Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...печатление глубоко
несчастного человека, который хочет что-то сказать и ждет, чтобы ему в
этом помогли. Но как можно помочь, когда не знаешь, чего ему надо?"
К половине двенадцатого огороженные места для публики были переполнены;
по узкой дорожке, опоясывающей парк, двигалась вереница экипажей, а гости,
ночевавшие в доме, празднично разодетые, по лужайке и аллее направлялись к
летательному аппарату. Филмер шел вместе с несказанно довольным, сияющим
Бэнгхерстом и сэром Теодором Хиклом, президентом Общества
воздухоплавателей. Сразу же за ними шли миссис Бэнгхерст с леди Мэри
Элкингхорн, Джорджина Хикл и настоятель церкви. Бэнгхерст пространно и
напыщенно разглагольствовал, а когда он на минуту замолкал, лестное для
Филмера словечко вставлял Хикл. А Филмер шагал между ними и молчал,
односложно отвечая лишь на вопросы, прямо обращенные к нему. Позади них
миссис Бэнгхерст слушала складные и разумные речи священника с тем
трепетным вниманием к высшему духовенству, от которого ее не излечили даже
десять лет власти и преуспеяния в обществе, а леди Мэри, должно быть, без
тени сомнения в душе созерцала поникшие плечи своего "совсем особенного"
человека, которому предстояло поразить весь мир.
Как только эту главную группу заметила расположившаяся за оградой
публика, раздались приветствия, но не слишком дружные и не очень
вдохновляющие. До аппарата оставалось ярдов пятьдесят, как вдруг Филмер
поспешно оглянулся, проверил, близко ли дамы, и впервые решился заговорить
сам. Чуть охрипшим голосом он на полуслове перебил рассуждения Бэнгхерста
о прогрессе.
- Послушайте, Бэнгхерст... - начал он и умолк.
- Да? - отозвался тот.
- Я хочу... - Филмер облизал пересохшие губы. - Мне нездоровится.
Бэнгхерст стал как вкопанный.
- Что?! - воскликнул он.
- Голова кружится. - Филмер шагнул вперед, но Бэнгхерст не
пошевельнулся. - Сам не знаю. Возможно, это сейчас пройдет. Если нет...
может быть, Мак-Эндрю...
- Так вам нездоровится?! - повторил Бэнгхерст, уставясь в его
побледневшее лицо. - Дорогая! - сказал он, когда миссис Бэнгхерст подошла
к ним. - Филмер говорит, что ему нездоровится.
- Голова немного кружится, - объяснил Филмер, избегая взгляда леди
Мэри. - Возможно, пройдет...
Наступило молчание.
Филмеру вдруг подумалось, что сейчас он самый одинокий человек на
свете.
- Так или иначе полет должен состояться, - сказал наконец Бэнгхерст. -
Может быть, вам где-нибудь посидеть минутку, передохнуть...
- Это, наверно, оттого, что столько народу... - произнес Филмер.
И опять молчание. Бэнгхерст испытующе посмотрел на Филмера, потом
окинул взглядом публику за оградой.
- Да, неудачно, - сказал сэр Теодор Хикл. - Но все же... я полагаю...
ваши помощники... Разумеется, если вы плохо себя чувствуете и не
склонны...
- По-моему, мистер Филмер и мысли такой не допускает, - сказала леди
Мэри.
- Однако если мистер Филмер утратил уверенность... Ему, пожалуй, опасно
даже пытаться... - И Хикл покашлял.
- Именно потому, что опасно. - Леди Мэри не договорила, уверенная, что
теперь мнение Филмера и ее собственное всем вполне ясно.
В душе Филмера шла борьба.
- Я знаю, мне надо лететь, - сказал он, уставясь в землю. Потом поднял
глаза и встретил взгляд леди Мэри. - Да, я хочу лететь, - прибавил он и
слабо улыбнулся ей. И повернулся к Бэнгхерсту. - Если бы мне просто
немного посидеть где-нибудь в тени подальше от этой толпы...
Бэнгхерст начал понимать, что происходит.
- Пойдемте в мою комнатку в зеленом павильоне, Там прохладно. - Он взял
Филмера под руку.
Филмер еще раз обернулся к леди Мэри Элкингхорн.
- Через пять минут все пройдет. Мне ужасно жаль...
Она улыбнулась ему.
- Я ничего такого не ждал... - сказал он Хиклу и пошел, увлекаемый
Бэнгхерстом.
Оставшиеся смотрели им вслед.
- Он такой хрупкий, - промолвила леди Мэри.
- Он, безусловно, человек весьма нервный, - сказал настоятель, чьей
слабостью было считать всех на свете, кроме многосемейных служителей
церкви, "неврастениками".
- Но, право, - сказал Хикл, - совершенно не обязательно ему самому
подниматься в воздух только из-за того, что он изобрел...
- Как же он может не подняться? - спросила леди Мэри с чуть заметной
насмешкой.
- Если он теперь заболеет, это будет весьма некстати, - строго сказала
миссис Бэнгхерст.
- Не заболеет, - ответила леди Мэри, вспомнив взгляд Филмера.
- Все будет в порядке, - сказал Бэнгхерст Филмеру по дороге к
павильону. - Просто вам надо глотнуть коньяку. Понимаете, лететь вы должны
сами. Даже обидно было бы... Не можете же вы позволить кому-то другому...
- Да нет, я сам хочу лететь, - сказал Филмер. - Я возьму себя в руки. В
сущности, я и сейчас почти готов... нет! Сперва я все-таки глотну коньяку.
Бэнгхерст ввел его в небольшую комнатку, взял пустой графин и вышел за
коньяком. Его не было, вероятно, минут пять.
Историю этих пяти минут написать невозможно. Люди на восточной стороне
трибун временами видели в окне лицо Филмера, оно прижималось к стеклу,
потом отодвигалось и пропадало. Бэнгхерст, что-то крикнув, исчез за
главной трибуной, и сейчас же оттуда показался дворецкий с подносом и
направился к павильону.
Комнатка в павильоне, где Филмер принял свое последнее решение, была
уютная, с очень простой зеленой мебелью и старинной конторкой - Бэнгхерст
в личной жизни был неприхотлив. На стенах висели небольшие гравюры с
картин Морланда, была там и полка с книгами. А кроме того, Бэнгхерст
случайно забыл здесь свое мелкокалиберное ружье, из которого иногда,
забавы ради, стрелял грачей; оно лежало на конторке, а на углу каминной
полки стояла коробка и в ней несколько патронов. Шагая взад и вперед по
комнате и стараясь найти выход из мучительного положения, Филмер подошел
сначала к изящному маленькому ружьецу, лежавшему на бюваре, а потом к
коробочке с четкой надписью на красной этикетке: "Калибр 22.
Дальнобойные".
Должно быть, его сразу осенило.
Как выяснилось, никто не подумал о Филмере, когда раздался выстрел,
хотя в маленькой комнатке он должен был прозвучать очень громко, а рядом,
за тонкой перегородкой, в бильярдной, находилось несколько человек. Однако
дворецкий, по его словам, открыв дверь и почувствовав едкий запах пороха,
мигом понял, что произошло. Ибо кто-кто, а прислуга в усадьбе Бэнгхерста
уже и раньше догадывалась о том, что творилось на душе у Филмера.
Весь этот тяжелый день Бэнгхерст вел себя, как, по его мнению, подобало
человеку, сраженному непоправимым несчастьем, и гости, хоть, право, это
было нелегко, старались сделать вид, будто не поняли, как ловко его надул
покойный. Публику, рассказал мне Хикс, словно ветром сдуло; и в Поезде на
Лондон не было, кажется, пассажира, который не знал бы заранее, что летать
человеку никак невозможно. "А все же, - говорили многие, - раз уж дело
зашло так далеко, он мог бы и попробовать".
Вечером, когда почти все уже разъехались, Бэнгхерст не выдержал и дал
волю своему отчаянию. Мне говорили, что он плакал (должно быть,
внушительное зрелище!), и, конечно, он сказал, что Филмер загубил его
жизнь, а затем предложил и продал весь аппарат Мак-Эндрю за полкроны.
"Я-то думал..." - начал было Мак-Эндрю после завершения сделки и умолк.
Назавтра имя Филмера в "Новой газете" впервые упоминалось реже, чем в
любой другой ежедневной газете мира. Прочие организаторы общественного
мнения в более или менее сильных выражениях, смотря по их достоинству и
степени соперничества с "Новой газетой", объявляли о "безнадежном провале
нового летательного аппарата" и о "самоубийстве шарлатана". Но жителей
Северного Саррея эти известия не так уж поразили, их в это время занимали
необыкновенные явления в небесах.
Накануне вечером Уилкинсон и Мак-Эндрю яростно заспорили об истинных
причинах опрометчивого поступка их шефа.
- Бедняга, конечно, был трусоват, но что до познаний, тут уж его
шарлатаном не назовешь, - говорил Мак-Эндрю. - И я готов доказать это на
деле, мистер Уилкинсон, как только зеваки разъедутся и оставят нас в
покое. Не по душе мне рекламная шумиха во время пробных полетов.
И вот, пока весь мир читал в газетах о бесспорном провале нового
летательного аппарата, Мак-Эндрю парил в воздухе, скользил вниз, к земле,
и опять уверенно взлетал в небо над Эксомом и Уимблдоном; а Бэнгхерст - он
вновь обрел надежду и энергию, - вооруженный, помимо всего прочего,
кинокамерой (которая, как обнаружилось впоследствии, не работала), не
считаясь с правилами общественной безопасности и с местными властями,
носился за Мак-Эндрю на автомобиле в одной пижаме (он заметил взлетающий
аппарат из окна своей спальни, когда поднимал шторы) и пытался привлечь
его внимание.
А в зеленом павильоне на бильярдном столе лежало завернутое в простыню
тело Филмера.
Герберт Уэллс. Хрустальное яйцо
-----------------------------------------------------------------------
Herbert Wells. The Crystal Egg (1897). Пер. - Н.Волжина.
В кн.: "Герберт Уэллс. Собрание сочинений в 15 томах. Том 3".
М., "Правда", 1964.
OCR & spellcheck by HarryFan, 6 March 2001
-----------------------------------------------------------------------
Год тому назад близ Севендайлса еще стояла маленькая, вся снаружи
закопченная лавка, на вывеске которой поблекшими желтыми буквами было
написано: "К.Кэйв. Набивка чучел и антиквариат". Набор вещей, выставленных
в ее витрине, поражал своей пестротой. Там были слоновые клыки,
разрозненные шахматные фигуры, четки, пистолеты, ящик, наполненный
стеклянными глазами, два черепа тигра и один человеческий, изъеденные
молью обезьяньи чучела (одно - со светильником в лапе), старинная
шкатулка, несколько засиженных мухами страусовых яиц, рыболовные
принадлежности и на удивление грязный пустой аквариум. В то время, к
которому относится наш рассказ, среди всех этих предметов лежал и кусок
хрусталя, выточенный в форме яйца и прекрасно отшлифованный. На него-то и
смотрели двое стоявших перед витриной лавки: высокий худощавый пастор и
смуглый чернобородый молодой человек восточного типа, одетый весьма
непритязательно. Молодой человек что-то говорил, энергично жестикулируя,
видимо, убеждал своего спутника купить хрустальное яйцо.
Они все еще стояли у витрины, когда мистер Кэйв вышел в лавку из задней
комнаты, дожевывая на ходу кусок хлеба с маслом, отчего бородка у него так
и ходила ходуном. Увидев этих людей и догадавшись, что их заинтересовало,
мистер Кэйв как-то сразу сник. Он виновато оглянулся через плечо и тихо
притворил за собой дверь в заднюю комнату. Мистер Кэйв был старичок
небольшого роста со странными водянисто-голубыми глазами на бледном лице.
В волосах его мелькала желтоватая седина; на нем был поношенный синий
сюртук, допотопный цилиндр и расшлепанные ковровые туфли. Он выжидательно
смотрел на разговаривающих. Но вот пастор сунул руку в глубину кармана,
посмотрел на вынутые оттуда монеты и блеснул зубами в приятной улыбке.
Когда они вошли в лавку, физиономия у мистера Кэйва вытянулась еще больше.
Пастор спросил без всяких обиняков, сколько стоит хрустальное яйцо.
Мистер Кэйв бросил тревожный взгляд на дверь в заднюю комнату и ответил:
пять фунтов. Обращаясь одновременно к своему спутнику и к мистеру Кэйву,
пастор запротестовал против такой высокой цены (она действительно была
гораздо выше того, что хотел просить Кэйв, когда эта вещь попала к нему в
руки) и начал было торговаться. Мистер Кэйв подошел к входной двери и
распахнул ее.
- Цена пять фунтов, - повторил он, видимо, не желая утруждать себя
бесцельным спором.
И тут в щелке над занавеской, которой была задернута застекленная дверь
в комнату при лавке, показалась верхняя половина женского лица, глаза с
любопытством уставились на покупателей.
- Цена пять фунтов, - дрогнувшим голосом проговорил мистер Кэйв.
Смуглый молодой человек пока что молчал, внимательно присматриваясь к
Кэйву. Но теперь и он подал голос:
- Хорошо, платите пять фунтов.
Пастор посмотрел на своего спутника - не шутит ли он - и, переведя
взгляд на мистера Кэйва, увидел, что тот побелел, как полотно.
- Это слишком дорого, - сказал пастор и, снова порывшись в кармане,
стал пересчитывать наличность.
У него оказалось немногим больше тридцати шиллингов, и он стал
урезонивать своего спутника, с которым был, видимо, на самой короткой
ноге. Это дало мистеру Кэйву возможность собраться с мыслями, и он начал
взволнованно объяснять, что, собственно говоря, хрустальное яйцо не
продается. Оба покупателя, естественно, удивились: следовало бы подумать
об этом раньше! Зачем же тогда было назначать цену? Мистер Кэйв
сконфузился, но продолжал твердить, что продать яйцо он не может, так как
договорился с другим покупателем. Истолковав эти слова как попытку еще
больше набить цену, пастор и его друг сделали вид, будто хотят уйти, но в
эту минуту задняя дверь отворилась, и в лавку вошла хозяйка -
обладательница черной челки и маленьких глазок.
Эта женщина, полная, с грубыми чертами лица, была моложе мистера Кэйва
и гораздо крупнее его. Поступь у нее была тяжелая, лицо - красное от
волнения.
- Хрустальное яйцо продается, - сказала она. - И пять фунтов - цена
вполне достаточная. Я не понимаю, Кэйв, почему ты отказываешь
джентльменам?
Мистер Кэйв, крайне расстроенный этим внезапным вторжением, сердито
посмотрел на жену поверх очков и стал - впрочем, не слишком уверенно -
защищать свое право вести дела по собственному усмотрению. Между ними
началась перепалка. Оба покупателя с интересом наблюдали эту сцену, то и
дело подсказывая миссис Кэйв новые доводы. Припертый к стене, Кэйв все же
не хотел сдаваться и нес что-то несуразное, путаное об утреннем покупателе
хрустального яйца. Волнение дорого ему стоило, но он с необыкновенным
упорством продолжал твердить свое.
Конец этому странному спору положил смуглый молодой человек. Он сказал,
что они зайдут через два дня, и, следовательно, у того покупателя, на
которого ссылается мистер Кэйв, будет время воспользоваться такой
отсрочкой.
- Но уж тогда твердо, - сказал пастор. - Пять фунтов.
Миссис Кэйв сочла своим долгом принести извинения за мужа, пояснив, что
он у нее иной раз "чудит", и по уходе покупателей супружеская чета
приступила к открытому обсуждению этого случая во всех его подробностях.
Миссис Кэйв изъяснялась напрямик. Дрожа от волнения, ее несчастный муж
то твердил о каком-то другом покупателе, то сбивался с этой версии и
говорил, что хрустальное яйцо стоит не меньше десяти гиней.
- Тогда почему же ты спросил с них пять фунтов? - возразила ему жена.
- Прошу тебя, предоставь мне вести мои дела по собственному усмотрению,
- отвечал Кэйв.
В доме мистера Кэйва жили его падчерица и пасынок, и вечером, за
ужином, случай в лавке снова подвергся обсуждению. Домашние мистера Кэйва
и без того невысоко ценили деловые способности главы семейства, но
последний его поступок показался им верхом безумия.
- По-моему, он и раньше придерживал это яйцо, - заявил пасынок,
нескладный верзила лет восемнадцати.
- Но _пять фунтов_! - воскликнула падчерица, юная дева двадцати шести
лет, большая любительница поспорить.
Ответы мистера Кэйва были жалки по своей беспомощности: он только
невнятно бормотал, что ему лучше знать, как вести дела. Посреди ужина
несчастного погнали в лавку - запереть дверь на ночь. Уши у него горели,
слезы досады затуманивали стекла очков. "Почему я не убрал яйцо с витрины?
Какое легкомыслие!" - вот что не давало ему покоя. Он не видел способа
отвертеться от продажи хрустального яйца.
После ужина падчерица и пасынок мистера Кэйва принарядились и
отправились гулять, а жена поднялась наверх и, попивая горячую воду с
сахаром, лимоном и еще кое с чем, стала обдумывать, как быть с хрустальным
яйцом. Мистер Кэйв ушел в лавку и оставался там довольно долго под тем
предлогом, что ему надо делать маленькие гроты в аквариумах для золотых
рыбок. На самом же деле он был занят совсем другим, но об этом речь
впереди.
На следующий день миссис Кэйв обнаружила, что хрустальное яйцо убрано с
витрины и припрятано за стойкой подержанных книг по рыболовству. Миссис
Кэйв переложила его обратно, на видное место. Говорить об этом с мужем она
не пожелала, так как у нее разыгралась мигрень. Что касается самого Кэйва,
то у него такое желание вообще никогда не появлялось. Время тянулось
томительно. Мистер Кэйв был рассеян больше обычного (если только это
возможно) и сверх того крайне раздражителен. После обеда, когда жена, по
своему обыкновению, легла отдохнуть, он опять убрал яйцо с витрины.
На следующий день мистер Кэйв повез в одну из клиник морских собачек,
которые требовались там для анатомических занятий. В его отсутствие мысли
миссис Кэйв снова вернулись к хрустальному яйцу и к тому, как потратить
нежданно-негаданные пять фунтов. Она уже успела самым приятным образом
распределить эту сумму - между прочим, имелась в виду покупка зеленого
шелкового платья и поездка в Ричмонд, - как вдруг звон колокольчика у
входной двери вызвал ее в лавку. Посетитель оказался лаборантом из
клиники, который пришел пожаловаться на то, что лягушки, заказанные
накануне, до сих пор не доставлены. Миссис Кэйв не одобряла этой отрасли
торговых операций мистера Кэйва, вследствие чего джентльмену, явившемуся в
несколько запальчивом настроении, пришлось удалиться ни с чем после
краткой и вежливой - в той мере, в какой это зависело от него, - беседы с
хозяйкой. Взоры миссис Кэйв, естественно, обратились к витрине: вид
хрустального яйца должен был придать реальность пяти фунтам и мечтам,
связанным с ними. Каково же было ее удивление, когда яйца в витрине не
оказалось!
Она кинулась к тому месту за прилавком, где нашла яйцо накануне. Но его
и там не было. Тогда миссис Кэйв немедленно приступила к обыску лавки.
Доставив морских собачек по адресу, мистер Кэйв вернулся домой около
двух часов и застал в лавке полный разгром. Жена его, злая-презлая, стояла
на коленях за прилавком и рылась в материале для набивки чучел. Когда
колокольчик возвестил о приходе мистера Кэйва, она высунула из-за прилавка
свою свирепую красную физиономию и с места в карьер обвинила мужа, что он
"спрятал его".
- Кого его? - спросил мистер Кэйв.
- Хрустальное яйцо.
Выражая всем своим видом крайнее удивление, мистер Кэйв бросился к
витрине.
- Разве его здесь нет? - воскликнул он. - Боже мой! Куда же оно делось?
В эту минуту из задней комнаты в лавку вошел с громкой бранью пасынок
мистера Кэйва, вернувшийся домой за минуту до него. Он работал на той же
улице подмастерьем у краснодеревщика, торговавшего подержанной мебелью, но
обедал дома и теперь изволил гневаться, что обед еще не готов. Однако,
услыхав о пропаже, мальчишка забыл о еде и перенес свой гнев с матери на
отчима. Мать и сын, разумеется, сразу же решили, что мистер Кэйв спрятал
хрустальное яйцо. Но он всячески отрицал это, не скупясь на клятвенные
заверения, ни для кого не убедительные, и под конец сам стал обвинять
сперва жену, а за ней и пасынка в том, что хрустальное яйцо спрятали они,
решив тайком продать его. Ожесточенный, полный накала страстей спор привел
к тому, что у миссис Кэйв начался нервный припадок - нечто среднее между
истерикой и приступом бешенства, а пасынок на целых полчаса опоздал в
мебельную мастерскую. Мистер Кэйв укрылся от разбушевавшейся жены в лавке.
Вечером спор возобновился, но уже с меньшей горячностью, и спорщики
вели его под началом падчерицы обстоятельно, как судебное разбирательство.
Ужин прошел невесело и закончился тяжелой сценой. Мистер Кэйв вскипел и
выбежал из лавки, громко хлопнув дверью. Воспользовавшись его отсутствием,
остальные члены семьи высказались о нем с полной свободой, а затем
обшарили весь дом с чердака до подвала в надежде найти Хрустальное яйцо.
На следующий день оба покупателя снова появились в лавке. Миссис Кэйв
встретила их чуть не со слезами. Как выяснилось из ее слов, никто, ни один
человек не может себе представить, сколько ей всего пришлось вытерпеть от
Кэйва на стезе их супружеской жизни. Кроме того, она поведала им - в
несколько искаженном виде - историю исчезновения хрустального яйца. Пастор
и смуглый молодой человек переглянулись между собой, внутренне
посмеиваясь, но согласились с миссис Кэйв, что все это действительно очень
странно. Они не стали задерживаться в лавке, так как миссис Кэйв явно
вознамерилась изложить им всю свою биографию. Цепляясь за последнюю
надежду, она все же успела спросить адрес пастора и пообещала известить
его, если ей удастся добиться чего-нибудь от мужа. Адрес был дан, но
потом, очевидно, утерян. Миссис Кэйв так и не могла сказать, куда он
запропастился.
К вечеру того дня страсти в семействе мистера Кэйва несколько улеглись,
и сам он, вернувшись из своей отлучки, поужинал в полном одиночестве,
представлявшем приятный контраст с недавними бурями. Атмосфера в доме
по-прежнему оставалась напряженной, но ни хрустальное яйцо, ни покупатели
его так больше и не появились.
Теперь, чтобы не вводить кого-либо в заблуждение, мы должны признаться,
что мистер Кэйв просто-напросто лгал. Ему было хорошо известно, где
находится хрустальное яйцо. Его хранил у себя мистер Джекоби Уэйс,
помощник демонстратора больницы св.Екатерины на Уэстборн-стрит. Прикрытое
куском черного бархата, оно лежало у него дома на буфете возле графина с
американским виски. От мистера Уэйса и были получены сведения, на основе
которых написан этот рассказ. Кэйв принес хрустальное яйцо в сумке с
морскими собачками и пристал к молодому ученому, чтобы тот спрятал его у
себя. Мистер Уэйс согласился не сразу. У него были довольно своеобразные
отношения с Кэйвом. Коллекционируя разного рода чудаков, он частенько
приглашал к себе старика выкурить трубочку, выпить стакан вина и слушал
его не лишенные занятности высказывания о жизни вообще и о миссис Кэйв в
частности. Мистеру Уэйсу случалось иметь дело с этой дамой, когда мистера
Кэйва не бывало в лавке. Он знал, что Кэйва притесняют дома, и, обдумав
все как следует, решил приютить у себя хрустальное яйцо. Мистер Кэйв
обещал объяснить свою странную приверженность к этой вещи, а пока что
признался, что в хрустале ему открываются видения. В тот же вечер он опять
зашел к молодому ученому.
Мистер Уэйс выслушал весьма путаный рассказ. Из него следовало, что
Кэйв купил хрустальное яйцо заодно с другой мелочью на аукционе у одного
разорившегося антиквара и, не зная стоимости этой вещи, назначил наугад
десять шиллингов. Яйцо провалялось в витрине лавки несколько месяцев, и он
уже подумывал, не снизить ли цену, как вдруг ему открылось нечто странное.
Надо иметь в виду, что здоровье у мистера Кэйва было плохое, а во время
описываемых событий оно совсем расстроилось, чему немало способствовало
также пренебрежительное и прямо-таки дурное отношение к нему жены и ее
детей. Миссис Кэйв, женщина взбалмошная, бессердечная, питала все
возрастающую склонность к спиртным напиткам. Падчерица была заносчива и
сварлива, пасынок не выносил своего приемного отца и пользовался каждым
случаем, чтобы показать это. Хлопоты по лавке тяготили мистера Кэйва, и
мистер Уэйс склонен думать, что старику тоже случалось иной раз грешить по
части спиртного. В молодые годы Кэйв не знал лишений, получил хорошее
образование, а теперь он по целым неделям страдал приступами меланхолии и
бессонницей. Когда ему становилось невмоготу от тяжелых мыслей, он
тихонько, стараясь никого не разбудить, вставал ночью со своего
супружеского ложа и бродил по дому. И однажды, часа в три ночи - было это
в конце августа, - случай привел его в лавку.
Эта грязная маленькая конура была погружена во тьму, и только в одном
ее уголке теплился какой-то странный свет. Подойдя поближе, мистер Кэйв
увидел, что свет исходит от хрустального яйца, которое лежало на краю
прилавка, у самой витрины. Тонкий лучик, пробившийся с улицы сквозь щель в
ставне, падал прямо на яйцо и словно наполнял его сиянием.
Мистер Кэйв сразу же понял, что это противоречит законам оптики,
известным ему еще со школьной скамьи. Если бы луч преломился в хрустале и
собрался в фокусе внутри него, это было бы понятно, но такое рассеивание
света шло вразрез с основными законами физики. Мистер Кэйв подошел к яйцу
поближе, вгляделся в самую его глубь, осмотрел его со всех сторон, вдруг
загоревшись той любознательностью, которая помогла ему с молодых лет
определить свое призвание. Он поразился, увидев, что свет растекается по
всему яйцу, точно это был полый шар, наполненный светящимися парами.
Разглядывая яйцо то с правой, то с левой стороны, он случайно заслонил его
от луча света, но хрусталь и тогда нимало не потускнел. Потрясенный этим
открытием, мистер Кэйв взял яйцо и перенес его подальше от окна, в самый
темный угол лавки. Оно продолжало излучать сияние еще минут пять, потом
стало медленно тускнеть и наконец погасло. Мистер Кэйв подставил его под
луч света, и почти тотчас же сияние снова разлилось по нему.
Эту ча
...Закладка в соц.сетях
