Жанр: Научная фантастика
Рассказы
... их и сама не сообщила Якобу, что
Медина-Саротэ и Нуньес любят друг друга.
Мысль о женитьбе Нуньеса на Медине-Саротэ вызвала сначала сильные
возражения: не потому чтобы девушку очень ценили, а просто потому, что
Нуньеса считали существом особого рода - кретином, недоразвитым человеком,
стоящим ниже допустимого уровня. Сестры злобно воспротивились, говорили,
что девушка навлекает позор на всю семью. А старый Якоб, хотя и был
по-своему расположен к неуклюжему, послушному рабу, только покачивал
головой и твердил, что это невозможно. Всю молодежь приводила в ярость
мысль о порче расы, а один парень так разошелся, что грубо обругал Нуньеса
и ударил его. Нуньес не остался в долгу. В первый раз за долгие дни ему
довелось убедиться, что зрение и в сумерках может дать преимущество. После
этой драки больше ни у кого не было охоты поднимать на него руку. Но брак
все еще признавали немыслимым.
Старый Якоб питал нежность к своей младшей дочери и печалился, когда
она плакала у него на плече.
- Пойми, моя родная, он же идиот. Он бредит наяву; он ничего не умеет
делать толком.
- Знаю, - плакала Медина-Саротэ. - Но он сейчас лучше, чем был. Он
становится все лучше. И он силен, дорогой мой отец, и добр, сильней и
добрей всех людей в мире. И он меня любит... и я, отец, я тоже его люблю.
Старый Якоб был в отчаянии, видя, что дочь безутешна, да к тому же - и
это еще отягчало его горе - Нуньес был ему по душе. И вот он пошел и сел в
темном, без окон, зале совета среди других старейшин, следя за ходом
обсуждения, и вовремя ввернул:
- Он теперь лучше, чем был; может случиться, что в один прекрасный день
он станет таким же разумным, как мы.
Потом некоторое время спустя одного премудрого старейшину осенила
мысль. Среди своего народа он слыл большим ученым, врачевателем и обладал
философским, изобретательным умом. И вот у него явилась соблазнительная
мысль излечить Нуньеса от его странностей. Однажды в присутствии Якоба он
опять перевел разговор на Нуньеса.
- Я обследовал Боготу, - сказал он, - и теперь дело стало для меня
ясней. Я думаю, он излечим.
- Я всегда на это надеялся, - ответил старый Якоб.
- У него поврежден мозг, - изрек слепой врач.
Среди старейшин пронесся ропот одобрения.
- Но спрашивается: чем поврежден?
Старый Якоб тяжело вздохнул.
- А вот чем, - продолжал врач, отвечая на собственный вопрос. - Те
странные придатки, которые называются глазами и предназначены создавать на
лице приятную легкую впадину, у Боготы поражены болезнью, что и вызывает
осложнение в мозгу. Они у него сильно увеличены, обросли густыми
ресницами, веки на них дергаются, и от этого мозг у него постоянно
раздражен, и мысли неспособны сосредоточиться.
- Вот что? - удивился старый Якоб. - Вот оно как...
- Думается, я с полным основанием могу утверждать, что для его полного
излечения требуется произвести совсем простую хирургическую операцию, а
именно удалить эти раздражающие тельца.
- И тогда он выздоровеет?
- Тогда он совершенно выздоровеет и станет примерным гражданином.
- Да будет благословенна наука! - воскликнул старый Якоб и тотчас же
пошел поделиться с Нуньесом своей счастливой надеждой.
Но его поразило, как нерадостно принял Нуньес его добрую весть.
- Как послушаешь тебя, покажется, что ты вовсе и не думаешь о моей
дочери!
Обратиться к слепым хирургам Нуньеса убедила Медина-Саротэ.
- А ты? Ведь ты не хочешь, - спросил он, - чтобы я утратил зрение?
Она покачала головой.
- Зрение - мой мир!
Ее голова поникла.
- Есть красивые вещи на свете, маленькие красивые вещи: цветы,
лишайники среди скал, мягонькая пушистая шкурка, далекое небо с плывущими
в нем облаками, и закаты, и звезды. И есть на свете ты! Ради тебя одной
стоит иметь зрение, чтобы видеть твое милое, ясное лицо, твои ласковые
губы, твои дорогие, красивые руки, сложенные на коленях... И моих глаз,
которые ты покорила, моих глаз, которые привязали меня к тебе, моих глаз
требуют эти идиоты! Чтобы я касался тебя и слышал - и не видел больше
никогда! Чтобы я пошел под вашу крышу из камня, утесов и мрака - эту
жалкую крышу, которая придавила вашу мысль... Нет, ведь ты не захочешь,
чтоб я согласился на это?!
В нем зашевелилось обидное сомнение. Он замолчал, не настаивая на
ответе.
- Иногда, - начала она, - иногда мне хочется... - Она замолчала.
- Да?! - сказал он с тревогой.
- Иногда мне хочется, чтобы ты не говорил таких вещей.
- Каких?
- Я понимаю, что они красивы, эти твои фантазии. Я люблю их. Но
теперь...
Он похолодел.
- Что же теперь? - тихо спросил он. Она молчала.
- Ты хочешь сказать... ты думаешь, что я, может быть, стану лучше,
если...
Он быстро взвесил все. В нем кипела злоба - да, злоба на глупую судьбу,
но вместе с тем зашевелилось ласковое чувство к девушке, которой не дано
его понять, - чувство, сродни жалости.
- Дорогая, - прошептал он. И ее внезапная бледность показала ему, как
сильно, всей душой рвалась она к тому, чего не смела высказать. Он обнял
ее, поцеловал в краешек уха, и минуту они сидели молча.
- Что, если бы я согласился? - сказал он тихо-тихо.
- О, если б ты согласился! - твердила она сквозь слезы. - Если б
согласился!
За неделю до операции, которая должна была поднять его из рабства и
унижения до уровня слепого гражданина, Нуньес совсем лишился сна. В теплые
солнечные часы, когда другие мирно спали, он сидел в раздумье или
бесцельно бродил по лугам, стараясь вернуть ясность своему смятенному уму
и сделать выбор. Он дал свой ответ, дал согласие, но в душе еще не
решился. И вот миновала рабочая пора, солнце поднялось во славе своей над
золотыми гребнями гор, и начался для Нуньеса последний день света. Он
пробыл несколько минут с Мединой-Саротэ, перед тем как она ушла спать.
- Завтра, - сказал он, - я больше не буду видеть.
- Милый, - ответила она и крепко, как могла, сжала его руки.
- Тебе будет только чуть-чуть больно, - сказала она. - И Ты пройдешь
через эту боль... ты пройдешь через нее, любимый, ради меня... Дорогой,
если сердце женщины, вся ее жизнь могут служить наградой, я вознагражу
тебя. Мой дорогой, мой добрый с ласковым голосом, я вознагражу тебя.
Жалость к себе и к ней захлестнула его.
Он обнял ее, припал губами к губам и в последний раз заглянул в ее
тихое лицо.
- Прощай, - шепнул он дорогому своему видению, - прощай.
И затем в молчании отвернулся от нее.
Она слышала его медленно удаляющиеся шаги, и было что-то в их ритме,
что заставило ее безудержно разрыдаться.
Он собирался просто пойти в уединенное место, на усыпанный белыми
нарциссами луг, и побыть там, пока не настанет час его жертвы, но поднял
глаза и увидел утро - утро, подобное ангелу в золотых доспехах, сходящему
к нему по кручам.
И показалось ему, что перед этим величием он сам, и этот слепой мир в
долине, и его любовь - все, все только мерзость и грех.
Он не свернул в сторону, как собирался, а пошел вперед за окружную
стену, в горы, и глаза его были все время прикованы к залитому солнцем
льду и снегам.
Он видел их бесконечную красоту, и мысли его перенеслись к той жизни,
от которой теперь он должен был навеки отказаться.
Он думал о большом свободном мире, с которым был разлучен, о родном
своем мире, и перед ним вставало видение все новых горных склонов, даль за
далью, и среди них Богота, город многообразной, живой красоты, днем -
блеск и величие, ночью - озаренная тайна; город дворцов, фонтанов, статуй
и белых домов, красиво расположившийся в самом сердце далей. Он думал о
том, как в какие-нибудь два-три дня можно дойти до него горными ущельями,
с каждым шагом подходя все ближе к его оживленным улицам и проспектам. Он
думал о том, как долго можно идти по реке, от большого города Боготы в
большой, огромный мир, через города и села, через леса и пустыни; идти
день за днем по быстрой реке, пока берега не расступятся и не поплывут,
поднимая волну, большие пароходы; и тогда ты достигнешь моря - бескрайного
моря с тысячью островов - нет, с тысячами островов и смутно видимыми вдали
кораблями, что ходят и ходят без устали по широкому свету. И там, не
замкнутое горами, ты увидишь небо - небо, не такое, как здесь, не диск, а
купол бездонной синевы, глубь глубин, в которой плывут по круговым своим
орбитам звезды.
Все зорче всматривались его глаза в каменную завесу гор.
Если, к примеру, подняться по этой ложбине, а потом вот по той
расселине, то выйдешь высоко между тех корявых сосенок, что разбежались
там по уступам скал, забираясь все выше и выше над ущельем. А потом?
Пожалуй, можно влезть на ту осыпь. Затем как-нибудь вскарабкаться по
каменной стене до границы снегов, а если та расселина непроходима, ему
послужит, может быть, другая, дальше к востоку. А потом? Потом выйдешь в
горящие янтарем снега, на полпути к гребню тех прекрасных пустынных высот.
Он взглянул через плечо на деревню, потом повернулся и долго пристально
смотрел на нее.
Он думал о Медине-Саротэ, и она теперь была маленькой и далекой.
Он опять повернулся к стене гор, по которым сошел к нему день. Потом
очень осмотрительно начал карабкаться.
Когда солнце склонилось к закату, он больше не карабкался: он был
далеко и очень высоко. Побывал он и выше, но и теперь он еще был куда как
высоко. Его одежда была изодрана, руки в крови, тело все в синяках, но он
лежал покойно, и на его лице была улыбка.
Оттуда, где он лежал, долина казалась ямой, зияющей чуть не на милю
внизу. Вечер уже стелил туман и тени, хотя вершины гор окрест были свет и
огонь, а скалы рядом с ним в каждой своей частице напоены были тонкой
красотой: прожилка зеленой руды бежала по серым камням; вспыхивали тут и
там грани кристаллов; мелкий оранжевый лишайник вил тонкий узор вокруг его
лица. Ущелье наводнили глубокие таинственные тени; синева сгустилась в
темный пурпур, пурпур - в светящийся мрак, а наверху распростерлась
безграничная ширь неба. Но он больше не смотрел на эту красоту, он лежал
недвижный, улыбаясь, как будто удовлетворенный уже тем одним, что вырвался
из Долины Слепых, где думал стать королем.
Закат отгорел, настала ночь, а он все лежал, примиренный и довольный,
под холодными светлыми звездами.
Герберт Уэллс. Странная орхидея
-----------------------------------------------------------------------
Herbert Wells. The Flowering of the Strange Orchid (1894).
Пер. - Н.Дехтерева. В кн.: "Герберт Уэллс. Собрание сочинений
в 15 томах. Том 2". М., "Правда", 1964.
OCR & spellcheck by HarryFan, 6 March 2001
-----------------------------------------------------------------------
Покупка орхидей всегда сопряжена с известной долей риска. Перед вами
сморщенный бурый корень - во всем остальном полагайтесь на собственное
суждение, или на продавца, или на удачу, как вам угодно. Может, растение
это обречено на гибель или уже погибло, может, вы сделали вполне солидную
покупку, стоящую потраченных денег, а может - и так не раз бывало - перед
вашим восхищенным взором медленно, день за днем, начнет разворачиваться
нечто невиданное: новое богатство формы, особый изгиб лепестков, более
тонкая окраска, необычная мимикрия. Гордость, краса и доходы расцветают
вместе на нежном зеленом стебле, и как знать, возможно, и слава. Ибо для
нового чуда природы необходимо новое имя, и не естественно ли окрестить
цветок именем открывшего его? "Джонсмития"! Что ж, встречаются названия и
похуже.
Быть может, надежды на такое открытие и сделали из Уинтера Уэдерберна
завсегдатая цветочных распродаж - надежды и, вероятно, еще то
обстоятельство, что у него не было в жизни никаких других сколько-нибудь
интересных занятий. Это был робкий, одинокий, довольно никчемный человек
со средствами, достаточными для безбедного существования, и недостатком
духовной энергии, которая заставила бы его искать занятий более
определенных. Он мог бы с равным успехом коллекционировать марки или
монеты, переводить Горация, переплетать книги или открывать новые виды
диатомеи [диатомея - кремнистая водоросль]. Но вышло так, что он занялся
выращиванием орхидей, и все его честолюбивые помыслы оказались
сосредоточены на маленькой садовой оранжерее.
- Почему-то мне кажется, - сказал он однажды за кофе, - что сегодня со
мной непременно что-нибудь случится. - Говорил он медленно - так же, как
двигался и думал.
- Ах, ради бога, не говорите об этом! - воскликнула экономка, его
кузина. Для нее туманное "что-нибудь случится" всегда означало лишь одно.
- Нет, вы меня неверно поняли. Я не имею в виду ничего неприятного...
хотя что я, собственно, имею в виду, я и сам не знаю.
- Сегодня, - продолжал он, помолчав, - у Питерсов распродажа кое-каких
растений из Индии и с Андаманских островов. Хочу заглянуть к ним,
посмотреть, что у них там хорошего. Как знать, а вдруг я приобрету
что-нибудь ценное? Может, это предчувствие.
Он протянул чашку за второй порцией кофе.
- Это растения, собранные тем несчастным молодым человеком, о котором
вы мне на днях рассказывали? - спросила экономка, наливая кофе.
- Да, - ответил Уэдерберн и задумался, так и не донеся до рта кусочек
поджаренного хлеба.
- Со мной никогда ничего не случается, - заговорил он, продолжая свои
мысли вслух. - Почему, хотел бы я знать. С другими происходит все что
угодно. Взять хотя бы Харви. Только на прошлой неделе в понедельник он
нашел шестипенсовик, в среду все его цыплята заболели вертячкой, в пятницу
приехала двоюродная сестра из Австралии, а в субботу он вывихнул ногу.
Целый водоворот волнующих событий по сравнению с моей жизнью.
- На вашем месте я предпочла бы поменьше волнений, - сказала экономка.
- Не думаю, чтоб они пошли вам на пользу.
- Да, конечно, это беспокойно. Но все же... Вы подумайте, ведь со мной
никогда ничего не случается. Когда я еще был мальчуганом, я ни разу не
пережил ни одного приключения. Я рос и никогда не влюблялся. Так никогда и
не женился. Хотел бы я знать, что испытывает человек, когда с ним
случается что-нибудь действительно необычное. Этому любителю орхидей было
всего тридцать шесть - он был на двадцать лет моложе меня, - когда он
умер. А он был дважды женат, один раз разводился, четыре раза болел
малярией и один раз сломал себе берцовую кость. Однажды он убил малайца, в
другой раз его ранили отравленной стрелой. И в конце концов он погиб в
джунглях от пиявок. Все это, разумеется, очень беспокойно, но зато как
интересно, за исключением разве только пиявок.
- Все это не пошло ему на пользу, я уверена, - проговорила леди
убежденно.
- Да, пожалуй. - Уэдерберн взглянул на часы. - Двадцать три минуты
девятого. Я выеду без четверти двенадцать, времени у меня хватит. Я думаю
надеть летний пиджак - сегодня достаточно тепло, - серую фетровую шляпу и
коричневые ботинки. Дождя, мне кажется...
Он кинул взгляд сперва на безоблачное небо и залитый солнцем сад за
окном, затем, с тревогой, на лицо кузины.
- Я считаю, все-таки лучше взять зонтик, раз вы едете в Лондон, -
сказала она тоном, не допускающим возражений. - Туда и обратно дорога не
очень-то близкая.
Уэдерберн вернулся под вечер в необычном для него взволнованном
состоянии. Он совершил покупку. Редко случалось, чтобы он действовал
решительно, но на этот раз было именно так.
- Это ванды, а это дендробии и палеонофис, - перечислял он. Глотая суп,
он любовно созерцал свои приобретения. Он разложил их перед собой на
белоснежной скатерти и, пока обедал, сообщал кузине всяческие о них
подробности. По заведенному обычаю каждую свою поездку в Лондон он заново
переживал по возвращении, что доставляло удовольствие и ему и его
слушательнице.
- Я так и знал, что сегодня что-нибудь произойдет. И вот я купил все
это... Некоторые из них - я почему-то положительно убежден в этом, -
некоторые из них окажутся замечательными. Ну как будто кто-то сказал мне,
что будет именно так, а не иначе. Вот эта, - он указал на сморщенный
корень, - не определена. Не то палеонофис, не то что-то другое. Весьма
возможно, что это новый вид или даже новый род. Это как раз последний
экземпляр из того, что собрал бедняга Баттен.
- Мне неприятно смотреть на это. У нее отвратительная форма.
- На мой взгляд, она пока лишена всякой формы.
- Ужасно не нравятся мне эти торчащие отростки.
- Завтра они спрячутся в горшке под землей.
- Похоже на паука, притворившегося мертвым.
Уэдерберн улыбался и, склонив голову набок, рассматривал корень.
- Да, признаться, не очень красивый образчик. Но об этих растениях
никогда нельзя судить по корню. Может оказаться прекраснейшая орхидея.
Сколько дел у меня на завтра! Сегодня вечером я должен обдумать, как мне
рассадить все это, а уж завтра примусь за работу.
- Беднягу Баттена нашли в мангровом болоте - не то мертвым, не то
умирающим, - вскоре заговорил он опять. - Одна из этих орхидей лежала под
ним, примятая его телом. Уже несколько дней перед тем он был болен местной
лихорадкой, очевидно, он потерял сознание; эти мангровые болота очень
вредны для здоровья. Говорят, болотные пиявки высосали из него всю кровь,
всю до единой капли. Может, именно вот эта орхидея, которую он пытался
достать, и стоила ему жизни.
- От этого она не кажется мне лучше.
- Пусть жены сетуют, удел мужей трудиться ["Три рыбака" Чарлза Кингсли
(1819-1875)], - изрек Уэдерберн с глубочайшей серьезностью.
- Только подумать - умереть без всякого комфорта, в каком-то
отвратительном болоте! Лежать в лихорадке, и ничего, только хлородин и
хина, - если мужчин предоставить самим себе, они будут питаться одним
хлородином и хиной, - и никого поблизости, кроме этих противных туземцев!
Я слыхала, что все туземцы Андаманских островов ну просто ужасны, во
всяком случае, едва ли можно ждать от них хорошего ухода за больным, раз
никто их тому не обучал. И все это лишь для того, чтобы в Англии, кто
пожелает, мог купить орхидеи!
- Разумеется, удобств там мало, но некоторые находят удовольствие в
таком образе жизни, - сказал Уэдерберн. - Во всяком случае, туземцы,
которые участвовали в экспедиции Баттена, были настолько культурны, что
хранили собранные им растения, пока не вернулся его коллега, орнитолог.
Хотя, правда, они дали орхидеям завянуть и не смогли объяснить, к какому
виду они принадлежат. Именно поэтому эти растения меня так интересуют.
- Именно поэтому они вызывают во мне отвращение. Я не удивлюсь, если
окажется, что на них бациллы малярии. Только представить себе - на этих
безобразных корешках лежало мертвое тело. Боже мой, мне сначала это не
пришло в голову. Нет, заявляю категорически: я больше не в состоянии куска
в рот взять.
- Я приму их со стола, если хотите, и переложу на скамейку у окна. Мне
их оттуда так же хорошо видно.
В течение последующих дней он действительно с головой ушел в работу -
возился в своей оранжерейке с углем, кусочками тикового дерева, мохом и
другими таинственными аксессуарами всякого, кто выращивает орхидеи. Он
считал эти дни преисполненными событий. По вечерам он рассказывал друзьям
о новых орхидеях. И снова и снова говорил о своем предчувствии чего-то
необычного.
Несколько ванд и дендробий погибло, несмотря на все заботы, но странная
орхидея вскоре начала показывать признаки жизни. Он был в восторге, когда
обнаружил это, и тут же потащил свою кузину в оранжерею, не дав ей
доварить варенье.
- Это бутон, - пояснял он, - а тут скоро будет множество листьев. А вот
эти маленькие отростки - это воздушные корешки.
- Как будто из бурой массы торчат белые пальцы, - сказала экономка. -
Нет, они мне не нравятся.
- Почему же?
- Не знаю. Похоже на пальцы, готовые схватить. Я не вольна в своих
симпатиях и антипатиях.
- Не могу, конечно, поручиться, но, насколько мне известно, подобных
воздушных корешков нет ни у одного вида орхидей. Впрочем, может, это моя
фантазия. Посмотрите-ка, на концах они немного сплющены.
- Они мне не нравятся, - повторила экономка и, вздрогнув, отвернулась.
- Я понимаю, это глупо с моей стороны, и очень о том сожалею, раз вы-то от
них в таком восторге. Но у меня из головы не выходит этот труп.
- Но разве обязательно это то самое растение? Ведь это только мои
догадки.
Она пожала плечами.
- Все равно, они мне не нравятся.
Уэдерберна слегка задело такое отвращение к его орхидее. Но это не
помешало ему толковать об орхидеях вообще и об этой в частности, как
только у него являлась к тому охота.
- Сколько всегда занятного с этими орхидеями, - сказал он как-то, -
столько возможностей и неожиданностей. Дарвин изучал их оплодотворение и
доказал, что все строение самого обыкновенного цветка орхидеи
приспособлено к тому, чтобы насекомые могли переносить пыльцу с растения
на растение. Но существует множество уже известных видов орхидей, которые
не могут быть оплодотворены таким образом. Например, некоторые из
киприпедий - не известно ни одно насекомое, которое могло бы переносить с
него пыльцу. А у некоторых орхидей вообще никогда не находили семян.
- Но как же вырастают новые цветы?
- Из усов и клубней и тому подобного. Это легко объяснимо. Непонятно
другое: для чего служат цветы? Весьма вероятно, - добавил он, - что моя
орхидея окажется в этом отношении совершенно необыкновенной. Если так, я
буду ее изучать. Я давно уж собираюсь заняться исследованиями, как Дарвин,
но все как-то не находилось времени или что-нибудь мешало. Знаете, листья
уже начинают разворачиваться. Мне бы очень хотелось, чтобы вы зашли
взглянуть на них.
Но она заявила, что в оранжерее слишком душно, у нее там разбаливается
голова. Она видела растение уже два раза, - в последний раз воздушные
корешки, к сожалению, напомнили ей щупальца, которые словно бы тянутся к
добыче. Они стали преследовать ее во сне: будто растут прямо на глазах и
стараются ее схватить. Поэтому она решительно заявила, что больше не хочет
смотреть на орхидею, и Уэдерберну пришлось одному восхищаться
развернувшимися листьями. Они были обычного размера, широкие,
темно-зеленые и блестящие, покрытые у основания пурпуровыми пятнышками.
Ему никогда еще не встречались такие листья. Он поместил орхидею на низкую
скамью под термометром, а рядом устроил нехитрое приспособление: на
горячие трубы батареи капала из крана вода, и воздух вокруг насыщался
парами. Все послеобеденное время Уэдерберн теперь проводил в мечтах о
приближающемся цветении странной орхидеи.
И наконец великое событие свершилось. Едва войдя в маленькое, крытое
стеклом помещение, он уже знал, что бутон распустился, хотя огромный
палеонофис скрывал от него его сокровище. В воздухе носился новый аромат -
сильный, необычайно сладкий, заглушавший все остальные запахи в этой
душной, наполненной испарениями теплице. Уэдерберн поспешил к орхидее, и -
о радость! - на свисающих зеленых ветвях качались три крупных белых
цветка, источавших этот одуряющий аромат. Уэдерберн замер от восторга.
Цветы были белые, с золотисто-оранжевыми полосками на лепестках;
тяжелый околоцветник изогнулся, и его чудесный голубоватый пурпур
смешивался с золотом лепестков. Уэдерберн тотчас понял, что это совершенно
новый вид. Но какой нестерпимый запах! Как душно в оранжерее! Цветы
поплыли у него перед глазами.
Надо проверить, не слишком ли высока температура. Он шагнул к
термометру. Внезапно все закачалось. Кирпичный пол поднялся и опустился.
Белые цветы, зеленые листья, вся оранжерея - все накренилось, потом
подскочило вверх.
В половине пятого, согласно раз и навсегда заведенному порядку,
экономка приготовила чай. Но Уэдерберн к столу не явился.
"Никак не может расстаться со своей противной орхидеей, - подумала она
и подождала еще минут десять. - Вдруг у него остановились часы? Надо пойти
позвать его".
Она направилась прямо к оранжерее, открыла дверь, окликнула его. Ответа
не последовало. Она заметила, что воздух в оранжерее очень спертый и
насыщен крепким ароматом. И тут она увидела что-то, лежащее на кирпичном
полу у горячих труб батареи.
С минуту она стояла неподвижно.
Он лежал навзничь у подножия странной орхидеи. Похожие на щупальца
воздушные корешки теперь не висели свободно в воздухе, - сблизившись, они
образовали как бы клубок серой веревки, концы которой тесно охватили его
подбородок, шею и руки.
Сперва она не поняла. Но тут же увидела на его щеке под одним из хищных
щупальцев тонкую струйку крови.
Крикнув что-то нечленораздельное, она бросилась к нему и попробовала
отодрать похожие на пиявки присоски. Она сломала несколько щупальцев, и из
них закапал красный сок.
От одуряющего запаха цветов у нее начала кружиться голова. Как они
вцепились в него! Она тянула тугие веревки, а все вокруг плыло, как в
тумане. Она чувствовала, что теряет сознание, и понимала, что этого нельзя
допустить. Оставив Уэдерберна, она поспешно открыла ближайшую дверь,
вдохнула свежий воздух, - и тут ее осенила блестящая мысль. Схватив
цветочный горшок, она швырнула его в стекло в конце оранжереи. Затем с
новыми силами принялась тащить неподвижное тело Уэдерберна. Горшок со
странной орхидеей свалился на пол. С мрачным упорством растение все еще
цеплялось за свою жертву.
...Закладка в соц.сетях
