Жанр: Научная фантастика
Илион
...о копьеносца, не расставаясь с полным снаряжением схолиаста. Солнце уже
взошло, и улицы переполнены людьми: кто-то открывает пораньше лавку, другие гонят
скотину на торг, солдаты в доспехах бахвалятся и спешат подкрепиться перед новой
резней, загорелые дети шумят и носятся по лужам.
Неподалеку от рыночной площади встречаю Найтенгельзера. Он позаимствовал
наружность дарданского стражника, но мои линзы позволяют определить товарища с
первого взгляда. Коллега завтракает за столиком нашей излюбленной уличной
забегаловки. Найтенгельзер поднимает глаза и узнает меня.
Бежать, надеть Шлем Аида? Пожалуй, нет необходимости. Вместо этого я спокойно
присоединяюсь к нему в тени невысокого дерева, заказываю фрукты и сушеную рыбу с
хлебом.
- Перед рассветом наша Муза искала тебя в казармах, - сообщает розовощекий
схолиаст. - А потом еще у стены. Она называла твое имя. И кажется, была не в духе.
- Боишься, что нас заметят вместе? Хочешь, я отойду?
Найтенгельзер пожимает плечами:
- А толку-то? Все мы здесь временные гости. Tempus edax rerum.
Я столько лет общался и думал на древнегреческом, что целую секунду не могу
сообразить, о чем разговор. Ах да, это же латынь: Время - пожиратель вещей. Наверное,
он прав, однако мне позарез пригодилась бы еще хоть парочка лишних часов. Разламываю
свежий, горячий хлеб и наслаждаюсь его восхитительным вкусом, прихлебывая сладкое
вино. Корочка нынче хрустит как-то по-особому, мир вокруг благоухает, звучит и
смотрится иначе - новее, что ли, удивительнее. Может, из-за ночной грозы? А может, и
не только...
- Ты сегодня странно надушен, - замечает коллега.
Я по уши заливаюсь краской, хотя тут же понимаю, в чем дело. Елена настояла,
чтобы перед уходом мы вдвоем приняли ванну. Кстати, старую рабыню, которая
возглавляла девушек, носивших горячую воду, звали Эфра - и это оказалась та самая
Эфра, дочь Питфея и мать знаменитого Тезея, способного насильно увезти
одиннадцатилетнюю девочку. Имя этой служанки знакомо мне еще со старших классов -
правда, мой наставник, тонкий знаток "Илиады" доктор Фертиг утверждал, будто бы оно
угодило на страницы поэмы совершенно случайно. Дескать, звучало подходяще: "Эфра,
Питфеева дочь". Вот Гомер или его литературный предшественник и записал мать
благородного афинского царя в простые рабыни, что, конечно же, не может
соответствовать действительности... Ошибочка вышла, доктор Фертиг. Полчаса назад,
когда наши обнаженные тела блаженствовали в теплой купальне, Елена поведала мне
историю старухи, похищенной братьями красавицы Кастором и Полидевком в отместку за
надругательство над любимой сестрой; в Трою Эфра переехала вместе с Парисом и новой
хозяйкой.
- О чем-то задумался, Хокенберри? - говорит Найтенгельзер и снова вгоняет меня
в краску.
Как раз в этот миг я представлял себе нежные груди Зевсовой дочери, окруженные
радужной пеной. Доев кусок рыбы, спрашиваю, словно невзначай:
- Я тут ничего интересного не пропустил прошлым вечером?
- Вроде нет. Если не считать великую дуэль Гектора с Аяксом, которой мы ждали с
первого дня, лишь только ахейские корабли коснулись носами здешних берегов... ну и всю
седьмую песнь.
- А, ясно.
В песни седьмой ахейский исполин принимает вызов Гектора, но ничего не
происходит. Ни один из противников даже не получил увечья, хотя у Теламонида был
явный перевес. Когда вечерние сумерки вынудили бойцов прекратить поединок, те
провозгласили перемирие, обменявшись в знак взаимной приязни оружием и доспехами, и
обе стороны разошлись жечь своих мертвецов. В общем, ничего серьезного. Одно
мгновение с Еленой стоит дороже этих дешевых шоу.
- Да, вчера меня кое-что смутило, - начинает Найтенгельзер.
Я ем хлеб и жду продолжения.
- Помнишь, у Гомера Гектор покидает город вместе с братом и они поднимают
войско в наступление? Парис еще убивает Менесфия на первой минуте сражения?
- Ну?
- А потом советник Приама Антенор вразумляет сограждан возвратить Елену и все
сокровища, награбленные на Аргосе, подобру-поздорову и отпустить ахейцев с миром?
- Это уже после того, как Гектор скорешился с Аяксом, потому что не смог его
прикончить?
- Да-да.
- И что же?
Схолиаст опускает кубок на стол.
- А то. Парис лично отверг предложение Антенора насчет своей женщины, хотя и
согласился дать выкуп. Так ведь?
- И?..
Я уже понял, куда он клонит. В животе резко холодеет.
- Наш герой-любовник вообще не явился. Не вышел из Скейских ворот, не
проткнул Менесфия, даже не выступил на совете.
Я киваю, дожевывая хлеб.
- И в чем дело?
- Ну как же! На нашем веку это самое заметное отклонение от поэмы, не
находишь?
Притворно пожимаю плечами:
- Да ладно тебе. В седьмой песни ахейцы возводят стену из острых кольев и
копают заградительные рвы вдоль побережья. Но мы-то знаем, что укрепления возникли в
первые же месяцы осады. Автор иногда смещает эпизоды во времени.
Найтенгельзер внимательно смотрит на меня:
- Возможно. И все-таки отсутствие Париса на собрании настораживает. В конце
концов Приаму пришлось выступить от имени сына: тот, мол, никогда не отдал бы
супругу, а вот на сокровища не поскупился бы. И, не выслушав самого похитителя,
многие троянцы недовольно заворчали: вернуть бабу, и дело с концом. Понимаешь, чем
тут пахнет, Хокенберри? Сегодня мы были на волоске от заключения мира!
Моя кожа покрывается мурашками. Так значит, наши невинные шалости с Еленой
все же изменили нечто важное. Если бы Музе были известны подробности поэмы - а это,
слава Зевсу, не так, - она вмиг просекла бы, куда подевался царский сын.
- Ты уже доложил хозяйке? - тихо спрашиваю я.
Разумеется, это его прямая обязанность. Смена закончилась с наступлением
темноты; по моей вине товарищ отчитывался на Олимпе в одиночку.
Схолиаст медленно откусывает и съедает кусок горбушки. Наконец поднимает глаза:
- Нет.
- Спасибо, - выдыхаю я.
- Идем отсюда. - Найтенгельзер поднимается с места.
И в самом деле: ресторан заполняют голодные троянцы и троянки, каждый
нетерпеливо ждет своей очереди. Я кидаю монетки на стол. Коллега с видом заговорщика
хватает мой локоть.
- Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Хокенберри.
Я гляжу ему в лицо. И твердо отчеканиваю:
- Понятия не имею.
На улице мы расходимся в разные стороны. Отыскав пустой переулок, надеваю
Шлем Аида и трогаю квит-медальон.
Вершину Олимпа с ее белыми домами и подстриженными лужайками золотит
рассвет. Отчего-то здесь его лучи кажутся бледнее, да и само солнце будто бы
съеживается, не то что в знойных небесах над Илионом.
Медальон перенес меня, куда и следовало: к жилищу Музы. Из-под облаков,
описывая широкие круги, стремительно слетает колесница Аполлона. "Сребролукий"
приземляется и выходит наружу в каких-то двадцати футах от меня, затаившего дыхание
от ужаса. Но Шлем Смерти по-прежнему действует, и покровитель стрелков спокойно
удаляется.
Рядом стоит брошенная повозка богов; ее-то мне и надо. Вчера я внимательно
следил за Музой во время полета. Ступаю в боковую нишу, осторожно прикасаюсь к
пластине из бронзы - парой дюймов выше загорается прозрачная клавиатура. Я нажимаю
иконки в том же порядке, что и хозяйка.
Колесница трясется, поднимается футов на пятьдесят над зеленой вершиной, снова
трясется. Выворачиваю влево, трогаю стрелку "вперед" и, резко дернувшись с места,
огибаю с юга лазурное озеро. Если кто-нибудь заметит мою повозку, ему почудится,
будто она летит сама собой, без седока. Впрочем, бессмертных пока не видно.
За озером я плавно набираю высоту, высматривая нужное здание. А, вот оно -
сразу за Великим Залом Собраний.
Внезапно какая-то богиня - я не успел разглядеть, кто именно - выходит на
огромную лестницу и поднимает крик; прочие бессмертные сбегаются узнать, в чем дело.
Слишком поздно: я уже наметил цель - грандиозную белоснежную постройку с
открытой дверью.
Выжимаю рычаги до упора, пикирую к земле и устремляю колесницу в темнеющий
проем. Только искусственная гравитация самой машины не дает мне вылететь вон, когда
повозка со скоростью в сорок - пятьдесят миль в час проносится между громадных
колонн у входа.
Внутри все по-прежнему: в колоссальных емкостях булькает лиловая жидкость, и
зеленые черви деловито копошатся вокруг уснувших раненых олимпийцев. Многолапый
великан-целитель суетится возле бака Афродиты, явно собираясь извлечь ее наружу. Его
мушиные красные глазки смотрят в моем направлении, и железные конечности начинают
бессмысленно дергаться. К счастью, бедняга находится по ту сторону резервуара. Никто и
ничто не стоит у меня на пути. Колесница разгоняется.
И лишь в самый последний миг я решаю спрыгнуть. Должно быть, это из-за Елены,
из-за нашей ночи и тех утраченных удовольствий жизни, что она пробудила в моей душе.
На полном ходу отрываюсь от повозки, больно приземляюсь и, кувыркнувшись
через какую-то штуковину, замираю на полу. Чтоб вам! Плечо вывихнул. А то и сломал...
Карета врезается в лечебный бак, по приемному покою с грохотом разлетаются осколки
стекла и пластика, лиловая дрянь хлещет к потолку стофутовым фонтаном. Не то
бронзовый обломок колесницы, не то здоровенный кусок стекла перерезает доктора
пополам.
Тело Афродиты выкатывается на пол с волной фиолетовой жидкости, облепленное
умирающими зелеными червяками. Остальные резервуары сотрясаются от удара, однако
не переворачиваются.
Тут же врубаются оглушительные сирены, клаксоны и прочая сигнализация. У меня
намертво закладывает уши.
Пытаюсь подняться, но это невозможно: дикая боль пронзает голову, левую ногу и
правое предплечье. Я бессильно падаю. Придется ползти к стене, подальше от липкой
лиловой лужи. Не думаю, что химикалии повредят здоровью, просто в грязи лишь слепой
не разглядит отпечаток моего тела. Перед глазами пляшут черные точки. Еще немного -
и отключусь. В просторную палату стремительно вбегают боги, откуда-то появляются
таинственные летающие машинки.
За миг до того, как потерять сознание, я вижу Зевса в развевающейся мантии; его
ужасные брови грозно сведены.
Все, ребята, дальше играйте без меня. Изможденно упираюсь лбом в холодный пол.
Веки смыкаются, и тьма покрывает мне очи.
22
БЕРЕГ ДОЛИНЫ ХРИЗА
- Я убил своего друга, Орфу с Ио, - сообщил Манмут Вильяму Шекспиру.
Оба прогуливались по берегу Темзы в окрестностях Лондона. Стоял конец лета
тысяча пятьсот девяносто второго года, хотя моравек и не мог бы сказать, откуда ему это
известно. На реке суетились ялики, баржи и мелкие суда с низенькими мачтами. За
домами в стиле Тюдора и высокими полуобрушенными зданиями на северном берегу
высились бесчисленные шпили колоколен и несколько незаконченных башен. Жаркая
мгла повисла над берегами и трущобами по обе стороны Темзы.
- Я должен был спасти его, но не сумел, - пояснил крошечный европеец, ускоряя
шаг, дабы поспеть за драматургом.
В серых глазах поэта плясали зеленые искры. Шекспир оказался коренастым
мужчиной намного старше двадцати, сладкоречивым и одетым гораздо приличнее, чем
ожидал Манмут от простого театрального актера. Заостренный овал лица окаймляла уже
отступающая назад линия каштановых полос, бакенбарды, еле заметная бородка и тонкие
усики - создавалось такое ощущение, словно Бард осторожно борется с надоевшим
обликом. В левом ухе красовалось маленькое золотое кольцо, на плечах черного камзола
лежал широкий мягкий воротник белой блузы с длинными шнурками.
В голове моравека теснилась тысяча вопросов типа: "Что вы сейчас пишете?",
"Каково это - жить в городе, который вскоре охватит чума?" и "Существует ли тайная
структура в цикле сонетов?" - однако все, на что он был способен, - это вспоминать
Орфу.
- Я ведь пытался ему помочь, - изливал душу европеец. - А потом реактор
"Смуглой леди" заглох, и батареи разрядились в пяти километрах от земли. Я как раз
искал вход в одну из прибрежных пещер - подходящее место, чтобы укрыть подлодку.
- "Смуглая леди"? - прервал его Шекспир. - Так зовется ваше судно?
- Да.
- Умоляю, продолжайте.
- Мы с другом говорили о каменных лицах. Стояла ночь, мы причалили к берегу
под покровом темноты, но я воспользовался прибором ночного видения и все подробно
рассказывал. Орфу был еще жив. Подлодка производила достаточно О-два...
- О-два?
- Воздух. Так вот, я описывал товарищу гигантские каменные головы...
- Гигантские каменные головы? Статуи, верно?
- Мощные монолиты высотой под двадцать метров.
- Вы разглядели изваяния? - заинтересовался Бард. - Они изображали кого-то из
вашего круга? А может, великого короля или завоевателя?
- Сказать по правде, они находились чересчур далеко, и я не разобрал черты.
Собеседники приблизились к широкому многоарочному мосту, застроенному
трехэтажными зданиями. На улочке четырех метров в ширину, скорее смахивающей на
туннель, толпы прохожих отчаянно старались разминуться со стадом овец, которое гнали
в город с южных пастбищ. И вдоль всей дороги на острых кольях торчало множество
человеческих голов - кое-где они уже высохли и мумифицировались, некоторые стали
почти черепами, если не считать редкие клочья волос и клочки красноватой плоти, иные
же поражали румянцем на щеках и еще не поблекших губах.
- Что это? - выдавил из себя Манмут, чувствуя, как холодеют органические
внутренности.
- Лондонский мост. - Шекспир пожал плечами. - Поведайте же мне о вашем
друге.
Устав глазеть на прославленного драматурга снизу вверх, моравек забрался на
каменную стену, что служила перилами. На востоке громоздилась неприступная башня
грозного вида - та самая башня из "Ричарда III", предположил капитан подлодки. "Я
сплю или умираю от недостатка воздуха, - решил он про себя. - Однако не позволю
этому сну прекратиться, не задав хотя бы одного главного вопроса".
- Вы уже взялись за свои сонеты, мастер Шекспир?
Драматург с улыбкой посмотрел на зловонную Темзу и обернулся на смердящий
город. Повсюду лежали нечистоты, в лужах разлагались конские трупы, окровавленные
части куриных тушек плавали в сточных канавах и плавно кружились в затхлых заводях.
Маленький европеец давно уже вырубил все обонятельные датчики. Для него оставалось
загадкой, как люди со здоровыми носами, не подлежащими отключению, способны
выдерживать подобное издевательство.
- Откуда вам известно о моих первых опытах сонетов? - промолвил Бард.
Манмут по-человечьи пожал плечами:
- Обычная догадка. Так вы их начали?
- Я подумывал развлечься с этой поэтической формой, - признал драматург.
- А кто тот юноша, которому посвящены стихи? - спросил моравек, еле дыша от
восторга. Неужели на его долю выпадет счастье разгадать тайну многих веков? - Уж не
граф ли Саутгемптон, Генрих Ризли?
Актер Королевского театра заморгал от изумления и внимательно вгляделся в
собеседника.
- Похоже, вы следуете за мной по пятам, крохотный Калибан.
Хозяин "Смуглой леди" кивнул:
- Стало быть, это он? Ризли?
- Его светлость встретит в октябре свою девятнадцатую осень, и говорят, нежный
пушок над его губой уже превращается в жесткую щетину. Не очень-то годится для
"юноши".
- Тогда Уильям Герберт, - высказался европеец. - Ему только двенадцать, и
третьим графом Пембрук он станет через девять лет.
- О, вы умеете предвидеть будущие взлеты и падения? - с тонкой иронией изрек
Шекспир. - Мастеру Калибану подвластен Океан Времени, а не одни лишь марсианские
моря, которые мы здесь упоминали?
Манмут был слишком возбужден, чтобы отвечать.
- Знаменитое издание 1623 года вы посвятите Уильяму Герберту и его брату, а
когда сонеты напечатают, на титульном листе будет стоять "г-ну У.Г.".
Драматург уставился на собеседника, как на порождение горячечного бреда.
"О нет, мастер Шекспир, в действительности это вы - предсмертный бред
задыхающегося мозга", - подумал моравек. А вслух произнес:
- Мне просто любопытно, как можно иметь любовником юношу или мальчика.
К изумлению капитана "Смуглой леди", Бард выхватил из-за пояса кинжал и подвел
острие прямо к шее существа.
- Есть ли у вас глаз, маленький Калибан, чтобы мне пронзить его?
Осторожно, боясь оцарапать долговременную плоть еще глубже, Манмут
промолвил:
- Тысяча извинений. Я здесь чужой и незнаком с вашими обычаями.
- Видишь ли те три ближайших головы, насаженные на колья?
Моравек опасливо покосился:
- Вижу...
- Еще неделю назад их обладатели тоже были незнакомы с нашими манерами, -
прошептал поэт.
- О да, понимаю. Я не желал оскорбить вас, сэр.
Грозный клинок скользнул обратно в кожаные ножны. Маленький европеец
припомнил, что актеры всегда питали слабость к выразительным позам и цветастым
выражениям. Хотя, конечно, заточенный кинжал не имел ничего общего со сценическим
реквизитом. Как, впрочем, и ответ Шекспира не был отрицанием - в подлинном смысле
слова.
Собеседники одновременно повернулись к Темзе. Чудовищно огромное рыжее
солнце нависло над рекой в закатной дымке. Шекспир заговорил, негромко и мягко:
- Если я когда-нибудь и напишу сонеты, о Калибан, то лишь исследую в них заново
свои ошибки, слабости, сделки с совестью, тщеславие и мучительные неясности
жизненного пути - подобно тому, как мы щупаем языком окровавленную дырку в десне
после стычки в таверне. Поведайте же мне о гибели своего друга, этого Орфу с Ио.
Манмут не сразу уловил суть вопроса. Ах да...
- Я не смог завести "Смуглую леди" в одну из прибрежных пещер. Пытался, но не
смог. Реактор внезапно вырубился, и мы остались без тока. Подлодка проплыла еще чутьчуть,
менее четырех морских миль, я опустошил емкости с балластом, и все-таки мы
затонули в трех километрах от берега.
Он бросил взгляд на поэта. Казалось, тот слушает очень внимательно. Стены домов
за его спиной окрасились неповторимым алым цветом заката на Темзе.
- Я выбрался наружу, переключился на автономное дыхание и нырял несколько
часов подряд, - продолжал Манмут. - Инструментов почти не осталось: нагрудный
фонарь, немного ацетилена да пальцы манипуляторов. Я не сумел ни вскрыть двери
отсека, ни расчистить завалы в затопленном коридоре. Какое-то время Орфу поддерживал
со мною связь - пока внутренние системы подлодки не отказали окончательно. Знаете, в
его голосе не слышалось ни беспокойства, ни страха, только усталость... страшная
усталость. До последней минуты. Там, внизу, было очень темно. Вроде бы я потерял
сознание. Наверное, так и лежу теперь на дне марсианского океана, скончавшись вместе с
Орфу. Или же медленно умираю, и клетки органического мозга в предсмертном всплеске
активности рождают видение о нашем разговоре.
- В твоей груди сердца живые бьются всех тех, кого давно ты схоронил, -
монотонно изрек Шекспир, - возлюбленных, что больше не вернутся, друзей твоих, что
спят во тьме могил*. [Сонет 31. Изм. перевод Сергея Степанова.]
Моравек очнулся на суше. В косых лучах марсианского утра он увидел над собой
дюжины маленьких человечков с полупрозрачными зелеными лицами. Их черные глазки
пристально смотрели на робота. Когда тот поднялся со слабым жужжанием
сервоприводов и сел, существа отступили на пару шагов.
О небо, ну и малыши. Еще ниже Манмута. Бесполые обнаженные существа
отдаленно смахивали на гуманоидов: две руки, две ноги - однако, приглядевшись,
моравек не заметил ни ушей, ни ртов. Трехпалые конечности придавали им особое
сходство с мультперсонажами из медиаархивов Потерянной Эпохи. Плоть этих странных
созданий напоминала мягкий прозрачный пластик, внутри которого булькали и
перекатывались пузыри, зеленые комки, частички и крупные капли непонятного
происхождения, точно в лампе, подаренной Уртцвайлем и погребенной теперь на дне
океана. Никаких вен или полноценных органов.
По тропинке, прорубленной в скале, спускались посмотреть на Манмута новые и
новые человечки. На краю утеса лежала привязанная к деревянным роликам громадная
каменная голова. Еще одна возвышалась на берегу километром восточнее. Черты лица
было не разобрать. А, к черту дурацкую башку!
Моравек обернулся на море. Теплые волны накатывались на песок с точностью
ударов метронома. Где же "Смуглая леди"?
Вот и она - за две сотни метров от пляжа. Часть верхнего корпуса с командной
надстройкой покачивалась над водой. Эхолот и сонар умерли еще раньше подлодки.
Манмут пришлось испытать самую горькую обиду капитанов: он пережил собственное
судно. Европеец вспомнил, как бешено тряс двери грузового отсека, стоя в клубах
поднятого ила и донной мути. Верно, он лишился сознания и каким-то образом выплыл на
берег.
"Орфу! Сколько же времени я провел в грезах о Шекспире?" Чуть менее четырех
часов, подсказал внутренний хронометр.
"Он еще может быть жив".
Моравек зашагал к воде, намереваясь брести по дну столько, сколько потребуется.
Десяток маленьких зеленых человечков преградил ему путь. Затем их стало
двадцать. Потом пятьдесят. И вот добрая сотня существ окружила незваного гостя.
Манмут никогда не поднимал руки в гневе, но сейчас он ощутил готовность драться,
растерзать, разбросать ненавистную орду, если придется. Хорошо, вначале он попробует
убедить их словами.
- Уйдите с дороги, - провещал европеец на полной громкости и сам поразился
звучанию собственного голоса в атмосфере Марса. - Пожалуйста.
Черные глазки зеленоликих созданий буквально сверлили пришельца. Однако где
уши, чтобы услышать его, или уста, чтобы ответить?
Моравек печально рассмеялся и двинулся на толпу, зная, что ничего не добьется в
одиночку. Твари просто навалятся на него и порвут в клочья. О нет. Мысль о подобной
жестокости привела органику Манмута в смятение.
Одно из существ подняло руку, словно прося чужака остановиться. Европеец
притормозил. Зеленые головы дружно повернулись направо, толпа разделилась, и к
любителю сонетов приблизилось создание, ничем не отличающееся от других.
Остановившись перед пришельцем, оно протянуло руки вперед, сложив их будто бы для
молитвы.
Манмут не понял. Да он и не собирался копаться в тонкостях здешнего языка жестов
в то время, когда Орфу...
Моравек попытался обойти человечка, однако дюжина других тут же сомкнула ряды
вокруг посла, преградив путь к морю. Так-то, либо сражайся сейчас же, либо удели
внимание назойливому немому.
Европеец испустил вздох, очень похожий на стон, встал как вкопанный и повторил
жест зеленой фигурки.
Посол покачал головой, взял пришельца за левую руку (датчики моравека,
органические и не только, отметили, что перед ним холоднокровное существо), затем
отпустил ее, схватил правую и приложил к своей прохладной груди. Человечек надавил
сильнее, пальцы уперлись и... проникли вовнутрь.
Манмут содрогнулся в отвращении, но странная тварь не разжала железной хватки,
и ему пришлось наблюдать за собственной темной ладонью, которая погрузилась в
жидкую грудь; светопроницаемая плоть сомкнулась у локтя вакуумным швом.
Каждый из человечков поднял свои ладошки к груди.
Растопыренные пальцы моравека нащупали нечто твердое, неправильной
сферической формы. Зеленый шарик размером с человеческое сердце тихо трепетал.
Существо надавило снова, и европеец осознал, что от него требуется. Он аккуратно
взял таинственный орган в руку.
ЧТО
ТЕБЕ
НУЖНО?
Потрясенный, перепуганный Манмут едва не вырвал руку, однако пересилил себя и
продолжал обнимать зеленый шарик-сердце. Моравек почувствовал, а не услышал вопрос
- каким-то образом тот перетек в мозг посредством толчков и пульсаций. Слова не
понадобились: ни английские, ни французские, ни русские, ни китайские, ни Первичные...
В общем, любой известный язык не имел отношения к подобному способу общения.
Манмут не знал, как следует отвечать, поэтому просто сказал:
- Я должен спасти своего друга. Он заперт внутри лодки.
Сто пятьдесят зеленых голов одновременно повернулись в направлении "Смуглой
леди". Три сотни черных очей внимательно посмотрели на судно и вновь уставились на
пришельца.
СКАЖИ
ПРИ
ПОМОЩИ
МЫСЛЕЙ,
ГДЕ
ОН.
Прикрыв глаза, моравек себе представил Орфу в затопленном грузовом отсеке, а
также наружные двери и коридор. По руке пробежал трепет.
ПОДОЖДИ.
Хватка вокруг запястья ослабла, и европеец вырвал ладонь со звучным хлюпаньем.
Маленький зеленый человечек повалился на песок, скорчился на боку и замер. Пузырьки
и комки в его теле перестали перемещаться, глаза подернулись белой пеленой и слепо
уставились в никуда, пальцы сомкнулись в кулак и больше не разжимались. Сто сорок с
лишним созданий развернулись и отправились прочь с явным намерением спасти Орфу.
Манмут рухнул на берег подле недвижного и очевидно безжизненного тела. "Святые
угодники! Общение убивает их".
По крутой дорожке с горного кряжа сошли еще сто человечков. Двести. Триста.
Шестьсот... Моравек устал считать, встал и, несмотря на последнюю волю погибшего
переговорщика, побрел, а затем поплыл сквозь легкий прибой к затонувшей подлодке.
Спустившись в сухую каюту, капитан проверил, не ожил ли хотя бы один аккумулятор.
Чуда не произошло. Манмут открыл шлюз и поплыл по коридору к нижнему грузовому
отеку. Нет, здесь к ионийцу точно не пробиться, решил он, поднялся к себе и еще раз
испробовал кабельную связь. Тишина. На столе в водонепроницаемой упаковке лежало
издание Шекспира в твердой обложке. Европеец запихнул его в рюкзак, приготовленный
на случай, если вдруг удастся вытащить Орфу, - там уже находились "черный ящик"
судна, распечатки карт, ракетница и аккумуляторы.
Маленькие зеленые человечки доставили громадные мотки канатов и несколько
роликов, с помощью которых перетаскивали громадные каменные головы. Таинственные
создания проявили невообразимую работоспособность. Одни сразу же направились к
берегу и закрепили концы веревок у края прибоя, другие погрузили стержни роликов
глубоко в песок, третьи забили их же в скалу, устроив тянущие шкивы для подлодки.
"Смуглая леди" весила довольно много, в особенности с поврежденным реактором,
залитыми водой отделениями и коридорами. Манмут не мог вообразить, чтобы крохотные
человечки в самом деле сдвинули ее с места.
Но им это удалось.
В течение двадцати минут лодку опутала паутина из сотен черных канатов, каждый
из которых тянуло маленькое зеленое существо. Марсиане понимали, чт
...Закладка в соц.сетях
