у нее какого черта
там шумят; я протянул было руку к стулу, на котором обычно лежали спички, и
тут только вспомнил, где я. Фосфоресцирующие волны катились прямо на меня,
словно собираясь меня поглотить, кругом было темно, как в аду. В воздухе
стоял сплошной рев. Тучи висели над самой моей головой, а дождь лил так,
будто небо начало тонуть и кто-то вычерпывал воду, выливая ее за край
небосвода. Ко мне приближался огромный вал, извивающийся как разъяренная
змея, и я пустился бежать. Затем я вспомнил о лодке, и как только вода с
шипеньем отхлынула, помчался к ней, но она уже исчезла. Тогда я решил
посмотреть, цело ли яйцо и ощупью добрался до него. Оно было в
безопасности, самые ярые волны не могли бы докатиться туда; я уселся рядом
с ним и обнял его, как приятеля. Ну и ночка это была, господи боже ты мой!
Шторм улегся еще до утра. Когда рассвело, от туч уже нe оставалось ни
клочка, а по всему берегу были разбросаны обломки досок, так сказать,
скелет моего каноэ. Но мне хоть нашлась какая-то работа. Я выбрал два
дерева, росших рядом, и соорудил между ними из останков лодки нечто вроде
шалаша для защиты от штормов. И в этот день вылупился птенец.
Вылупился, сэр, в то время, как я спал, положив голову на яйцо, как на
подушку! Я услыхал сильный стук, меня тряхнуло, и я сел, - кончик яйца был
пробит, и оттуда выглядывала забавная коричневая головка.
"Господи! - сказал я. - Добро пожаловать!"
Птенец поднатужился и вылез наружу.
Он оказался славным, дружелюбным малышом, величиной с небольшую
курицу, очень похожим на любых других птенцов, только крупнее. Вначале его
оперение было грязно-бурым, с какими-то серыми струпьями, которые вскоре
отвалились, и редкими перышками, пушистыми, как мех. Трудно передать мою
радость при виде его. Робинзон Крузо и тот не был так одинок, как я, уверяю
вас. А тут у меня появилась преинтересная компания. Птенец смотрел на меня
и мигал, закатывая веки кверху, как курица, затем чирикнул и сразу начал
клевать песок, как будто вылупиться с опозданием в триста лет было для него
сущей безделицей.
"Привет, Пятница!" - сказал я; еще в каноэ, увидав, что в яйце
развивается зародыш, я уже решил: если птенец вылупится, конечно, он будет
зваться Пятницей. Меня немножко беспокоило, чем я его буду кормить, и я
сразу дал ему кусок сырого губана. Он проглотил его и снова разинул клюв.
Это меня обрадовало, - ведь если бы он, при подобных обстоятельствах,
оказался чересчур разборчивым, мне пришлись бы в конце концов съесть его
самого.
Вы не можете себе представить, каким занятным был этот птенец
эпиорниса. С самого начала он не отходил от меня ни на шаг. Обычно он стоял
рядом и смотрел, как я ужу рыбу в лагуне; я делился с ним всем, что
вылавливал. И к тому же он был умницей. На берегу, в песке, попадались
какие-то противные зеленые бородавчатые штучки, похожие на маринованные
корнишоны; он попробовал проглотить одну из них, и ему стало худо. Больше
он на них даже и не глядел.
И он рос. Рос чуть ли не на глазах. А так как я никогда не был
особенно общительным, его спокойная дружелюбная натура вполне устраивала
меня. Почти два года мы были так счастливы, как только это возможно на
подобном острове. Зная, что мне накапливается у Доусона жалованье, я
откинул все деловые заботы. Временами мы видели парус, однако ни одно
суденышко не приблизилось к нашему острову. Я развлекался тем, что украшал
атолл узорами из морских ежей и различных причудливых раковин и кругом по
берегу выложил камнями: "Остров Эпиорниса", - очень аккуратно, большими
буквами, как делают из цветных камешков у нас на родине, возле
железнодорожных станций; кроме того, я разместил там математические
вычисления и разные рисунки. Иногда я лежал и смотрел, как эта птичка важно
выступает около меня и все растет, растет; если меня когда-нибудь снимут
отсюда, думал я. вполне можно будет заработать на жизнь, демонстрируя мою
птицу. После первой линьки она стала красивой - с хохолком и голубой
бородкой и пышными зелеными перьями в хвосте. Я все ломал себе голову,
имеет Доусон право претендовать на нее или нет. Во время шторма или в
период дождей мы уютно лежали в шалаше, построенном из остатков каноэ, и я
рассказывал Пятнице всякие небылицы про своих друзей на родине. А после
шторма мы вместе обходили остров, проверяя, не выкинуло ли чего-нибудь на
берег. Словом - идиллия. Если бы еще немного табачку, ну просто была бы
райская жизнь.
Но к концу второго года что-то стало не ладиться в нашем маленьком
раю. Пятница достиг тогда примерно четырнадцати футов в вышину; у него была
большая, широкая голова, по форме как конец кирки, и огромные коричневые
глаза с желтым ободком, посаженные не по-куриному - с двух сторон, а
по-человечьи - близко друг к другу. Оперение у него было красивое: не
полутраурное, как у всяких страусов, а скорее, по цвету и фактуре, как у
казуара. И вот он начал топорщить гребешок при виде меня. и важничать, и
проявлять признаки скверного характера.
А затем однажды, когда рыбная ловля оказалась довольно неудачной, моя
птица стала ходить за мной с каким-то странным, задумчивым видом. Я думал,
что, может быть, она наелась морских огурцов или еще чего-нибудь такого, но
это она просто показывала мне свое недовольство. Я тоже был голоден и,
когда, наконец, вытащил рыбу, хотел съесть ее сам. В то утро мы оба были не
в духе. Она клюнула губана и схватила его, а я стал гнать ее прочь и
стукнул по голове. Тут она и накинулась на меня. Боже!
- Она начала с этого. - Человек со шрамом показал на свое лицо. -
Потом стала лягаться. Лягаться, как ломовая лошадь! Я вскочил и, видя, что
она не унимается, помчался что есть мочи, прикрыв обеими руками лицо. Но
эта проклятая птица, несмотря на неуклюжие ноги, бежала быстрее скаковой
лошади, и все молотила меня ногами, и долбила своей киркой по затылку. Я
понесся к лагуне и забрался в воду по самую шею. Птица остановилась на
берегу, потому что не любила мочить лапы, и начала пронзительно кричат, как
павлин, только более хрипло, а потом принялась расхаживать по берегу взад
да вперед. Сказать по правде, довольно-таки унизительно было видеть, как
это ископаемое чувствует себя хозяином положения. С головы и лица у меня
стекала кровь, а тело - тело было все в синяках.
Я решил переплыть через лагуну и ненадолго оставить свою птицу одну,
чтобы она утихомирилась. Потом я залез на самую высокую пальму и стал все
это обдумывать. Кажется, в жизни я не был еще так оскорблен. Такая черная
неблагодарность! Я был для нее ближе родного брата. Высидел ее, воспитал.
Этакую большую, неуклюжую, допотопную птицу! Я - человек, царь природы и
тому подобное.
Я думал, что через некоторое время она сама это поймет и устыдится. Я
думал, что если мне удастся поймать вкусных рыбок и я как бы случайно
подойду и угощу ее, она образумится. Прошло немало времени, пока я узнал,
какой мстительной и сварливой может быть вымершая порода птиц. Воплощенное
коварство!
Не буду рассказывать обо всех уловках, которые я применял, чтобы снова
заставить птицу слушаться. Я просто не в состоянии: даже и теперь сгораю со
стыда, когда вспомню, как пренебрежительно обращалась со мной и как
избивала меня эта музейная диковинка! Я пробовал применить силу и стал
бросать в нее кусками коралла - с безопасного расстояния, но она только
проглатывала их. Потом я попробовал швырнуть в нее раскрытым ножом и чуть
не расстался с ним, хотя он был слишком велик, чтобы она могла его
проглотить. Пытался я взять ее измором и перестал удить рыбу, но она
научилась отыскивать на берегу, после отлива, червяков, и ей этого хватало.
Половину времени я проводил, стоя по шею в лагуне, а другую половину -
наверху, на пальмах. Однажды пальма оказалась недостаточно высокой, и когда
моя птица настигла меня там, ну и полакомилась она моими икрами! Положение
стало совершенно невыносимым. Не знаю, пробовали ли вы когда-нибудь спать
на пальме. У меня были ужаснейшие кошмары. И какой позор, к тому же! Эта
вымершая тварь бродит по моему острову с надутым видом, словно герцогиня, а
я не имею права ступить ногой на землю. Я даже плакал от усталости и
досады. Я прямо заявил ей, что не позволю такому дурацкому анахронизму
гоняться за мной по пустынному острову. Пусть разыскивает какого-нибудь
мореплавателя своей собственной эпохи и клюет его, сколько вздумается. Но
она только щелкала клювом, завидя меня. Этакая огромная уродина, одни ноги
и шея!
Сколько все это тянулось, даже не хочется говорить. Я убил бы ее
раньше, да не умел. В конце концов я все же сообразил, как мне ее
прикончить. Так ловят птиц в Южной Америке. Я соединил все свои рыболовные
лесы, связав их стеблями водорослей и другими штуками, и сделал крепкий
канат, ярдов в двенадцать, даже больше; к каждому его концу я привязал по
куску коралла. На это у меня ушло довольно много времени, потому что
постоянно приходилось то влезать в лагуну, то забираться на дерево - смотря
по обстоятельствам. Затем я быстро развертел этот канат в воздухе, над
головой, и запустил им в птицу. В первый раз я промахнулся, но во второй
раз канат ловко обвился вокруг ее ног и опутал их. Она упала. Я бросал
канат, стоя по пояс в лагуне, и как только птица свалилась на землю,
выскочил из воды и перепилил ей горло ножом...
Мне даже теперь неприятно об этом вспоминать. В ту минуту я чувствовал
себя убийцей, хотя во мне все так и кипело от злости. Я стоял над ней и
видел, как ее кровь текла на белый песок, как ее могучие длинные ноги и шея
дергались в агонии... Ах, да что там!..
После этой трагедии одиночество нависло надо мной, как проклятье. Боже
мой, вы даже представить себе не можете, как мне не хватало моей птицы. Я
сидел около ее тела и горевал; меня пробирала дрожь, когда я оглядывал свой
унылый риф, на котором царило полное безмолвие. Я думал о том, каким
славным птенцом был этот эпиорнис, когда вылупился, и какие симпатичные,
забавные повадки были у моего Пятницы, пока он не взбесился. Кто знает -
если б я его только ранил, я, вероятно, сумел бы, выходив его, привить ему
дружеские чувства. Если бы у меня была какая-нибудь возможность вырыть яму
в коралловой скале, я похоронил бы его. Мне казалось, что я расстался с
человеком, а не с птицей. Съесть ее я, конечно, не мог бы и поэтому опустил
в лагуну, где рыбки начисто ее обглодали. Я даже не оставил себе перьев. А
потом какому-то типу, путешествовавшему на яхте, в один прекрасный день
вздумалось поглядеть, существует ли еще мой атолл.
Он явился как раз вовремя, потому что мне стало так тошно на этом
пустынном острове, что я только не мог решить, зайти ли мне просто подальше
в море и там покончить со всеми земными делами или поесть зеленых штучек...
Я продал кости человеку по имени Уинслоу, торговавшему поблизости от
Британского музея, а он, по его словам, перепродал их старику Хэверсу.
Хэверс, видимо, не знал, что они исключительно велики. Поэтому они
привлекли к себе внимание только после его смерти. Птице дали имя...
эпиорнис... как это дальше, вы не помните?
- Epyornis Vastus, - сказал я. - Забавное совпадение, ведь именно об
этих костях упоминал один мой приятель. Когда был найден скелет эпиорниса с
берцовой костью длиной в один ярд, считалось, что это уже верхушка шкалы -
Epyornis Maximus. Потом кто-то раздобыл другую берцовую кость в четыре фута
шесть дюймов или больше, и она получила название Epyornis Fitan. Затем,
после смерти старика Хэверса, в его коллекции нашли ваш Vastus, а потом
нашелся Vastissimus.
- Уинслоу так и говорил мне, - сказал человек со шрамом. - Если
найдутся еще новые эпиорнисы, он думает, что какую-нибудь ученую шишку
хватит удар. А все-таки странные истории случаются с людьми, правда?
1894
Г. УЭЛЛС
ПАУЧЬЯ ДОЛИНА
рассказ
Когда три всадника в полдень обогнули излучину потока, перед ними открылась широкая, просторная долина.
Прихотливо-извилистый каменистый овраг, вдоль которого они долго преследовали беглецов, перешёл в широкий
откос, и все трое одновременно съехали с тропинки и направились к маленькому пригорку, поросшему масличными
деревьями; на пригорке они остановились: двое - впереди, и немного сзади их - третий всадник с серебряной
наборной уздой.
Несколько мгновений они жадно пронизывали глазами огромное пространство внизу. Пустынное - оно
уходило вдаль, только кое-где виднелись купы иссохших терновых кустов, и ещё дальше туманные намёки на какие-то,
теперь уже пересохшие овраги уныло прорезывали жёлтую траву. Пурпурные дали сливались с голубоватыми
склонами далёких холмов - холмов, быть может, зеленеющих, - а под ними, как будто невидимо поддерживаемые
и висящие в лазури, высились горы, со снежными вершинами, которые разрастались всё шире и смелее
к северо-западу, по мере того как бока долины сходились. И долина развёртывалась к западу, заканчиваясь где-то
под самым небом тёмным пятном, которое говорило, что там уже начинается лес. Но не к востоку или к западу
были устремлены взоры всадников; они упорно смотрели вниз, в долину.
Первым нарушил молчание сухощавый человек с шрамом на губе.
- Нигде нет... - произнёс он со вздохом разочарования. - Да что же: ведь у них был в распоряжении целый
день.
- Они не подозревают, что мы преследуем их по горячим следам, - сказал маленький человек на белой
лошади.
- Но ей-то уж следовало бы это знать, - промолвил предводитель с горечью, как будто говоря с самим собою.
- Они не могут уйти далеко, - у них всего один мул. И весь сегодняшний день у девушки шла кровь из
ноги...
Глаза всадника с серебряной уздечкой сверкнули гневом.
- Вы думаете, я этого не заметил? - огрызнулся он.
- Сказать это - всё-таки не лишнее, - прошептал маленький человек про себя.
Сухощавый всадник со шрамом на губе безучастно таращил глаза и говорил:
- Они едва ли успели перейти долину, и, если мы будем ехать...
Он кинул взгляд на белую лошадь и замолчал.
- Чтоб чёрт побрал всех белых лошадей, - произнёс всадник с серебряной уздечкой и повернулся, взглянул
на белую лошадь.
Маленький человек, глядя куда-то между меланхолических ушей своей лошади, проговорил:
- Я сделал всё, что мог.
А двое других снова некоторое время пристально смотрели в долину. Сухощавый провёл по губе верхней
частью кисти руки.
- Двинемся! - внезапно воскликнул человек с серебряной уздечкой; маленький всадник дёрнул за повод,
за ним другие, и мелкая дробь лошадиных копыт посыпалась по примятой траве - кавалькада снова поскакала по
следам беглецов.
Они осторожно пробирались вдоль длинного откоса, и наконец, миновав заросли кустов с сухими рогатыми
ветками странной формы, попали в долину. Следы тут становились едва приметными: почва была сухая, бесплодная;
только и была здесь опалённая мёртвая трава, лежавшая по земле. И всё-таки, прижавшись к шеям лошадей,
напряжённо вглядываясь, то и дело останавливаясь, - эти белые всадники не теряли следа беглецов.
Попадались вытоптанные места, погнутые и сломанные былинки жёсткой травы, и опять как будто намёки
на след ноги. Однажды предводитель заметил тёмное пятно крови там, где шла девушка-метиска. И при этом он
шёпотом назвал её безумной.
Сухощавый всадник держался ближе к предводителю, а маленький, словно во сне, скакал на белой лошади
позади. Так они молча ехали гуськом; всадник с серебряной уздечкой указывал путь. Спустя немного времени,
маленькому всаднику на белой лошади уже казалось, что во всём мире - полная тишина. Он очнулся от забытья.
Если не считать позвякивания копыт и сбруи, то вся огромная долина как будто охраняла эту задумчивую тишину
живописной картины.
Перед ним ехали двое, внимательно нагибаясь влево и невозмутимо покачиваясь в такт шагу лошадей. Тени
их, как молчаливые, причудливо-заострённые и бесшумные спутники - шли перед ними, а ближе был - его собственный,
сухой, скорченный контур. Он посмотрел вокруг. Что это такое? И вспомнил, что ведь здесь, в ущелье,
должно быть эхо - и кроме того, непрерывный аккомпонимент увертливых голышей. Но что же ещё? Нет: ни
единого дуновения. Огромная безмолвная равнина, однообразная полуденная дрёма. И лазурь - открытая и ясная,
если не считать тумана, тёмным покрывалом висевшего в верхней части долины.
Он выпрямился, тряхнул уздечкой, сложил губы, чтобы свистнуть, и у него невольно вырвался вздох. Он
повернулся в седле и некоторое время глядел в отверстие узкого горного прохода, покинутого ими. Как голо! Голые
откосы с обеих сторон, ни единого признака какого-нибудь животного, или дерева, а человека и подавно. Что
за местность! Что за пустыня! И он опять принял свою прежнюю позу.
На мгновение он ощутил радость: изогнутой пурпуно-черной веткой сверкнула змея и исчезла в коричневой
траве. Всё-таки в этой адской долине была жизнь! И затем, как будто с целью ещё больше порадовать его, лёгкое
дуновение коснулось и его лица, послышался какой-то шёпот, то усиливавшийся, то совсем замиравший, и он заметил,
что колючий, чернорогий куст на маленьком холмике чуть шевельнулся: это был первый предвестник ветерка.
Лениво смочил он слюною свой палец и поднял вверх.
Затем он резко осадил лошадь, чтобы избегнуть столкновения с сухощавым всадником, который потеряв
следы, остановился. И как раз в этот преступный момент он поймал взгляд предводителя, направленный на него.
Тогда он на несколько мгновений заставил себя проявить интерес к преследованию. Но как только двинулись
дальше, он снова погрузился в изучение тени своего хозяина, его шляпы и плеча, которые появлялись и исчезали
в контурах сухощавого всадника. Так они скакали четыре дня где-то за пределами мира в этих безлюдных и
безводных местах, не имея никакой пищи, кроме кусков сушёного мяса под сёдлами, - скакали через скалы и горы,
наверное никто, кроме этих беглецов, доселе не бывал, и всё - из-за этого!
Это - была девушка, простой своенравный ребёнок! А между тем города полны людей - девушек, женщин,
чтобы исполнять малейшие желания этого человека! Так почему ради каприза страсти вот именно этой единственной?
- спросил сам себя маленький всадник, негодуя на весь мир, и облизнул свои сухие губы почерневшим
языком. Таков уж был нрав хозяина - вот и всё, что он знал. Всё, значит, из-за того, что они посмели бежать от
него...
Теперь он видел длинный ряд высоких перистых камышей, дружно склонявшихся, а затем - шёлковые
космы, которые колыхались по ветру. Ветер становился всё сильнее, и, чтобы там ни было, он изгонял из предметов
их оцепенелую неподвижность. А это уже было хорошо.
- Алло! - крикнул сухощавый всадник.
Все трое остановились.
- Что? - спросил предводитель. - В чём дело?
- Вот там, - ответил сухощавый, показывая вперёд.
- Что?
- Там что-то движется - сюда, к нам.
Так они говорили, а в это время какое-то жёлтое животное действительно бежало прямо к ним. Это была
большая дикая собака, бежавшая против ветра, с высунутым языком, твёрдою поступью и с такой напряжённой
решительностью, что, казалось, она не видела всадников, к которым она приближалась. Животное бежало, подняв
нос вверх, и было ясно, что бежало оно не потому, что чуяло запах добычи. Когда собака была уже недалеко, маленький
всадник нащупал свою саблю.
Да она бешеная, - сказал сухощавый.
- Крикнем! - предложил маленький человек и крикнул.
Собака подбежала, и, когда маленький человек обнажил лезвие, она отпрянула в сторону и, качаясь, пронеслась
мимо. Провожая собаку, он сказал: "А пены нет". Всадник с наборной уздечкой взглянул в даль и затем крикнул:
"Ну, вперёд! При чём всё это?" - и подхлестнул свою лошадь.
Маленький всадник уже забыл о том, что так и осталась неразгаданной тайна собаки; впрочем, может быть,
она убегала просто от ветра. Он теперь погрузился в глубокие размышления о человеческом характере. "Ну, вперёд!
- прошептал он про себя. "И почему это одному человеку дано говорить "Вперёд"! - и с такой силой заставлять
других исполнять свою волю? Всадник с серебряной уздечкой всю жизнь говорит так. А скажи это я!..", -
думал маленький всадник. Но люди удивлялись, когда кто-нибудь не исполнял даже самых диких требований хозяина.
Эта девушка всем казалась безумной, почти богохульствующей. Маленький всадник задумался теперь о
другом спутнике - этом, сухощавом, со шрамом на губе; он также силён как и их хозяин, и, может быть, смелее
его; а между тем, его удел - повиновение и ничего больше, только точное и беспрекословное повиновение...
Какое-то неприятное ощущение в руках и коленях заставило маленького человека подумать о более реальных
вещах. Он что-то почуял, подъехал к своему сухощавому спутнику и спросил вполголоса:
- Обратили внимание на лошадей?
Сухощавый взглянул с недоумением.
- Им не нравится этот ветер, - сказал маленький всадник и вновь затрусил сзади, когда всадник с серебряной
уздечкой обернулся и посмотрел на него.
- Ничего! Ладно! - заметил сухощавый.
Они ехали молча. Двое ехали впереди, склонившись над следом, а последний наблюдал за туманом, который
полз во всю ширь долины - всё ближе и ближе, и он видел, как ветер становится всё крепче. Вдали слева он заметил
цепь каких-то тёмных фигур - может быть, это дикие вепри мчались по долине, но он не сказал об этом ни
слова, не упоминал больше и о том, что лошади как-то не спокойны.
И вдруг он заметил сперва один, потом другой огромный белый клубок, большой сияющий белый шар, как
бы гигантскую головку чертополоха, которая двигалась по ветру поперёк их пути. Эти клубки парили высоко в
воздухе, то опускались, то снова поднимались, задерживались на момент и снова быстро двинулись вперёд; лошади
увидели это - и становились всё тревожней.
Наступил момент, когда он заметил, что большая часть этих клубков - а их становилось всё больше и
больше - несётся по долине прямо к нему.
В этот момент всадники услышали визг. Наперерез им мчался кабан, только на мгновение повернул голову в
их сторону и снова побежал вниз по долине. Все три всадника остановились и привстали в сёдлах, вглядываясь в
густеющий туман, надвигавшийся на них.
- Если бы не этот чертополох... - начал предводитель.
Но большой клубок уже пронёсся,
...Закладка в соц.сетях
