Жанр: Научная фантастика
Рассказы
... качаясь, в нескольких ярдах от них. Это не был гладкий шар - это было
нечто огромное, мягкое, обволакивающее, прозрачное, - простыня схваченная за углы, воздушная медуза, вращавшаяся
во время движения и тянувшая за собою длинные, колыхающиеся нити и волокна.
- Это не чертополох, - проговорил маленький всадник.
- Мне не нравится эта штука, - заметил сухощавый.
- Проклятие! - крикнул предводитель. - Весь воздух полон ими.
- Если это так и дальше будет, то это нас совсем не остановит.
Инстинктивное чутьё, вроде того, которое заставляет стадо оленей вытянуться в линию при приближении к
какому-нибудь невиданному предмету, подсказало им повернуть лошадей по ветру, проскакать несколько шагов и
уставиться в надвигающееся на них множество плывущих по ветру клубков. Клубки эти двигались по ветру с какой-то
плавной быстротой, подымаясь и опускаясь бесшумно, приникая к земле и вновь взлетая, - все одновременно,
с какой-то спокойной и сознательной уверенностью. Справа и слева от всадников неслись передовые этой
странной армии. При виде одного из них, который катился по земле, вдруг теряя свою форму и лениво развёртываясь
в цепкие, длинные полосы и ленты, - три лошади вдруг испугались, заплясали на месте. Предводителя всадников
внезапно охватило безрассудное нетерпение. Он стал осыпать проклятьями эти движущиеся клубки.
- Вперёд! - крикнул он. - Вперёд! При чём тут всё это? Как они могут нам помешать? Обратно, по следам!
Натянув удила, он стал осыпать ругательствами свою лошадь. Затем громко, со злостью крикнул:
- Я вам говорю - я всё-таки пойду по этому следу! Где же, где след?
Он осадил уздой гарцующую лошадь и стал искать следы в траве. Длинная липкая нить пристала к его лицу,
и какая-то серая нить обвилась вокруг его руки, которою он держал поводья, что-то огромное, многоногое побежало
по его шее вниз. Он поднял голову - и увидел, что один из этих серых клубков как будто стоит над ним на якоре
и хлопает развевающимися концами, как хлопает парус при повороте лодки - но только бесшумно.
У него получилось впечатление - множество глаз густой кучи скрючившихся тел, длинных переплётшихся
ног, перебирающих канаты, чтобы опустить на него что-то такое. Откинув голову, он, со своим навыком опытного
наездника, некоторое время сдерживал гарцующую лошадь. Затем чья-то сабля плашмя скользнула по его спине,
сверкнул клинок над головой и рассёк колеблющийся баллон паутины. И вся масса поднялась бесшумно, прояснилась
и растаяла.
- Пауки! - прозвучал голос сухощавого. - Эти клубки наполнены огромными пауками! Взгляните!
Человек с серебряной уздечкой безмолвно глядел вслед уплывавшим клубкам.
- А теперь - сюда.
Предводитель посмотрел вниз на красную раздавленную тварь: наполовину уничтоженная, она всё ещё шевелила
теряющими силу ногами.
Затем сухощавый обратил внимание на то, что на них спускается новый клубок - и выхватил свою саблю.
Там впереди, в долине, теперь как будто стоял туманный берег, разодранный в клочья. Он сделал попытку ориентироваться.
- Скачите за ним! - крикнул маленький всадник. - Скачите вниз по долине.
То, что за тем случилось, было подобно замешательству в сражении. Всадник с серебряной уздечкой видел
маленького всадника, который проскакал мимо, и, бешено отбиваясь от воображаемых паутин, видел, как он
столкнулся с лошадью сухощавого и опрокинул её вместе с всадником наземь. Его собственная лошадь проскакала
шагов десять вперёд, прежде чем он успел справиться с нею. Затем он взглянул вверх, чтобы избежать воображаемых
опасностей, и опять назад, и там увидел лошадь, упавшую на землю, а рядом стоял сухощавый и рубил саблей
трепетавшую там серую массу, которая лилась потоком и обволакивала их обоих. И паутинные клубки, похожие
на головки чертополоха на пустыре в ветреный июльский день, быстро надвигались густой массой.
Маленький всадник сошёл с лошади, но не решился дать ей волю. Он старался оттащить барахтающееся
животное одной рукой, в то время как другой - бесцельно рубил в воздухе. Щупальца второго серого клубка запутались,
и эта вторая серая масса тоже потихоньку осела.
Предводитель стиснул зубы, крепче сжал поводья, опустил голову и пришпорил свою лошадь. Лошадь, лежавшая
на земле, перевернулась, на боках у неё была кровь и какие-то движущиеся тени; сухощавый внезапно
бросил её и побежал по направлению к своему хозяину, - так бежал шагов десять. Ноги у него были стянуты и
спутаны серым, и он бесцельно размахивал саблей. Серые ленты веяли следом за ним; тонкое серое покрывало
было у него на лице. Левой рукой он колотил что-то такое, что сидело на его теле, затем вдруг покачнулся и упал.
Сделал было усилие, чтобы встать, снова упал и вдруг завыл: "Ой - о-о-й - о-ой!".
Хозяин его видел огромных пауков и над собой, и внизу, на земле.
Когда ему удалось, наконец, заставить свою лошадь подойти к этому стонущему серому существу, которое
барахталось в судорожной борьбе, послышался топот копыт, и маленький человек, верхом, безоружный, лёжа животом
на белой лошади и вцепившись в её гриву, ураганом пронёсся мимо. И опять липкая сеть серых летучих волокон
мазнула по лицу предводителя. Везде, кругом и вверху, эти бесшумно плывущие клубки описывали круги,
всё ближе и ближе к нему...
Впоследствии до самого дня своей смерти он не мог решить, как всё это случилось. Сам ли он повернул
свою лошадь, или она по собственному почину пошла следом за другой лошадью? Достаточно только сказать, что
в следующую минуту он уже скакал в галоп по долине ожесточённо крутя саблей над головой. Ветер всё усиливался,
и воздушные суда пауков, воздушные узлы и воздушные полотнища, казалось, мчались за ним, как будто
сознательно его преследуя.
Топ-топ, тук-тук - скакал человек с серебряной уздечкой, не думая о том, куда скачет, скакал с испуганным
лицом, вглядываясь то направо, то налево и с саблей наготове. А в сотне ярдов, с хвостом из порванной паутины,
тянувшейся за ним, скакал маленький человек на белой лошади, всё ещё не вполне твёрдо сидя в седле. Камыши
склонялись перед ним, дул свежий и сильный ветер; над его плечом хозяин видел эти паутинные клубки, догоняющие
его...
Он был поглощён одной мыслью - спастись от пауков, и поэтому только когда его лошадь уже присела для
прыжка, он заметил, что впереди - овраг. Он растерялся, перегнулся вперёд - на шею лошади, снова сел в седло
- но уже было поздно.
Хотя, растерявшись, он и не сумел перескочить, но он всё же не забыл, как надо падать, и вновь был истинным
всадником в воздухе налету. Он отделался ушибом плеча, а его лошадь покатилась, судорожно брыкая ногами,
потом лежала внизу, не шевелясь. Сабля его воткнулась концом в твёрдую почву и переломилась пополам, как
будто Фортуна разжаловала его из своих рыцарей, а отскочивший конец сабли пролетел на какой-нибудь дюйм от
его лица.
Через минуту он уже был на ногах, и, затаив дыхание, смотрел на паутинные клубки, которые мчались на
него. На мгновение его осенила мысль - бежать, но он вспомнил об овраге и остановился. Он отскочил в сторону,
чтобы увернуться от этого плывущего по ветру ужаса, а затем стал быстро карабкаться по крутым откосам, стараясь
держаться той стороны, где не было ветра.
Тут за ветром, на берегу высохшей речонки, он мог скрючиться и, в безопасности, следить за этими странными,
серыми клубками, которые всё плыли и плыли, а когда ветер затихнет - можно будет бежать отсюда. И он
долго лежал согнувшись, следя за этими странными, серыми лохмотьями, тянувшими свои волокна по узкой полосе
неба.
Раз как-то один из отставших пауков упал в лощину рядом с ним. Поперёк - от одной ноги паука до конца
другой - было не меньше фута, а тело его было с половину ладони. Поглядев некоторое время на чудовищную
быстроту, с которой паук искал добычи и отскакивал, человек подставил ему сломанную саблю - пусть-ка укусит,
а затем поднял свой каблук с подковой и раздавил его в лепёшку. При этом он отпустил ругательство и долго
смотрел вверх и под ноги себе - нет ли ещё пауков.
Когда, наконец, он уверился, что весь рой пауков не может упасть сюда, он поискал удобного места, сел, погрузился
в раздумье и, по своему обыкновению, начал хрустеть пальцами и кусать ногти. Появление спутника на
белой лошади вывело его из этого состояния.
Ещё задолго до того, как он его увидел, он знал о его приближении по топоту копыт, спотыкающейся поступи
и спокойному голосу. И вот теперь появилась жалкая фигура маленького человека, всё ещё со шлейфом из белой
паутины, тянувшимся за ним. Они встретились молча. Маленький человек был утомлён и пристыжен до состояния
безнадёжной горечи; он очутился лицом к лицу с присевшим на корточки хозяином. Этого передёрнуло
под взглядом своего слуги.
- Ну? - наконец произнёс он, уже без всякой претензии на прежний свой повелительный тон. - Вы его
бросили?
- Моя лошадь совсем взбесилась.
- Я знаю. И моя тоже.
Он мрачно засмеялся в лицо хозяину.
- Я же говорю: моя лошадь взбесилась, - сказал человек, у которого когда-то была серебряная уздечка.
- Оба мы трусы, - сказал маленький человек.
А тот опять похрустел пальцами некоторое время, пристально глядя на маленького человека.
- Не называйте меня трусом, - произнёс он наконец.
- Вы - трус, как и я сам.
- Быть может, и трус. Есть какой-то предел, за которым всякий человек может и должен испытывать страх.
И это я познал, наконец, но не в такой степени, как вы. Вот тут-то и можно установить различие.
- Никогда мне даже не снилось, чтобы вы могли покинуть его. Ведь он спас вам жизнь за две минуты перед
тем... Но почему, собственно, вы являетесь нашим повелителем?
Хозяин снова захрустел суставами пальцев, и лицо его было мрачно.
- Ни один человек ещё не называл меня трусом, - сказал он. - Лучше сломанная сабля, чем совсем никакой.
Нельзя требовать от одной загнанной белой лошади, чтобы она тащила двух человек целых четыре дня. Я ненавижу
белых лошадей, но на этот раз делу не поможешь. Вы начинаете понимать меня? Пользуясь тем, что видели
и вообразили себе, вы, похоже, собираетесь запятнать мою репутацию. Люди, подобные вам свергают королей.
Впрочем, вы - никогда мне не нравились.
- О, хозяин! - произнёс маленький человек.
- Нет, - сказал хозяин. - Нет!
Он резко поднялся при первом же движении маленького человека. Мгновение они мерили друг друга глазами.
Над ними плыли клубки пауков. Быстро осыпались камешки, затем - топот бегущих ног, крик отчаяния,
удар...
__________
К ночи ветер стих. Когда солнце село, было ясно и тихо, и человек, у которого была когда-то серебряная уздечка,
осторожно вышел, наконец, из оврага по удобному для подъёма откосу, но теперь он вёл уже под уздцы белую
лошадь, которая раньше принадлежала маленькому человеку. Он был не прочь вернуться к своей лошади,
чтобы снять с неё серебряную уздечку, но боялся ночи и усиливающегося ветра, который мог ещё застать его в
долине; кроме того, ему не улыбалось и то, что он мог найти свою лошадь всю опутанную паутиной и, пожалуй,
даже, неприглядно объеденную.
И когда он подумал об этих паутинных клубках и обо всех опасностях, через которые прошёл, и о том, каким
образом он был спасён в этот день, его рука невольно нащупала маленькую ладанку, висевшую у него на шее,
и он на миг ухватился за неё с сердечной благодарностью. И в то же время он посмотрел вниз, в долину.
- Я был разгорячён страстью, - сказал он, - теперь она получила своё возмездие. И они тоже, без сомнения...
Тут, вдали от лесистых холмов, на другом конце долины, сквозь прозрачность солнечного заката он определённо
и безошибочно заметил маленькую струйку дыма.
Выражение ясной покорности на его лице вдруг сменилось гневным изумлением. Дым? Он повернул белую
лошадь, с минуту колебался. Какие-то воздушные шорохи пробежали по траве вокруг него. Вдалеке на камышах
колыхались изодранные серые полотнища. Он посмотрел на паутинные клубки. Посмотрел на дым.
- Пожалуй, это и не они, - произнёс он.
Но он был уверен в противном.
Поглядев некоторое время на дым, он сел на белую лошадь.
И когда он ехал, то ему пришлось пробивать себе путь между осевшими массами паутины. Почему-то на
земле валялось много мёртвых пауков, а те, которые остались живы, преступно пожирали своих товарищей, обращаясь
в бегство при топоте его лошади.
Время их торжества прошло. Не было уже ни малейшего ветерка, который мог бы их поднять с земли, не
было уже развевающихся в воздухе полотнищ к их услугам, и эти твари, несмотря на весь их яд, не могли уже причинить
ему вреда.
Он махнул своим поясом на тех, которые, казалось, подошли к нему слишком близко. А один раз, когда небольшая
группа их перебегала через открытое место, ему взбрела в голову мысль - слезть с коня и растоптать их
ногами, но он подавил это желание. Он ехал и, поворачиваясь в седле, поглядывал то и дело на дым вдалеке.
- Пауки, - бормотал он ежеминутно. - Пауки! Ну, ладно... В следующий раз я должен соткать паутину.
Примечания:
1. Текст взят из книги: Г. Уэллс - Армагеддон. Рассказы. (Ленинград: "Мысль", 1924 г.) стр. 68-79. Перевод
А.В. Туфанова.
2. Первое издание на языке оригинала: "The Valley of Spiders", Strand Magazine, Март 1903 г.
Набор текста, составление примечаний - М.В.Безгодов.
4 июня 2002 г., С-Петербург.
5
Герберт Уэллс. Потерянное наследство
-----------------------------------------------------------------------
Herbert Wells. The Lost Inheritance (1897). Пер. - Н.Высоцкая.
В кн.: "Герберт Уэллс. Собрание сочинений в 15 томах. Том 2".
М., "Правда", 1964.
OCR & spellcheck by HarryFan, 6 March 2001
-----------------------------------------------------------------------
- Моего дядю, - сказал человек со стеклянным глазом, - можно было бы
назвать восьмушкой миллионера. У него было около ста двадцати тысяч. Не
меньше. И все свое состояние он оставил мне.
Я взглянул на засаленный рукав его пиджака, потом на потрепанный
воротничок.
- Все до последнего пенни, - продолжал человек со стеклянным глазом, и
я заметил, что здоровый зрачок глянул на меня чуть-чуть обиженно.
- Мне вот ни разу не довелось так нежданно-негаданно получить
наследство, - с наигранной завистью сказал я, пытаясь подладиться к нему.
- Но ведь наследство не всегда приносит счастье, - вздохнув, заметил он
и с истинно философской покорностью судьбе погрузил свой красный нос и
жесткие усы в пивную кружку.
- Бывает... - подхватил я.
- Видите ли, он был сочинителем и написал уйму книг.
- Вот как!
- В том-то и беда. - Он взглянул на меня зрячим глазом, желая
удостовериться, понял ли я его замечание, затем посмотрел в сторону и
извлек зубочистку.
- Видите ли, - заговорил он после небольшой паузы, причмокнув губами, -
дело было так. Он доводился мне дядей, дядей по матери. И была у него -
как бы это сказать? - слабость - любил он писать назидательные книги.
Слабость - даже не то слово, скорее мания. Он был библиотекарем в
политехникуме, и как только к нему привалили деньги, весь отдался своей
страсти. Поразительно! Непостижимо! На человека, которому уже стукнуло
тридцать семь лет, ни с того ни с сего свалилась изрядная куча золота, и
он ни разу не кутнул - ни единого раза. Всякий подумал бы, что парень
как-никак приоденется - ну, скажем, закажет дюжины две брюк у модного
портного, - ничего подобного! Верите ли, он до самой своей смерти не
обзавелся даже золотыми часами. Вот и выходит, что некоторым богатство
только во вред. Единственное, что он делал, это снял дом и распорядился
доставить туда добрых пять тонн книг, а также чернил и бумаги, после чего
со всем пылом принялся писать назидательные сочинения. У меня это не
укладывается в голове. Но он поступил именно так.
Деньги достались ему - что тоже довольно-таки любопытно - ни с того ни
с сего от дяди, когда ему стукнуло тридцать семь. Случилось так, что,
кроме моей матери, у него не осталось на всем белом свете других
родственников, только один троюродный брат. А я был у матери один. Вы еще
не запутались? У троюродного брата тоже был сын, но он немножко
поторопился представить его дяде. Этот его сыночек был довольно-таки
избалованным ребенком и, как только увидел моего дядюшку, тотчас же
завопил: "Прогоните его! Прогоните!" Ну и, конечно, все себе испортил. Вы
понимаете, это было мне просто на руку, не так ли? И моя мать, женщина
здравомыслящая и предусмотрительная, еще задолго до дяди решила для себя
этот вопрос.
Насколько мне помнится, этот мой дядюшка был презабавный малый. И
совсем не удивительно, что ребенок испугался. Волосы у него были черные,
прямые и жесткие, точно у кукол, что продают у нас японцы, и они торчали
венчиком вокруг голой макушки, на бледном лице за стеклами очков бегали
большие темно-серые глаза. Он уделял много внимания своей одежде и носил
широченное пальто и фетровую шляпу с полями невероятных размеров. Смею вас
уверить, он был похож на подозрительного попрошайку. Дома он ходил, как
правило, в грязном халате из красной фланели, а на голове красовалась
черная ермолка. Эта ермолка придавала ему сходство с портретами всяких
знаменитостей.
Дядюшка без конца переезжал с места на место вместе со своим стулом,
принадлежавшим некогда Сэведжу Лэндору, и двумя письменными столами, один
из которых, как уверял продавец, был собственностью Карлейля, а другой -
Шелли. Он таскал с собой и портативную справочную библиотечку, по его
словам, самую полную в Англии, - получался целый караван, который то
направлялся в Даун, в те места, где жил Дарвин, то двигался к Рейгейту,
где жил Мередит, потом - в Хэсльмер, потом ненадолго в Челси, а затем
снова возвращался в Хэмпстед.
Дядя знал, что в хозяйстве у него не все в порядке, но не подозревал,
что и его собственные мозги были не совсем в порядке. То был плох воздух,
то вода, то слишком высоко над уровнем моря, то еще какая-нибудь чепуха.
"Многое зависит от окружающей обстановки, - говорил, бывало, он и
испытующе смотрел на вас: уж не смеетесь ли вы над ним исподтишка? - Для
такого впечатлительного человека, как я, очень много значит окружающая
обстановка".
Как его звали? Вряд ли его фамилия скажет вам что-нибудь. Он не написал
ни одной вещи, которую можно было бы одолеть, - ни единой. Прочесть эту
галиматью было свыше человеческих сил. Дядя говорил, что мечтает стать
великим учителем человечества, но, по правде сказать, он сам не знал, чему
будет поучать. Поэтому он занимался высокопарной болтовней, рассуждая о
правде и справедливости, о духе истории и так далее. Он строчил книгу за
книгой и издавал их на собственные средства. У него, знаете ли, и в самом
деле мозги были набекрень, послушали бы вы, как он напускался на критиков,
и не потому, что они задевали его, - это бы еще ничего, - но как раз
потому, что они его просто не замечали.
- В чем нуждаются народы? - вопрошал он, бывало, простирая вперед свою
тощую руку со скрюченными пальцами. - Разумеется, в наставлении, в
руководстве! Они блуждают по холмам, как овцы, лишенные пастыря. В мире
война и слухи о войне, в стране нашей дух разногласия, нигилизм,
вивисекция, прививки, пьянство, бедность, нужда, опасные соблазны
социализма, произвол хищного капитала! Ты видишь эти тучи, Тед? (Меня
зовут Тед.) Ты видишь, как сгущаются над страной тучи? А там на горизонте
- желтая опасность! - Его всегда тревожили события в Азии, призраки
социализма и тому подобное. Тут он поднимал указующий перст, глаза
загорались огнем, ермолка сползала набок, и он бормотал:
- Но я начеку. Чего я хочу? Руководить народами. Народами! Говорю без
лишней скромности, Тед, я бы с этим справился. Я могу ими руководить - да
что там говорить! Я приведу их к тихой пристани, в страну справедливости,
"текущую медом и млеком".
Вот в таком духе он и разглагольствовал. Восторженная, бессвязная
болтовня о народах, о справедливости и тому подобном. Настоящий винегрет
из библейских изречений и брани. С четырнадцати до двадцати трех лет -
пока я мог еще набираться ума - моя мать, умыв меня и тщательно расчесав
мне волосы на прямой пробор (это она делала, разумеется, пока я еще был
маленьким), таскала меня раз или два в неделю к этому сумасшедшему болтуну
слушать его излияния по поводу того, что он вычитал в утренних газетах.
При этом он изо всех сил старался подражать Карлейлю, а я, следуя
наставлениям мамаши, сидел с умным видом, притворяясь, что меня все это
страшно занимает.
В дальнейшем я, бывало, сам заглядывал к нему, не ради наследства, а
просто так. Кроме меня, его никто не навещал. Мне думается, он писал всем
мало-мальски известным людям, прилагая к своим письмам одну-две книги
собственного сочинения, с приглашением приехать и побеседовать с ним о
благе всех народов мира; но ему мало кто отвечал, и никто ни разу не
приехал. Когда служанка открывала вам дверь - страшная она была плутовка,
эта служанка, - вы могли увидеть в гостиной груды писем, готовые к
отправке, в том числе письма, адресованные князю Бисмарку, президенту
Соединенных Штатов и тому подобным личностям. Вы поднимались по лестнице,
проходили по затянутому паутиной коридору - экономка пила, как лошадь, и
коридоры в дядиной квартире всегда были полны паутины - и вот вы в его
кабинете. Повсюду кучи беспорядочно сваленных книг, на полу клочки бумаги,
телеграммы и газеты, на столе и на камине чашки с остатками кофе и
недоеденные гренки, и среди всего этого его сгорбленная спина и волосы,
торчащие из-под ермолки над воротником халата.
- Минуточку! - бросал он через плечо. - Одну минуточку! Как бы это
получше выразиться? Вот-вот это самое слово - взаимосвязь! Ну, что, Тед, -
говорил он, поворачиваясь в своем вертящемся кресле, - как поживает
Молодая Англия? (Так он в шутку называл меня.)
Да, вот каков был мой дядя, и вот как он разговаривал, во всяком
случае, со мной. Вообще-то он был довольно молчалив и застенчив. Он не
ограничивался разговорами, но давал мне и свои книги - каждая страниц этак
на шестьсот - с громкими заглавиями вроде "Община крикунов", "Чудовище
фанатизма", "Суровые испытания и дуршлаги". Все это было очень смело, но
избито. В предпоследний раз, что я его видел, дядя дал мне книгу. Уже
тогда он чувствовал себя плохо и пал духом. Рука его дрожала. Все это,
понятно, не ускользнуло от моего внимания, ибо для меня, разумеется, все
эти незначительные симптомы были важны.
- Моя последняя книга, Тед, - сказал он. - Последняя книга, мой
мальчик, мой последний призыв к ожесточившимся и невнемлющим народам.
И будь я проклят, если по его морщинистой желтой щеке не скатилась
слеза. В последнее время он частенько плакал: ведь конец был уже близок, а
он успел написать всего лишь пятьдесят три бредовые книги!
- Иногда мне кажется, Тед... - начал он и смолк. - Может быть, я был
слишком горяч, слишком нетерпим к этому своевольному поколению. Пожалуй,
нужно было побольше мягкости и поменьше слепящего света. Порой мне
казалось, что я могу увлечь их... Но я, Тед, я сделал все, что было в моих
силах...
И тут, в порыве откровенности, он первый раз в жизни признал себя
побежденным. Это доказывало, что он был серьезно болен. С минуту он о
чем-то думал, потом заговорил спокойно и тихо, так же разумно и трезво,
как я сейчас с вами.
- Я был сущим глупцом, Тед, - сказал он, - всю свою жизнь я молол
чепуху. И один господь, который читает в сердцах, знает, что мною
руководило, - быть может, это было только тщеславие. Я сам не могу
разобраться, Тед. Но он, он знает, что если я поступал глупо и был
тщеславен, то в душе, в душе я...
Так говорил он, твердя все одно и то же, но внезапно умолк и протянул
мне дрожащей рукой книгу. Тут в глазах у него зажегся прежний огонь. Я
запомнил все до малейших подробностей, потому что, вернувшись домой,
изобразил все это моей старушке матери, чтобы немножко развеселить ее.
- Возьми эту книгу и прочти ее, - сказал он. - Это мое последнее слово,
последнее слово. Я завещал все свое состояние тебе, Тед. Постарайся
употребить его с большей пользой, чем это удалось мне. - Тут он упал на
подушки и закашлялся.
Помню, как я, вне себя от радости, возвращался домой. А в следующий
раз, зайдя к нему, я застал его в постели. Пьяная экономка была внизу, и,
прежде чем войти к дяде, я немного подурачился в коридоре со служанкой - я
ведь был тогда молод. Он быстро угасал. Но тщеславие все еще снедало его.
- Ты прочел? - прошептал дядя.
- Читал всю ночь напролет, - сказал я, наклоняясь к его уху, чтобы
подбодрить его. - Ваше последнее произведение, - продолжал я и, вспомнив
какие-то стихи, добавил: - "отважной мысли взлет!"
Он тихо улыбнулся мне и попытался пожать руку, совсем слабо, как
женщина, но так и не смог.
- "Отважной мысли взлет!" - повторил я, видя, что ему это приятно. Он
не ответил. За дверью послышалось хихиканье служанки - мы ведь с ней
иногда беззлобно прохаживались на его счет. Я взглянул дяде в лицо: глаза
были закрыты, и вид у него был такой, словно кто-то двинул его кулаком по
носу. Но он улыбался. Как странно, он был мертв, но улыбка торжества
озаряла лицо лежавшего передо мной человека, потерпевшего в жизни полный
крах.
Так и скончался мой дядя. Вы, конечно, понимаете, что мы с мамашей
позаботились устроить ему приличные похороны. Затем, естественно, начались
поиски завещания. Сперва мы действовали вполне пристойно, но к вечеру уже
обдирали обивку со стульев, выламывали филенки письменных столов и
прос
...Закладка в соц.сетях
