Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...но. И в Хрустальном дворце.
- Удачно ли вас вешали? - продолжал Порсон.
- Брось трепаться, - оборвал его мистер Уоткинс. - Я этого не люблю.
- Я хочу сказать: хорошее ли вам отводили местечко?
- Это еще что такое? - подозрительно протянул мистер Уоткинс. - Сдается
мне, вам охота выведать, случалось ли мне засыпаться.
Порсон воспитывался у теток, и он, не в пример прочим художникам, был
хорошо воспитанным молодым человеком; он понятия не имел, что значит
"засыпаться", однако счел нужным пояснить, что не хотел сказать ничего
подобного. И так как вопрос о вешании, казалось, слишком задевал мистера
Уоткинса, Порсон решил переменить тему разговора.
- Делаете вы эскизы с обнаженной натуры?
- Никогда не был силен в обнаженных натурах, - отвечал мистер Уоткинс.
- Этим занимается моя девчонка, то есть, я хочу сказать, миссис Смит.
- Так она тоже рисует? - воскликнул Порсон. - Как интересно!
- Ужасно интересно! - отвечал мистер Уоткинс, хотя вовсе этого не
думал, и, почувствовав, что разговор выходит за пределы его возможностей,
добавил: - Я приехал сюда, чтобы написать Хэммерпендский особняк при
лунном свете.
- Неужели! - воскликнул Порсон. - Какая оригинальная идея!
- Да, - отвечал мистер Уоткинс. - Я был до смерти рад, когда она
осенила меня. Думаю начать завтра ночью.
- Как? Не собираетесь же вы писать ночью под открытым небом?
- А вот как раз и собираюсь.
- Да как же вы разглядите в темноте холст?
- У меня с собой "светлячок"... - начал было с, увлечением Уоткинс, но
тут же, спохватившись, крикнул мисс Дарген, чтобы она принесла еще кружку
пива. - Я собираюсь обзавестись одной вещицей - специальным фонарем, -
прибавил он.
- Но ведь скоро новолуние, - заметил Порсон. - И луны не будет.
- Зато дом будет, - возразил Уоткинс. - Видите ли, я собираюсь написать
сперва дом, а потом уж луну.
- Вот как! - воскликнул Порсон, слишком ошеломленный, чтобы продолжать
разговор.
- Однако поговаривают, что каждую ночь в доме ночует не меньше трех
полицейских из Хэзлуорта, - заметил хозяин гостиницы, старик Дарген,
хранивший скромное молчание, пока шел профессиональный разговор. - И все
из-за этих самых драгоценностей леди Эвелинг. Прошлую ночь один из
полицейских здорово обыграл в девятку лакея.
На исходе следующего дня мистер Уоткинс, вооруженный чистым холстом,
мольбертом и весьма объемистым чемоданом с прочими принадлежностями,
прошествовал прелестной тропинкой через буковую рощу в Хэммерпондский парк
и занял перед домом господствующую позицию. Здесь его узрел мистер Рафаэль
Сант, возвращавшийся через парк после осмотра меловых карьеров. И так как
его любопытство было подогрето рассказами Порсона о вновь прибывшем
художнике, он свернул в сторону, намереваясь потолковать о служении
искусству в ночное время.
Мистер Уоткинс, как видно, не подозревал о его приближении. Он только
что дружески побеседовал с дворецким леди Эвелинг, и тот удалялся теперь в
окружении трех комнатных собачек, прогуливать которых после обеда входило
в круг его обязанностей. Мистер Уоткинс с величайшим усердием смешивал
краски. Приблизившись, Сант был совершенно сражен невероятно крикливым,
сногсшибательно изумрудным цветом. Сант, с малых лет необычайно
чувствительный к цветовой гамме, взглянув на эту мешанину, даже
присвистнул от удивления. Мистер Уоткинс обернулся, он был явно
раздосадован.
- Какого черта вы хотите делать этой адской зеленью? - воскликнул Сант.
Мистер Уоткинс почувствовал, что перестарался: разыгрывая перед
дворецким роль усердного художника, он совершил какую-то профессиональную
оплошность. Он растерянно поглядел на Санта.
- Извините меня за вмешательство, - продолжал тот. - Но в самом деле
этот зеленый слишком необычен. Он прямо-таки сразил меня. Что же вы
думаете им писать?
Мистер Уоткинс напряг все свои умственные силы. Только отчаянный шаг
мог спасти положение.
- Если вы пришли сюда мешать мне работать, - выпалил он, - я распишу им
вашу физиономию!
Сант, человек добродушный, тут же ретировался.
Спускаясь с холма, он повстречал Порсона и Уэйнрайта.
- Это или гений, или опасный сумасшедший, - заявил он. - Поднимитесь-ка
на горку и взгляните на его зелень.
И Сант пошел своей дорогой. Лицо его расплылось в улыбке: он уже
предвкушал веселую потасовку в сумерках возле мольберта, среди потоков
зеленой краски.
Но с Порсоном и Уэйнрайтом мистер Уоткинс обошелся менее враждебно и
объяснил, что намеревался загрунтовать картину зеленым тоном. В ответ на
их замечания он сказал, что это совершенно новый, им самим изобретенный
метод. Но тут же стал более сдержанным, объяснил, что вовсе не намерен
открывать всякому встречному и поперечному секреты своего стиля, и
подпустил несколько ехидных словечек касательно подлости некоторых
"пронырливых" субъектов, которые стараются выведать у мастера его приемы.
Это немедленно избавило Уоткинса от присутствия художников.
Сумерки сгустились, загорелась первая звезда, за ней - вторая. Грачи на
высоких деревьях слева от дома давно уже умолкли и погрузились в дремоту,
и дом, утратив четкость очертаний, превратился в темную громаду. Потом
ярко загорелись окна залы, осветился зимний сад, тут и там замелькали
огоньки в спальнях. Если бы кто-нибудь подошел сейчас к мольберту,
стоявшему в парке, он не обнаружил бы поблизости ни души. Девственную
белизну холста оскверняло неприличное словцо, коротенькое и
ядовито-зеленое. Мистер Уоткинс вместе со своим помощником, который без
лишнего шума присоединился к нему, вынырнув из главной аллеи, занимался в
кустах какими-то приготовлениями. Он уже поздравлял себя с остроумной
выдумкой, благодаря которой ему удалось на виду у всех нахально пронести
все свои инструменты прямо к месту действия.
- Вон там ее будуар, - объяснил он своему помощнику.
- Как только горничная возьмет свечу и спустится ужинать, мы заглянем
туда. Черт возьми! А домик и вправду красив при свете звезд, да как
здорово освещены все окна! Знаешь, Джим, а ведь я, пожалуй, не прочь бы
стать художником, черт меня побери! Ты натянул проволоку над тропинкой,
что ведет к прачечной?
Он осторожно приблизился к дому, подкрался к окну будуара и принялся
собирать свою складную лесенку. Уоткинс был слишком опытным
профессионалом, чтобы почувствовать при этом хотя бы легкое волнение. Джим
стоял на стреме у окна курительной.
Вдруг в кустах, совсем рядом с мистером Уоткинсом, раздался сильный
треск и сдавленная ругань: кто-то споткнулся о проволоку, только что
натянутую его помощником. А потом Уоткинс услышал у себя за спиной, на
дорожке, посыпанной гравием, быстрые шаги. Как и все настоящие художники,
мистер Уоткинс был человек на редкость застенчивый, поэтому он тут же
бросил свою складную лесенку и кинулся бежать через кусты. Он смутно
чувствовал, что за ним по пятам гонятся двое, и ему показалось, что
впереди он различает фигуру своего помощника. Не теряя времени, он
перемахнул через низкую каменную ограду, окружавшую кустарник, и очутился
в парке. Он услышал, как вслед за ним на траву спрыгнули двое.
Это была бешеная гонка в темноте, меж деревьев. Мистер Уоткинс был
сухопарый, хорошо натренированный мужчина; он шаг за шагом нагонял тяжело
дышавшего человека, который мчался впереди. Они бежали молча, но когда
мистер Уоткинс стал догонять беглеца, на него вдруг напало ужасное
сомнение. В тот же миг незнакомец обернулся и удивленно вскрикнул.
"Да это вовсе не Джим!" - пронеслось в голове у мистера Уоткинса. Тут
незнакомец кинулся ему под ноги, и они, сцепившись, повалились на землю.
- Навались, Билл! - крикнул незнакомец подбежавшему товарищу.
И Билл навалился, пустив в ход руки и ноги. Четвертый же, по всей
видимости, Джим, вероятно, свернул в сторону и скрылся в неизвестном
направлении. Так или иначе, он не присоединился к этому трио.
То, что последовало дальше, почти испарилось из памяти Уоткинса. Он с
трудом припомнил, что попал первому из преследователей большим пальцем в
рот и опасался за целость своего пальца, а потом несколько секунд прижимал
к земле, схватив за волосы, голову человека, которого, по-видимому, звали
Билл. Его самого крепко лупили по чем попало, как будто на него навалилась
целая куча народу. Затем тот из двоих, который не был Биллом, уперся
Уоткинсу коленкой в грудь и попытался прижать его к земле.
Когда в голове у мистера Уоткинса немного прояснилось, он обнаружил,
что сидит на траве, а вокруг столпилось человек восемь - десять. Ночь была
темная, и он слишком отчаялся, чтобы считать. По всей видимости, они
дожидались, когда он очнется. Мистер Уоткинс с прискорбием пришел к
заключению, что он попался, и, вероятно, принялся бы философствовать о
превратностях судьбы, если бы крепкая взбучка не лишила его дара речи.
Он сразу же заметил, что ему не надели наручников; потом кто-то сунул
ему в руку фляжку с коньяком, что его даже растрогало: столь неожиданна
была такая доброта.
- Кажется, он очухался, - сказал кто-то, и Уоткинс узнал по голосу
ливрейного лакея.
- Мы изловили их, сэр, изловили обоих, - сказал дворецкий; это он подал
Уоткинсу фляжку. - И все благодаря вам.
Никто не пояснил слова дворецкого, и Уоткинс так и не понял, при чем же
тут он.
- Он никак не придет в себя, - произнес незнакомый голос, - эти злодеи
чуть не убили его.
Мистер Тедди Уоткинс решил не приходить в себя, пока не уяснит, какова
ситуация. Среди окружавших его темных фигур он заметил двоих, стоявших бок
о бок с убитым видом, и что-то в очертании их плеч подсказало его
наметанному глазу, что руки у них связаны. Двое! Уоткинс сразу понял, в
чем дело. Он осушил фляжку и, пошатываясь, встал на ноги, услужливые руки
поддержали его. Раздались сочувственные возгласы.
- Жму вашу руку, сэр, жму руку, - промолвил один из стоявших рядом. -
Разрешите представиться. Премного вам обязан. Ведь эти негодяи покушались
на драгоценности моей жены, леди Эвелинг.
- Счастлив познакомиться с вашей светлостью, - сказал Тедди Уоткинс.
- Вероятно, вы увидели, что эти негодяи побежали в кусты и бросились за
ними?
- Так оно и было, - подтвердил мистер Уоткинс.
- Вам подождать бы, пока они влезут в окно, - сказал лорд Эвелинг. -
Если бы они успели взять драгоценности, им пришлось бы гораздо солоней. На
ваше счастье, двое полицейских были как раз у ворот и бросились вслед за
вами. Вряд ли вы справились бы с обоими, но все равно это было очень смело
с вашей стороны.
- Да, мне следовало подумать об опасности, - сказал мистер Уоткинс, -
но ведь всего сразу не сообразишь.
- Разумеется, - согласился лорд Эвелинг. - Боюсь только, что они слегка
помяли вас, - добавил он. Они теперь шли к дому. - Вы, я вижу, хромаете.
Разрешите предложить вам руку.
И вместо того, чтобы проникнуть в Хэммерпондский особняк через окно
будуара, мистер Уоткинс вступил в него навеселе и в приподнятом настроении
через парадную дверь, опираясь на руку одного из пэров Англии. "Вот это,
что называется, классная работа", - подумал мистер Уоткинс.
При свете газового фонаря обнаружилось, что "негодяи" были всего лишь
местными дилетантами, неизвестными мистеру Уоткинсу. Их отправили вниз, в
кладовую, где и оставили под охраной трех полицейских, двух лесников с
ружьями наготове, дворецкого, конюха и кучера; утром преступников должны
были препроводить в полицейский участок в Хейзлхерст.
В зале хлопотали вокруг мистера Уоткинса. Его уложили на диване и ни за
что не хотели отпустить одного ночью в деревню. Леди Эвелинг утверждала,
что он бесподобный оригинал и что она именно так представляет себе Тернера
[Джозеф Тернер (1775-1851) - английский живописец]: грубоватый мужчина с
нависшими бровями, немного под хмельком, смелый и сообразительный. Кто-то
принес замечательную складную лесенку, подобранную в кустах, и показал
Уоткинсу, как она складывается. Ему также подробно рассказали, как была
обнаружена в кустах проволока, вероятно, натянутая, чтобы задержать
неосторожных преследователей. Хорошо еще, что ему посчастливилось миновать
эту ловушку.
И ему показали драгоценности.
У мистера Уоткинса хватило ума воздержаться от лишних разговоров,
ссылаясь при всяком опасном повороте беседы на пережитое потрясение.
Наконец у него началась ломота в спине, и он принялся зевать. Тут хозяева
спохватились, что стыдно утруждать разговорами человека, попавшего в такую
переделку, и Уоткинс рано удалился в отведенную ему спальню, маленькую
красную комнатку рядом с покоями лорда Эвелинга.
Рассвет увидел брошенный посреди Хэммерпондского парка мольберт с
холстом, украшенный зеленой надписью, и охваченный смятением дом. Но если
рассвет и увидел Тедди Уоткинса, а с ним и бриллианты леди Эвелинг, он не
заявил об этом в полицию.
Герберт Уэллс. Остров Эпиорниса
---------------------------------------------------------------
© 1894, Wells, Herbert George "A Epyornis Island"
© перевод Н. Надеждиной
© 1979, изд. "Правда". Составление
[x] 03 Aug 2000, OCR & spellcheck: Denis Suhanov
---------------------------------------------------------------
Человек со шрамом на лице перегнулся через стол и посмотрел на мои
цветы.
- Орхидеи? -спросил он.
- Всего несколько штук, - ответил я.
- Венерины башмачки?
- В основном.
- Что-нибудь новенькое? Хотя вряд ли. Я обследовал эти острова
двадцать пять - нет, двадцать семь лет назад. Если вы найдете здесь кое-что
новое - значит, это уж совсем новехонькое. После меня не осталось почти
ничего.
- Я не коллекционер.
- Тогда я был молод, - продолжал он. - Господи! Сколько я гонял по
свету! - Он как бы присматривался ко мне. - Два года пробыл в Индии, семь
лет в Бразилии. Потом поехал на Мадагаскар.
- Нескольких исследователей я знаю понаслышке. - Я уже предвкушал
интересную историю. - Для кого вы собирали образцы?
- Для Доусона. Может вам доводилось слыхать такую фамилию - Бутчер?
- Бутчер, Бутчер?.. - Эта фамилия смутно казалась мне знакомой; потом
я вспомнил: "Бутчер против Доусона". - Постойте! Так это вы судились с
ними, требуя жалованье за четыре года - за то время, что пробыли на
пустынном острове, где вас бросили одного?
- Ваш покорный слуга, - кланяясь, сказал человек со шрамом. - Занятное
судебное дело, правда? Я сколотил себе там небольшое состояньице, пальцем о
палец не ударив, а они никак не могли меня уволить. Я часто забавлялся этой
мыслью, пока оставался на острове. И даже вел подсчеты, вырисовывая
огромные цифры на песке чертова атолла.
- Как же это случилось? Я уже забыл подробности дела...
- Видите ли... Вы слыхали когда-нибудь об эпиорнисе?
- Конечно. Эндрюс как раз работает над его новой разновидностью; он
рассказывал мне о ней примерно месяц назад. Перед самым моим отплытием. Они
раздобыли берцовую кость чуть ли не с ярд длиной. Ну и чудовище это было!
- Охотно верю, - сказал человек со шрамом. - Настоящее чудовище.
Легендарная птица Рух Синдбада-морехода безусловно принадлежала к этому
семейству. И когда же они нашли эти кости?
- Года три-четыре назад - кажется, в девяносто первом году. А почему
вас это интересует?
- Почему? Потому что их нашел я - да, да, почти двадцать лет назад.
Если б у Доусона не заупрямились с моим жалованьем, они могли бы поднять
здоровую шумиху вокруг этих костей. Но что я мог поделать, если проклятую
лодку унесло течением...
Он помолчал.
- Это, наверно, то же самое место. Нечто вроде болота, в девяноста
милях к северу от Антананариво. Не слыхали? К нему надо добираться вдоль
берега, на лодке. Может, вы случайно помните?
- Нет. Но, кажется, Эндрюс говорил что-то о болоте.
- Очевидно, о том же самом. На восточном берегу.
Там в воде, уж не знаю откуда, есть какие-то вещества, предохраняющие
от разложения. Пахнет словно креозотом. Сразу вспоминается Тринидад. А яйца
они нашли? Мне попадались яйца в полтора фута величиной. Болото образует
круг, понимаете, и это место совершенно отрезано. Помимо всего, там много
соли. Да-а... Не легко мне пришлось в то время! А нашел я все это совсем
случайно. Я взял с собой двух туземцев и отправился за яйцами в этаком
нелепом каноэ, связанном из кусков; тогда же мы нашли и кости. Мы
прихватили с собой палатку и провизии на четыре дня и расположились там,
где грунт потверже. Вот сейчас вспомнилось мне все, и сразу почудился тот
странный, отдающий дегтем запах. Занятная была работа. Понимаете, надо
шарить в грязи железными прутьями. Яйца при этом обычно разбиваются.
Интересно, сколько лет прошло с тех пор, как жили эпиорнисы? Миссионеры
утверждают, что в туземных легендах говорится о временах, когда такие птицы
жили, но сам я рассказов о них не слыхал [насколько известно, ни один
европеец не видел живого эпиорниса, за малоправдоподобным исключением
Мак-Эндрью, который побывал на Мадагаскаре в 1745 г. (Прим. авт.)]. Однако
те яйца. которые мы достали, были совершенно свежие. Да, свежие! Когда мы
тащили их к лодке, один из моих негров уронил яйцо, и оно разбилось о
камень. Ох, и отлупил же я парня! Яйцо было ничуть не испорченное, словно
птица только что снесла его, даже не пахло ничем, а ведь эта птица, может
быть, уже четыреста лет как сдохла. Негр оправдывался тем, что его будто бы
укусила сколопендра. Впрочем, я уклонился в сторону. Целый день мы копались
в этой грязи, стараясь вынуть яйца неповрежденными, вымазались с ног до
головы в противной черной жиже, и вполне понятно, что я разозлился.
Насколько мне было известно, это единственный случай, когда яйца достали
совершенно целыми, без малейшей трещинки. Я смотрел потом те, что хранятся
в Музее естественной истории, в Лондоне; все они надтреснутые, куски
скорлупы слеплены вместе, как мозаика, и некоторых кусочков не хватает. А
мои были безукоризненными, и я собирался по возвращении выдуть их. Ничего
удивительного, что меня взяла досада, когда этот идиот погубил результат
трехчасовой работы из-за какой-то сколопендры. Здорово ему досталось от
меня!
Человек со шрамом вынул из кармана глиняную трубку. Я положил перед
ним свой кисет с табаком. Он задумчиво набил трубку, не глядя на нее.
- А другие яйца? Довезли вы их до дома? Никак не могу припомнить...
- Вот это-то и есть самое необыкновенное в моей истории. У меня было
еще три яйца. Абсолютно свежих. Мы положили их в лодку, а потом я пошел к
палатке, варить кофе; оба мои язычника остались на берегу - один возился со
своим укусом, а другой помогал ему. Мне и в голову не могло прийти, что эти
негодяи воспользуются моим положением, чтобы устроить мне пакость. Видимо,
один из них совсем одурел от яда сколопендры и от моей взбучки - он вообще
был довольно строптивый - и сманил другого.
Помню, я сидел, курил, кипятил воду на спиртовке, которую всегда брал
с собой в экспедиции, и любовался болотом, освещенным заходящим солнцем.
Болото все было в черных и кроваво-красных полосах - очень красиво. Дальше
к горизонту местность повышалась и переходила в подернутые серой дымкой
холмы, над которыми небо полыхало, словно жерло печи. А в пяти-десяти шагах
от меня, за моей спиной, чертовы язычники, равнодушные ко всему этому
покою, сговаривались угнать лодку и бросить меня одного, с трехдневным
запасом провизии, холщовой палаткой и без питья, если не считать воды в
маленьком бочонке. Я услыхал, как они вдруг завопили, смотрю, а они уже в
этом своем каноэ - настоящей лодкой его и не назовешь - шагах в двадцати от
берега. Я сразу смекнул, в чем дело. Ружье у меня осталось в палатке, и
патронов, вдобавок, не было, - только мелкая дробь. Негры это знали. Но у
меня в кармане лежал еще маленький револьвер; я его вытащил на ходу, когда
побежал к берегу.
"Назад!" - крикнул я, размахивая револьвером. Они о чем-то залопотали
между собой, и тот, который разбил яйцо, ухмыльнулся. Я прицелился в
другого - поскольку он был здоров и греб, - но промазал. Они засмеялись.
Однако я не считал себя побежденным. Нужно сохранять хладнокровие, подумал
я, и выстрелил вторично. Пуля прожужжала так близко от гребца, что он даже
подскочил. Тут уж он не смеялся. В третий раз я попал ему в голову, и он
полетел за борт вместе с веслом. Для револьверного выстрела здорово метко.
Между мной и каноэ было, по-моему, ярдов пятьдесят. Негр сразу скрылся под
водой. Не знаю, застрелил я его или он был просто оглушен и утонул. Тогда я
стал орать и требовать, чтобы второй негр вернулся, но он съежился в комок
на дне челнока и не желал отвечать. Пришлось мне выпустить в него и
остальные заряды, но все мимо.
Должен вам признаться, что положение мое было совершенно дурацким. Я
остался один на атом гиблом берегу, позади меня - болото, впереди - океан,
похолодавший после захода солнца, а эту черную лодчонку неуклонно уносит
течением в открытое море. Ну и проклинал же я доусоновскую фирму, и
джэмраковскую, и музеи, и все прочее - и совершенно справедливо! Я звал
этого негра обратно, пока у меня не сорвался голос.
Мне не оставалось ничего другого, как поплыть за ним вдогонку, рискуя
встретиться с акулами. Я раскрыл складной нож, взял его в зубы и разделся.
Как только я вошел в воду, я сразу потерял из виду каноэ, но плыл я,
по-видимому, наперерез ему. Я надеялся, что негр ранен и не в состоянии
управлять рулем и что его суденышко будет относить все в том же
направлении. Вскоре челнок показался на горизонте, примерно к юго-западу от
меня. Закат уже потускнел, стали надвигаться сумерки. В синеве неба
проглянули звезды. Я плыл, как заправский чемпион, хотя ноги и руки у меня
скоро заныли.
Все-таки я догнал каноэ, к тому времени как звезды усыпали все небо.
Когда стемнело, в воде появилось множество каких-то светящихся точек - ну,
эта самая фосфоресценция. Порою у меня даже кружилась от нее голова. Я не
мог разобрать, где звезды и где фосфоресценция, и как я плыву - вверх
головой или вверх ногами. Каноэ было черным, как смертный грех, а рябь на
воде под ним - как жидкое пламя. Я, конечно, немного побаивался залезать на
борт. Надо было сначала узнать, что там задумал этот негр. Он лежал,
свернувшись клубком, на носу, а корма вся поднялась над водой. Лодка
медленно вертелась - будто вальсировала. Я схватился за корму и потянул ее
вниз, думая, что негр проснется. Затем я вскарабкался на борт с ножом в
руке, готовый броситься вперед. Но негр даже не шелохнулся. Так я и остался
на корме, маленького каноэ, а течением несло его в спокойное
фосфоресцирующее море; над головой была сплошные звезды, а я сидел и ждал,
что будет дальше.
Много времени прошло, прежде чем я окликнул негра по имени. Он ничего
не ответил. Я сам настолько устал, что боялся подойти к нему ближе. Так мы
и сидели. Кажется, я раза два вздремнул. Когда рассвело, я увидел, что он
уже давно мертв и весь распух и посинел. Три яйца эпиорниса и кости лежали
посередине челнока, в ногах у мертвеца - бочонок с водой, немного кофе и
сухарей, завернутых в номер кэйпского "Аргуса", а под телом - жестянка с
метиловым спиртом. Весла не было, и вообще ничего, что можно было бы
использовать вместо весла, если не считать этой жестянки; и я решил
дрейфовать, пока меня не подберут. Обследовав тело, я поставил диагноз:
укус неизвестной змеи, скорпиона или сколопендры, и выкинул негра за борт.
После этого я попил воды, поел сухарей, а затем осмотрелся вокруг.
Когда человек ослабевает так, как я ослабел тогда, он, вероятно, не может
видеть на далеком расстоянии; во всяком случае, я не замечал не только
Мадагаскара, но и вообще какой-либо земли. Я разглядел лишь удалявшийся к
юго-западу парус, очевидно, какой-то шхуны, но само судно так и не
показалось. Вскоре солнце уже поднялось высоко на небе и начало меня
припекать. Ну и жгло! У меня чуть мозги не сварились. Я пробовал окунать
голову в море, а потом мне попался на глаза кэйпский "Аргус"; я вытянулся
плашмя на дне каноэ и накрылся газетным листом. Замечательная вещь -
газета! До того времени я никогда не прочитывал их полностью, но,
удивительное дело, - когда человек остается один, он способен дойти бог
весть до чего. Я перечел этот окаянный старый "Аргус", кажется, раз
двадцать. Смола, которой было обмазано каноэ, так и курилась от жары и
вздувалась большими пузырями.
- Течение носило меня десять, - продолжал человек со шрамом. - Когда
рассказываешь, выходит, будто это пустяк, верно? Каждый день был похож на
предыдущий. Наблюдать за морем я мог только утром и вечером, - такой был
вокруг нестерпимый блеск. После первого паруса я три дня не видал ничего, а
потом с тех судов, которые я успевал заметить, не видели меня. Примерно на
шестой вечер мимо проплыл корабль на расстоянии меньше полумили; на нем
ярко горели огни, иллюминаторы были открыты - он был точно большой светляк.
На палубе играла музыка. Я вскочил на ноги, кричал и вопил ему вслед... На
второй день я продырявил одно из яиц эпиорниса, по кусочкам очистил с
одного конца от скорлупы и попробовал его; к счастью, оно оказалось
съедобным. Яйцо немножко припахивало, - не испорчено было, нет, - но по
вкусу напоминало утиное. На одной стороне желтка было нечто вроде круглого
пятна, око
...Закладка в соц.сетях
