Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...н мучился.
Воспоминания не мертвы, это живые существа, которые дремлют, пока их не
трогают, но начинают расти и принимают порой самые неожиданные формы, если
их постоянно тревожить. Сначала Хилл отлично помнил, что он прикоснулся к
стеклышку нечаянно, но с течением времени он как-то запутался в своих
воспоминаниях и в конце концов уже не знал, - хотя и уверял себя, что
знает, - действительно ли препарат сдвинулся случайно. Впрочем, быть
может, эти угрызения совести следует отнести за счет диеты: завтракал он
обычно наспех, днем ограничивался булкой и только после пяти часов, если
выпадала свободная минута, закусывал соразмерно своим ресурсам в
каком-нибудь трактирчике на задворках Бромптон-роуд. Иногда он позволял
себе покупать трехпенсовые или девятипенсовые издания классиков, что
обычно приводило к воздержанию от мяса и картофеля. Всем известно, что
систематическое недоедание неизбежно сопровождается приступами душевной
депрессии, сменяющейся нервным подъемом. Но, кроме того, Хилл и в самом
деле испытывал глубокое отвращение ко лжи, отвращение, которое этот
богохульник - лендпортский сапожник - воспитал в нем с детства, не
останавливаясь перед бранью и побоями. О таких отъявленных атеистах я могу
сказать только одно: они могут быть - и обычно бывают - глупцами, людьми,
лишенными всякой тонкости, людьми, для которых нет ничего святого,
грубиянами и злобными мошенниками, но лгать они не любят. Будь это не так,
будь у них хотя бы слабое представление о компромиссе, они стали бы просто
не слишком прилежными прихожанами.
Но хуже всего для Хилла было то, что воспоминание о поступке отравляло
его отношения с мисс Хейсмен. Теперь, когда она явно предпочитала его
Уэддерберну, он понял, что и сам увлечен ею, и начал отвечать на знаки ее
внимания робким ухаживанием; однажды он даже купил букетик фиалок, сунул
его в карман и потом, в галерее со ржавыми железными доспехами, волнуясь и
запинаясь, преподнес ей этот уже измятый и увядший подарок. И еще одна из
радостей его жизни была отравлена: обличения мерзости капитализма. А
главное, отравлено было его торжество над Уэддерберном. Раньше он был
убежден в своем превосходстве и злился только потому, что не мог добиться
всеобщего признания. Теперь его мучила мрачная уверенность в собственном
ничтожестве. Он пытался было найти оправдание для своего поведения в
стихах Браунинга, но анализ быстро развеял его надежды. В конце концов,
как это ни странно, те же побуждения, которые привели его недавно к
бесчестному поступку, заставили его пойти к профессору Биндону и
чистосердечно во всем признаться. Так как он был стипендиатом и не платил
за учение, профессор не пригласил его сесть, и ему пришлось
исповедоваться, стоя перед профессорским столом.
- Поразительный случай, - сказал профессор Биндон, стараясь представить
себе, как все это может отразиться на нем самом, и затем дав волю своему
гневу. - Совершенно небывалый случай. Сначала такой поступок, сейчас это
признание, я вас просто не понимаю... Вы из числа тех студентов... В
Кембридже никому и в голову не пришло бы... Мне следовало об этом
подумать... Зачем же вы сжульничали?
- Я не жульничал, - сказал Хилл.
- Но вы сами только что признались...
- Мне кажется, я объяснил...
- Одно из двух: либо вы жульничали, либо нет.
- Но ведь я сказал, что сделал это нечаянно.
- Я не метафизик, я служитель науки и признаю только факты. Вам было
сказано не сдвигать препарат. Вы его сдвинули. Если это не жульничество...
- Будь я жуликом, - сказал Хилл, и в голосе его прозвучала истерическая
нотка, - разве я пришел бы сюда и стал рассказывать?
- Ваше раскаяние, конечно, говорит в вашу пользу, - сказал профессор
Биндон, - но факты от этого не меняются.
- Не меняются, сэр, - подтвердил Хилл, сдаваясь в порыве полного
самоуничижения.
- Даже теперь вы причиняете нам множество неприятностей. Придется
пересматривать экзаменационный список.
- Полагаю, что так, сэр.
- Ах, вы полагаете? Конечно, его придется пересмотреть. Пропустить вас
теперь было бы просто недобросовестно с моей стороны.
- То есть как это не пропустить? - сказал Хилл. - Вы меня провалите?
- Таковы общие правила. Иначе во что превратились бы экзамены? А чего
же вы ожидали? Вы рассчитывали увильнуть от ответственности за свой
поступок?
- Я думал, может... - Хилл запнулся. - Вы меня провалите? Я думал, что
поскольку я сам рассказал вам, вы могли бы просто аннулировать баллы,
которые и получил за этот препарат.
- Ну нет, - сказал Биндон. - Помимо всего прочего, это было бы
несправедливо по отношению к Уэддерберну. Аннулировать баллы, только и
всего? Нелепость! Официальные "Правила" прямо указывают...
- Но ведь я сам признался, сэр!
- В "Правилах" ничего не говорится о том, каким образом факты выплывают
наружу. "Правила" просто предусматривают...
- Тогда я погиб. Если я провалюсь на этом экзамене, у меня отнимут
стипендию.
- Об этом следовало думать раньше.
- Но, сэр, войдите в мое положение...
- Ни во что я не могу входить. Профессор в этом колледже - машина.
"Правила" запрещают нам даже давать рекомендации студентам, поступающим на
службу. Я машина, и вы привели меня в действие. Я должен...
- Это очень жестоко, сэр...
- Может быть.
- Если будет считаться, что я провалился по вашему предмету, то мне
лучше сразу же отправиться домой.
- Это уж как вы сочтете нужным. - Голос Биндона несколько смягчился. Он
понимал, что неправ, и был не прочь уступить - в той мере, в какой это не
противоречило прежним его словам. - Как частное лицо, - добавил он, - я
считаю, что ваше признание значительно уменьшает вашу вину. Но вы пустили
машину в ход, и остановить ее невозможно. Я... я очень сожалею о вашей
опрометчивости.
Хилл был так потрясен, что ничего не ответил. Внезапно и совершенно
отчетливо он увидел перед собой грубое лицо своего старика отца, сапожника
из Лендпорта.
- Боже правый! Какого дурака я свалял! - вырвалось у него.
- Надеюсь, - сказал Биндон, - что эта ошибка послужит вам уроком.
Любопытно, что они при этом думали и сожалели о различных ошибках.
Наступило молчание.
- Я хотел бы денек подумать, сэр, а потом я сообщу вам... Я говорю об
уходе из колледжа, - сказал Хилл, направляясь к дверям.
На следующий день место Хилла пустовало. Девушка в очках, как всегда,
первая принесла новость. Она подошла к Уэддерберну и мисс Хейсмея, которые
обсуждали представление "Мейстерзингеров".
- Слыхали? - спросила она.
- О чем?
- О жульничестве на экзаменах?
- Жульничество? - воскликнул Уэддерберн, вдруг заливаясь краской. -
Как?
- Этот препарат...
- Сдвинут? Не может быть!
- Но это так. Срез, который запрещено сдвигать...
- Чепуха! - сказал Уэддерберн. - Вот еще. С чего они взяли? А кого они
обвиняют?
- Мистера Хилла.
- Хилла?
- Мистера Хилла.
- Как, неужто Хилла-праведника? - сказал Уэддерберн, воспрянув духом.
- Я этому не верю, - сказала мисс Хейсмен. - Откуда вы знаете?
- И я не верила, - сказала девушка в очках. - Но тем не менее это так.
Мистер Хилл сам признался профессору Биндону.
- Вот так штука! - сказал Уэддерберн. - Неужели Хилл? Впрочем, я всегда
не слишком доверял этим благодетелям рода человеческого...
- Вы совершенно уверены? - прерывающимся голосом спросила мисс Хейсмен.
- Совершенно. Ужас ведь, правда? А с другой стороны, чего вы хотите?
Сын сапожника.
Но тут мисс Хейсмен удивила девушку в очках.
- Все равно не поверю, - сказала она, и густой румянец заиграл на ее
матово-смуглом лице. - Не поверю до тех пор, пока он сам мне не скажет.
Прямо в лицо. Да и тогда навряд ли поверю. - И, резко повернувшись спиной
к девушке в очках, она пошла на свое место.
- И все-таки это правда, - сказала девушка в очках, с улыбкой
поглядывая на Уэддерберна.
Но Уэддерберн не отвечал. Видимо, она принадлежала к числу тех людей,
которым суждено не получать ответа на свои замечания.
Герберт Уэллс. Рассказ о XX веке
-----------------------------------------------------------------------
Herbert Wells. A Tale of the Twentieth Century (1887).
Пер. - Ю.Кагарлицкий. В кн.: "Герберт Уэллс. Собрание сочинений
в 15 томах. Том 1". М., "Правда", 1964.
OCR & spellcheck by HarryFan, 6 March 2001
-----------------------------------------------------------------------
Для умеющих мыслить
1
Тому минуло уже не год и не два...
Изобретатель умер на чердаке. Слишком гордый, чтобы принять пособие от
прихода, он проел всю свою одежду, отковырял всю штукатурку со стен своего
убогого жилища и съел ее до последнего кусочка, обгрыз ногти под корень -
и умер.
Он лежал тощий - кожа да кости; при жизни он соблюдал слишком строгую
диету, и количество извести в его рационе превышало норму.
Но хотя Изобретатель умер, мысль его продолжала жить.
Ею завладела коммерческая предприимчивость, которой наша страна обязана
своим величием, своим местом в авангарде армий прогресса. Владелец ссудной
кассы, где Изобретатель за тринадцать шиллингов шесть пенсов заложил свой
патент, Исаак Мелуиш (представитель того самого капитала, что составляет
опору прогресса), организовал акционерную компанию "Много-будешь-знать -
скоро-состаришься" и внедрил изобретение на практике.
Идея состояла в следующем:
Локомотив нового типа. Колеса вращает электричество от динамо-машины, в
свою очередь, приводимой в движение вращением колес. Такая машина, стоит
лишь придать ей начальную скорость, приобретает, как легко понять, большую
и устойчивую движущую силу. Начальную скорость машина получает действием
сжатого воздуха.
Исаак Мелуиш развил эту идею. Он применил ее к метрополитену (в этом и
состояло новшество), а потом взял побольше влиятельных лиц и проспектов и
так умело все перемешал, что разделить их стало уже невозможно. Когда была
начата подписка на акции, замысел окончательно обрел реальную форму.
Столице и окрестностям предстояло силою ума Мелуиша вступить в новую
жизнь. А S2O3 и SO2 не будут отныне подрывать здоровье обитателей Лондона.
Преобладание получит озон. Больным незачем станет ездить к морю для
поправки здоровья. Они будут вместо этого кататься в метрополитене.
Туннели будут иллюминированы и украшены.
Более того, акции компаний, связанных с новым предприятием, взлетят в
заоблачные выси и там останутся, подобно пророку Илие.
Августейшие особы приобрели акции и некоторые даже их оплатили.
Открытие решено было отметить национальным праздником. В первом поезде
совершат поездку по Малому кольцу почетные пассажиры. Ведущий актер театра
"Лицей" (он же единственный владелец) исполнит сразу все роли, какие играл
в жизни, и со зрителей не будут спрашивать денег. В Хрустальном дворце
состоится банкет для цвета нации, а в Альберт-холле - богослужение разом
для всех вероисповеданий...
Приближалось 19 июля 1999 года.
И было во человецех благоволение.
19 июля 1999 года.
Неф Хрустального дворца был ярко освещен и великолепно украшен. Все,
кто обладал талантом и красноречием, все преуспевающие и процветающие
восседали за банкетным столом. На галереях теснилась посредственность. Это
несметное скопище выложило бессчетные полугинеи, дабы иметь счастье
увидеть, как едят великие мира сего. Присутствовало девятнадцать епископов
во фраках, четыре принца с переводчиками, двенадцать герцогов, ученая
женщина, президент Королевской академии, четырнадцать известных
профессоров, среди них - один ученый, семьдесят настоятелей (все как на
подбор), президент Материалистического религиозного общества, популярный
клоун, тысяча шестьсот четыре владельца оптовых и розничных мануфактурных,
шляпных, бакалейных и чаеторговых фирм, депутат парламента (прозревший
представитель рабочего класса), почетные директора чуть ли не всей
вселенной, двести три биржевых маклера, один занимающий видную должность
граф, который некогда сказал нечто весьма остроумное, девять обыкновенных
графов с Пиккадилли, тринадцать графов-спортсменов, семнадцать
графов-купцов, сто тринадцать банкиров, один профессиональный мошенник,
один врач, двенадцать директоров театров, величайший романист Бладсол,
один электротехник (из Парижа), сонмы директоров электрических обществ, их
дети и внуки, их кузены и кузины, племянники, дяди, родители и друзья,
несколько звезд с небосклона юриспруденции, два рекламных агента, сорок
один фабрикант патентованных медицинских средств, лорды, пэры, медиум,
прорицатель, иностранные музыканты, офицеры, капитаны, гвардейцы и тому
подобное.
Говорил великий человек.
До публики на галереях долетало только: "Бу-бу-бу, бу-бу-бу,
бу-бу-бу..."
Сидевшие близко слышали; "...ы шшше недостаточно знаем, где
прррримчивость... дерзкие устремления человечества (громкие аплодисменты)
в этом вопрррр всииииий с наааииии... восхождение на недоступные верррр...
более того. Пробиваться сквозь них, покорять (бурные аплодисменты) рр ррр
рррр (продолжительная овация). Расчет, смелость и ррр бррр..."
Великий человек, кажется, продолжал в том же духе, когда сэру Исааку
Мелуишу подали телеграмму. Он взглянул на нее, побледнел, как полотно, и
свалился под стол.
Там мы его и оставим.
А случилось вот что. Почетные пассажиры были в сборе: августейшая особа
с телохранителем, премьер-министр, два епископа, несколько популярных
актрис, четыре генерала из министерства внутренних дел, различные
чужеземцы, лицо, по-видимому, имеющее отношение к военно-морскому
ведомству, министр просвещения, сто двадцать четыре паразита, состоящих на
государственной службе, один идиот, председатель торговой палаты, мужской
костюм, финансисты, второй идиот, лавочники, мошенники, театральные
декораторы, еще один идиот, директора и так далее и тому подобное, как уже
перечислялось выше. Почетные пассажиры заняли места в поезде. При помощи
сжатого воздуха он развил большую скорость. Технический директор с улыбкой
обратился к августейшей особе: "С позволения вашей милости мы сначала
проедемся по Малому кольцу и посмотрим украшения". Все были веселы и
довольны.
Никогда еще так не бросалось в глаза добросовестное стремление
августейшей особы испытывать интерес ко всему на свете. Эта особа
настаивала, положительно настаивала на том, чтобы технический директор
показал ему моторы и подробно все объяснил.
- Все, что вы видели, - отечественного производства, - заключил свои
объяснения технический директор, маленький болтливый человечек. - Вам
известна превосходная фирма Шульца и Брауна в Пекине. Производство было
перенесено туда в 1920 году ввиду дешевизны рабочей силы. Так вот, каждая
из этих деталей исключительно прочна и надежна. Сейчас я покажу вам
тормозное устройство. Должен заметить, что, согласно первоначальному
проекту, в машине предполагалось хранить большой запас сжатого воздуха. Я
усовершенствовал эту систему. Сила вращения колес не только запускает
динамо, но и нагнетает воздух, предназначенный для следующего пуска. С
самого начала и до тех пор, когда машина не остановится навсегда, она
действует без всякого притока внешней энергии. К тому же без затрат. Ну, а
теперь, поскольку мы заговорили о том, что машина когда-нибудь
остановится, я покажу вам тормозное устройство. - И технический директор,
улыбнувшись при мысли, что так удачно сострил, повернулся к машине.
Очевидно, он не нашел того, что искал, потому что стал внимательней
вглядываться в механизм. - Бэдли, - сказал он, слегка покраснев, - где
тормоза?
- Кто их знает! - ответил Бэдли. - Я сперва думал, вот эта ручка
тормозная, да только к ней притронулся - она и отвалилась! Видать,
гипсовая, для украшения приделана.
На лице технического директора мгновенно сменилась вся гамма цветов, от
стронциево-красного до талиево-зеленого.
- Тормозов нет, - сказал он августейшей особе к добавил: - Взгляните на
манометр.
Голос его становился все тише и отчетливей, как у человека, пытающегося
подавить нахлынувшие чувства.
- Пожалуй, я все уже видел. Благодарю вас, - сказала августейшая особа.
- Достаточно. Я желал бы выбраться отсюда, если только это возможно. Для
меня такая скорость слишком велика.
- Мы не можем остановиться, ваше величество, - сказал технический
директор. - Больше того, судя по манометру, нам остается либо удвоить
скорость, либо разлететься на куски. Давление сжатого воздуха все
усиливается.
- В этих критических и непредвиденных обстоятельствах, - промолвил его
августейший собеседник, смутно припоминая, как полагается говорить на
открытии парламента, - нам представляется целесообразным увеличить
скорость. И чем скорее, тем лучше.
Собрание в Хрустальном дворце кончилось полным замешательством, и
сидевшие за банкетным столом, отталкивая друг друга, кинулись расхватывать
шляпы. Проповедник изрекал в Альберт-Холле свои благоглупости о
ниспосланном стране процветании, когда ему подали телеграмму. После, этого
он продолжал проповедь, но уже на тему: "Суета сует". Тревога медленно
ползла из этих двух центров и после выхода вечерних газет охватила всю
страну.
Что было делать?
Что можно было сделать?
Следовало бы поднять этот вопрос в парламенте, но сей орган власти
нельзя было собрать ввиду отсутствия спикера: он был среди почетных гостей
в поезде. Митинг на Трафальгар-сквере, где хотели обсудить этот вопрос, по
привычке разогнали, пользуясь, новым методом.
А тем временем обреченный поезд, все увеличивая скорость, описывал круг
за кругом. Утром двадцатого наступил конец. Между станциями Виктория и
Слоунсквер поезд сошел с рельсов, пробил стену тоннеля и загрохотал по
подземной сети газовых, водопроводных и канализационных труб. Потом на
какой-то миг наступила зловещая тишина, сразу же нарушенная грохотом
валившихся по обе стороны от места катастрофы домов. И вот чудовищный
взрыв потряс воздух.
От большинства пассажиров ничего не осталось. Августейшая особа,
однако, как ни в чем не бывало приземлилась в Германии. Дельцы-пройдохи
осели вредоносным туманом на соседние страны.
Герберт Уэллс. Сокровище в лесу
-----------------------------------------------------------------------
Herbert Wells. The Treasure in the Forest (1894). Пер. - Н.Семевская.
В кн.: "Герберт Уэллс. Собрание сочинений в 15 томах. Том 2".
М., "Правда", 1964.
OCR & spellcheck by HarryFan, 6 March 2001
-----------------------------------------------------------------------
Челнок приближался к берегу, и перед путешественниками открылась бухта.
Разрыв в сплошной пене прибоя указывал то место, где в море впадала речка.
Течение ее можно было проследить по более густым и темно-зеленым зарослям
девственного леса, покрывавшего склон холма. Лес подходил к самому берегу
моря. Вдали возвышались горы, туманные, точно облака, и похожие на
внезапно замерзшие волны. На море была легкая, почти незаметная зыбь. Небо
сверкало.
Человек с самодельным веслом в руках перестал грести.
- Должно быть, где-то здесь, - произнес он и, положив весло, указал
рукой.
Его товарищ, сидевший на носу челнока, внимательно вглядывался в берег.
На коленях у него лежал пожелтевший лист бумаги.
- Поди-ка посмотри, Эванс! - сказал он.
Оба говорили тихо. Губы у них пересохли и шевелились с трудом.
Тот, кого звали Эвансом, пошатываясь, прошел вперед и заглянул через
плечо спутника.
Бумага представляла собой грубо набросанную карту. Ее много раз
складывали, она выцвела, измялась, была порвана по сгибам, так что
приходилось соединять ее куски. На карте с трудом можно было различить
очертания бухты, нанесенные почти стершимся карандашом.
- Вот риф, - сказал Эванс, - а здесь лагуна. - Он провел по карте
ногтем. - Вот эта кривая, извилистая линия - река, наконец-то напьемся! А
звездочка обозначает место, которое нам нужно.
- Видишь пунктирную линию? - сказал человек с картой. - Она прямая и
идет от рифа к этим пальмам. Звездочка стоит как раз там, где линия
перерезает реку. Когда войдем в лагуну, надо отметить это место.
- Странно, - сказал Эванс, помолчав, - для чего поставлены вот эти
значки? Похоже на план дома или чего-то такого, но никак не пойму, почему
эти черточки показывают то одно направление, то другое. А на каком языке
тут написано?
- По-китайски, - сказал человек с картой.
- Ну, конечно, он же был китаец, - заметил Эванс.
- Все они были китайцы, - сказал человек с картой.
Оба сидели несколько минут молча, вглядываясь в берег, а челнок
медленно плыл вперед по течению. Потом Эванс взглянул на весло.
- Твой черед грести, Хукер, - сказал он.
Хукер, не торопясь, сложил карту, сунул ее в карман, затем осторожно
обошел Эванса и принялся грести. Движения его были медленными, как у
обессилевшего человека.
Эванс сидел, полузакрыв глаза, и смотрел, как все ближе подступает
пенистая коралловая гряда. Солнце теперь было почти в зените, и небо
раскалилось, словно печь. Хотя они были близко от сокровища, Эванс не
испытывал того возбуждения, которое предвкушал раньше. Напряженная борьба
за карту, длительное ночное путешествие от материка в челноке без запаса
еды и питья совсем доконали его, как он выразился. Он старался подбодрить
себя, старался думать о золотых слитках, о которых говорили китайцы, но
мысленно все время видел перед собой пресную воду, журчащую реку и ощущал
невыносимую сухость во рту и в горле. Уже слышались ритмичные удары волн о
рифы, лаская слух Эванса. Вода билась о борт челнока. При каждом взмахе
весла с него падали капли. Эванс задремал.
Он смутно сознавал, что они приближаются к острову, но к этому
примешивались странные сновидения. Он снова переживал ту ночь, когда они с
Хукером случайно узнали тайну китайцев. Он видел деревья, залитые лунным
светом, небольшой костер и темные фигуры трех китайцев, с одной стороны
посеребренные луной, а с другой освещенные пламенем костра. Он слышал, как
китайцы разговаривали между собой на ломаном английском языке, потому что
все они были уроженцами разных провинций. Хукер первый уловил суть их
разговора и посоветовал Эвансу прислушаться. Временами они ничего не могли
расслышать, а те обрывки разговора, которые доносились до них, были
непонятны. Речь шла о каком-то испанском судне с Филиппин, севшем на мель,
и о его сокровищах, спрятанных до лучших времен. Людей с погибшего корабля
осталось мало: одни заболели и умерли, кого-то убили в ссоре, наконец, те,
кто уцелел, ушли в море на шлюпках, и о них ничего больше не было слышно.
А потом Чанг Хи всего лишь год назад попал на остров и случайно наткнулся
на слитки золота, пролежавшие там двести лет. Он бросил джонку, на которой
приехал, и один с огромным трудом закопал сокровище в новом месте, очень
надежном; он особенно подчеркивал надежность этого места, - очевидно, тут
он чего-то не договаривал. Теперь ему нужны были помощники, чтобы
вернуться на остров и извлечь сокровище. Затем в воздухе замелькала карта,
и голоса затихли. Недурная история для ушей двух бродяг-англичан без пенни
за душой! А затем Эванс увидел во сне, что он держит Чанг Хи за косу. Чего
там, жизнь китайца не так священна, как жизнь европейца! Теперь перед
Эвансом возникло хитрое лицо китайца; сперва выражение его было яростным и
напряженным, как у внезапно потревоженной змеи, потом оно стало
испуганным, жалким и в то же время полным затаенного коварства, а под
конец Чанг Хи непонятно и неожиданно усмехнулся. Потом стало очень жутко,
как это иногда бывает во сне. Чанг Хи что-то быстро и неясно бормотал,
угрожая ему. Эванс видел груды золота, но Чанг Хи мешал ему и боролся с
ним, отталкивая его от сокровища. Эванс схватил Чанг Хи за косу; какой
большой этот желтолицый и с какой силой он отбивался, усмехаясь... Чанг Хи
становился все больше и больше. Вдруг блестящие кучи золота превратились в
ревущую печь, а огромный дьявол, удивительно похожий на Чанг Хи, но с
большим черным хвостом, стал совать раскаленные уголья в глотку Эванса.
Они сильно обжигали. Другой дьявол выкрикивал его имя: "Эванс, Эванс, не
спи, болван!" Или это был голос Хукера?
Эванс очнулся. Они были у самого входа в лагуну.
- Здесь должны быть три пальмы, в одну линию с этими кустами, - сказал
Хукер, - смотри-ка. Когда доплывем к зарослям, потом свернем вон к тому
кусту и доберемся до места, как только войдем в речку.
Перед ними было устье реки. Увидев реку, Эванс воспрянул духом.
- Поторопись, друг, - воскликнул он, - а то, ей-богу, напьюсь морской
воды!
Он сжал зубами руку и, не отрываясь, смотрел на серебряную полосу воды
между скалами и зелеными зарослями.
Потом он чуть не с яростью взглянул на Хукера.
- Дай-ка мне весло, - проговорил он.
Они достигли устья. Проплыв немного вверх, Хукер зачерпнул горстью
воду, попробовал и выплюнул. Проехав еще немного, он снова попробовал
воду.
- Годится, - сказал он, и они стали жадно пить.
- К черту! - внезапно воскликнул Эванс. - Так не напьешься! - Рискуя,
выпасть из челнока, он перегнулся через его борт и начал пить прямо из
реки.
Наконец они напились, ввели челнок в небольшой приток реки и собрались
вылезть на берег среди густых зарослей, спускавшихся к самой воде.
- Нам придется продираться сквозь заросли к берегу моря,
...Закладка в соц.сетях
