Жанр: Научная фантастика
Илион
...вников.
Широкие плечи и сверкающий шлем Гектора, украшенный по здешнему обычаю
гривой из рыжего конского волоса, возвышались над головами, словно утес посреди моря,
только вместо волн его окружали умоляющие лица. Наконец Приамид остановился,
жестом приказав растущей толпе утихнуть.
- Молитесь богам, жены Трои. - Вот и все, что он сказал.
Затем повернулся и тронулся в путь. Солдаты скрестили длинные копья, сдерживая
натиск рыдающих дев и старух. Я предпочел вместе с остальными безмолвно
сопровождать Гектора далее, к пышным палатам царя Приама, которые так восхитили
Гомера блистательными портиками и колоннадами из полированного мрамора.
Вечерние сумерки уже исподволь заползали во дворы и спальные покои дворца. Мы
остались у стены на страже, ожидая, пока герой переговорит с матерью.
- Не нужно, - отмахнулся он от чаши, которую приказала подать Гекуба. - Не
сейчас. Я слишком устал. Вино истомит последние силы и храбрость, а мне сегодня еще
убивать. Да и как возливать Громовержцу сладкий сок лозы вот этой рукой, запачканной в
грязи и крови?
И тогда я услышал, как женщина, от которой троянцы годами видели одно лишь
тепло и ласку, спросила;
- Сын мой, для чего же ты покинул поле боя, если не ради того, чтоб воздеть руки к
Зевсу?
- Молиться будешь ты, мама, - ответил Гектор, присев на ложе и положив шлем
рядом с собой.
Воин и в самом деле был грязен: лицо покрывала рыжеватая смесь из пота, пыли и
вражеской крови - и сидел он так, как сидят лишь очень утомленные люди: руки на
коленях, голова бессильно склонилась вниз...
- Иди в храм Афины, - глухо прохрипел Приамид, - собери достойнейших
женщин Илиона, возьми самый большой и узорный пеплос, который только отыщешь.
Простри его на золотых коленях статуи Афины, обещай заколоть в ее честь дюжину
годовалых телят, пусть проявит жалость к нашим женам и невинным детям, защитит их от
ужасного Диомеда.
- Так вот до чего дошло? - прошептала Гекуба, склонилась и взяла запачканные
руки сына в свои. - Неужели правда?
- Да, - промолвил герой, с трудом поднялся на ноги, забрал шлем и покинул
чертоги матери.
Мы проводили изможденного Гектора к резиденции Париса и Елены. При виде
солидного особняка с множеством элегантных террас, внушительных башен и
огороженных двориков Приамид словно обрел второе дыхание: промчался мимо стражи и
слуг, прогрохотал по ступеням и настежь распахнул дверь в личные покои брата. Я почти
ожидал, что он застанет парочку в постели. (Гомер пел о том, как они предались утехам
сразу же после похищения троянца богиней прямо с горячего шоу "Парис/Менелай: кто
кого?") Однако любимец Афродиты, изумленно поднявший голову, всего лишь перебирал
блестящее оружие и боевые доспехи. Сидевшая рядом Елена заботливо раздавала
женщинам задания по рукоделью.
- Какого лешего ты тут делаешь? - накинулся герой на более хлипкого брата. -
Расселся, точно баба, играется в бирюльки, пока сотни настоящих мужиков головы в бою
сложили! Враг подступает к нашим стенам, наполняя слух троянцев заморскими
воинственными воплями... Вставай, сукин сын! Хочешь, чтобы город испепелили прямо
вокруг твоей трусливой задницы?
Вместо того чтобы вскочить в негодований, царственный Парис лишь криво
улыбнулся:
- А, это ты, Гектор. Все верно, я заслужил твои упреки.
- Тогда отрывай седалище от койки и марш на поле брани! - рявкнул гость;
впрочем, ярость из его голоса почти испарилась, не то от усталости, не то из-за кроткого
ответа противника.
- Сейчас, - отозвался любовник Елены. - Но сперва послушай, что я тебе скажу.
Гектор промолчал, тяжело пошатываясь на ногах. Под мышкой у него находился
увесистый шлем с рыжим гребнем, а в левой руке покачивалась длиннющая пика локтей в
одиннадцать, позаимствованная у моего товарища по отряду; на нее-то герой и оперся.
- Вовсе не ярость на троянцев или желание мести удерживают меня в этих покоях,
поверь, - покачал головой Парис, небрежно указывая на Елену и прочих женщин, будто
на бессловесную мебель, - но одна лишь скорбь.
- Скорбь? - Старший брат не поверил своим ушам.
- Да, скорбь. Печаль из-за собственной низости (хоть и не по своей воле я удалился
из битвы, а был унесен бессмертной богиней) и кручина по нашей священной обреченной
Трое.
- Ну, насчет Трои - это еще бабушка надвое сказала! - взорвался Гектор. - Мы
в силах остановить Диомеда и его опьяненных кровью друзей. Надень доспехи, иди за
мной. До захода солнца целый час. В багряных лучах заката мы положим горы греков, а
под сенью прохладных сумерек - и того больше.
Парень улыбнулся и встал:
- Ты прав. Теперь даже меня, не столь везучего в бою, сколько в любовных утехах,
потянуло на сечу. Знаешь, ведь удача неустойчива нравом, шарахается из стороны в
сторону, словно безоружный под градом вражеских стрел.
Гектор ничего не ответил. Надев шлем, он продолжал стоять в дверях и с
подозрением глядел на брата.
- Ты иди, - махнул рукой Парис. - Я должен облачиться в доспехи. Иди вперед, я
догоню.
Герой и на это не ответил. Он упрямо не двигался с места, явно не желая уходить без
Париса. Тогда Елена прекрасная - и еще какая прекрасная! - поднялась из кресла,
приблизилась к суровому гостю, мягко шурша сандалиями по прохладному мраморному
полу, и коснулась руки Гектора, покрытой темными полосами присохшей крови.
- Друг мой, - ее голос дрожал от избытка нахлынувших чувств, - любезный брат,
милый моему сердцу, пусть я и бесстыдная, отвратительная, гнусная сука! Ах, если бы
мать, породившая меня, швырнула злополучный плод в черные волны Ионийского моря!
Лучше так; чем быть виновницей всех этих бед!
Елена осеклась, выпустила руку героя и разрыдалась.
Честный Гектор беспомощно моргнул, попытался погладить волосы несчастной, но
тут же отдернул ладонь и смущенно кашлянул. Подобно большинству храбрецов, он
пуглив и неловок со всеми женщинами, кроме собственной супруги. Пока герой
раздумывал, что сказать, Елена заговорила сама, икая и содрогаясь от слез:
- О благородный Гектор, раз уж боги сами наслали на землю эти жуткие годы
резни в мою славу, то хоть бы даровали мне супруга с чистым сердцем - воина, а не
любовника, мужа, который мог бы свершить для родного города больше, чем затащить
жену в постель в долгий вечер, роковой для Илиона!..
Парис шагнул к ней с таким видом, точно собирался ударить, однако удержался,
посмотрев на брата. Мы, четыре стражника у стены, изо всех сил притворялись глухими и
слепыми, пялясь в пустоту перед собой.
Елена взглянула на любовника покрасневшими, полными слез глазами - и
продолжала говорить с Гектором, как если бы ее похитителя и мнимого супруга вообще
не было в комнате.
- Этот вот... заслужил укоры достойных мужей, малодушный пустозвон! И теперь
стыда не знает, да и назавтра не переменится.
Парис на миг зажмурился и пошел алыми пятнами, словно получил пощечину.
- Однако он еще пожнет плоды своей слабости. - Красавица буквально
выплюнула последние слова вместе с блестящей слюной, упавшей на мраморный пол. -
Даю зарок, Гектор, ему не уйти от расплаты. Клянусь богами Олимпа.
Любовник Елены, пошатываясь, вышел из комнаты.
- Но ты, - женщина снова обратилась к усталому, грязному герою, застывшему в
дверях, - присядь на ложе, отдохни со мной, милый брат. В этом сражении тебе
досталось больше всех, и все из-за меня, распутной собаки. - Опустившись на мягкие
подушки, она указала ему на место рядом с собою. - Мы оба избраны злым роком,
Гектор. Кронид-Молниевержец посеял семя черной гибели тысяч и тысяч людей равно в
твою и мою грудь, когда обрек нас сделаться проклятием целой эпохи. Дражайший
Гектор, мы смертны. Мы оба покинем этот свет. Пройдут столетия, но ты и я навеки
останемся в песнях потомков...
Словно боясь услышать больше, Приамид повернулся и бросился вон. Легендарный
шлем ослепительно засверкал в косых лучах заката.
Последний взгляд на Елену, на ее склоненную голову, точеные бледные руки и
нежные груди, очертания которых легко читались под тонким шелком платья, - и я
подхватил копье Долона и кинулся вслед за героем с его верными копьеборцами.
Это важно, это надо рассказывать именно так. Елена поворачивается, шепчет мое
имя и опять предается сну. Мое имя. "Хок-эн-беа-уиии", - произносит она - и сражает
меня наповал. В самое сердце.
Именно теперь, лежа близ самой восхитительной женщины античного мира - хотя
чего уж там, во всей истории, - я внезапно вспоминаю свою жизнь. То есть предыдущую
жизнь. В смысле - настоящую.
Я был женат. Ее звали Сюзанна. Мы познакомились в Бостонском колледже и
сыграли свадьбу вскоре после выпуска. Сюзанна работала в совете института, а в
семьдесят втором уволилась: мы переехали в Индиану, где я получил место преподавателя
классики в университете. Детей не было, но не по нашей вине. Настал день, и я слег в
больницу с раком печени.
Почему, с какой стати вспоминать об этом сейчас? Боже, девять лет безличного
прозябания - и вдруг... Сюзанна? Острые осколки прошлого занозами вонзаются в душу,
заставляя обливаться кровью.
Не верю я в олимпийских богов с их ма-аленькими "б". Несмотря на свою мнимую
реальность, это не они правят миром. Для меня существует лишь одна богиня - стерва по
имени Ирония. Вот кому принадлежит вселенная. Вот кто в конечном счете вершит
судьбы людей и богов, поголовно.
И у нее нечеловеческое чувство юмора.
Подобно Ромео в его единственное утро с Джульеттой, я слышу, как на юго-западе
просыпается и набирает силу гром, отдаваясь эхом в стенах двориков. Морской бриз
колышет занавески на террасах по обе стороны просторной спальни. Елена снова
шевелится, но не пробуждается. Слишком рано.
Я закрываю глаза, прикидываясь спящим еще на несколько минут. Под усталые веки
будто бы кто песку насыпал. Старею, наверное: не могу бодрствовать так долго, в
особенности после троекратных занятий любовью с самой чувственной и
обворожительной женщиной на свете.
Покинув Париса и Елену, мы двинулись за Гектором к нему домой. Отважный герой,
ни разу - ну, или почти ни разу - не показавший врагам спину, без оглядки бежал от
прекрасной искусительницы. Куда? Конечно же, к супруге и годовалому сынишке.
Девять лет посещая Трою и ведя наблюдения для Музы, я так ни разу и не
пообщался с Андромахой. Зато отлично знаю историю этой женщины. Да и кто в Илионе
не знает?
Жена Гектора красива на свой лад - не сравнить, конечно, с Еленой или богинями,
но все же красива некоей человечной привлекательностью; к тому же она происходит из
благородного рода. Ее отец Этион властвовал в троянской стране Киликии, в
высоковратных Фивах. Многие восхищались им, и все уважали. Небольшой дворец, в
котором жила семья Андромахи, располагался на нижних склонах горы Плак, в лесу, где
добывали самую лучшую древесину. Великие Скейские врата Илиона слажены именно из
этого дерева. (Не говоря уже об осадных машинах греков.)
Ахиллес умертвил Этиона в сражении вскоре после высадки, когда ахейцы "брали"
и грабили прилежащие к Трое земли. У дочери царя было семеро братьев, из них ни
одного воина - все пастыри белорунных овец и козопасы. Быстроногий Пелид поубивал
их за день. Выловил по одному в дубравах и на пастбищах, затравил, словно диких зверей,
на каменистых склонах Плака. Настала ночь, и прославленный герой сжег тело правителя
с подобающими почестями, в искусно сработанных бронзовых доспехах, велев насыпать
над прахом покойного высокий погребальный холм. Трупы наследников так и остались
лежать в полях, на корм голодным хищникам.
Разграбив дюжину городов, Ахиллес беззастенчиво потребовал за мать Андромахи
прямо-таки царский выкуп. И тут же получил свою долю: Илион обладал по тем временам
достаточными богатствами, чтобы торговаться с захватчиком.
Правительница возвратилась в опустевший киликийский дворец, где, по печальным
рассказам самой Андромахи, "градом серебряных стрел умертвила ее Артемида богиня".
Ну да, в некотором роде.
Артемида, дщерь Зевса и Лето, является богиней охоты, по совместительству
отвечая за деторождение. Помнится, разъяренный Аполлон однажды прикрикнул на
сестру в присутствии верховного отца: "Он позволяет тебе губить матерей в муках"* [* В
"Илиаде" нет подобной сцены. В песни двадцать первой супруга Зевса Гера обвиняет
Артемиду: "Гордая луком! Тебя лишь над смертными женами львицей Зевс поставил, над
ними свирепствовать дал тебе волю".], намекая на то, что Артемида не только
прислуживает смертным женщинам в качестве небесной акушерки, но и убивает при
родах.
Заложница Ахиллеса скончалась спустя девять месяцев после гибели Этиона.
Выходит, мать Андромахи умерла, пытаясь произвести на свет потомка убийцы
собственного мужа.
И не говорите мне, что стерва Ирония не правит миром.
Андромахи и младенца не оказалось дома. Гектор заметался из комнаты в комнату;
мы, четверо копьеборцев из свиты, застыли у входа, не вмешиваясь. На поле брани я ни
разу не видел героя таким взволнованным. Но вот он кинулся обратно к дверям и
натолкнулся на двух рабынь.
- Где Андромаха? Пошла к невестке? Навещает золовок? Удалилась в храм Афины
с благородными ахеянками?
- Госпожа отправилась к городской стене, хозяин, - отвечала проворная
ключница. - Все женщины Илиона прослышали о нынешней ужасной битве, о том, как
троянцы отступают из-за черной ярости Диомеда; вот ваша супруга и устремилась к
большой башне узнать, живы ли вы еще. Побежала без оглядки, точно рассудка лишилась,
о господин. Кормилица с Астианаксом, конечно, припустила следом.
Гектора будто ветром сдуло; мы едва поспевали за ним, пробиваясь сквозь плотную
толпу. В квартале от Скейских ворот я вдруг понял, что не должен здесь находиться.
Встреча легендарных супругов - событие огромной важности. Там наверняка будет
множество богов. И разумеется, Муза, которой не терпится выследить меня.
За сотни ярдов до цели я незаметно отстал от своих товарищей и нырнул в узкий
проулок. Вечерние тени сгущались, в воздухе разливалась прохлада, но высокие башни
Илиона еще пылали в алых лучах солнца, что медленно садилось на востоке. Выбрав одно
из укреплений, я взбежал по внутренней винтовой лестнице на самый верх. Сменить, что
ли, тело? Впрочем, какая разница: копьеносец-то безымянный, а значит, важной роли в
сражении не сыграет.
Башня имела форму минарета, что странно, ведь ислам появится через тысячи лет. Я
выступил на узкий закругленный балкон, как привилегированный зритель грядущего
действа. Солнце било прямо в глаза; пришлось подправить поляризацию визуальных
фильтров и настроить фокус богоданных контактных линз, и я получил отличный вид на
городскую стену.
Андромаха опрометью сбежала вниз по выступу, кинулась на шею мужа, болтая
ногами; Гектор крепко обнял ее в ответ и прижал к себе. Его полированный бронзовый
шлем ярко сиял в закатных лучах. Прочие воины и сокрушенные заботой женщины
расступились, чтобы дать вождю побыть вдвоем с любимой. Одна лишь нянька с
малышом на руках не решалась покинуть пару.
Можно было бы легко подслушать разговор при помощи остронаправленного
микрофона, однако я решил просто смотреть на супругов, на выражения их лиц, следить
за движением губ. Оправившись от первого восторга, Андромаха нахмурилась и начала
быстро-быстро, настойчиво говорить.
Со слов Гомера я примерно помнил, о чем речь. Дщерь Этиона перечисляла свои
скорби, сетовала на одиночество, постигшее горемычную после гибели старого отца и
милых братьев.
- Теперь ты мне отец, - прочел я на алых губах Андромахи, - и почтенная
матерь - тоже ты, Гектор. Единый мой брат, моя любовь, мой муж - молодой, горячий,
доблестный, живой! Ты все для меня! Сжалься, супруг! Не уходи. Зачем тебе
возвращаться в долины и пасть в бою? Чтобы кони ахейцев таскали твое сильное тело по
камням, пока плоть не отделится от костей? Останься! Сражайся тут. Городу нужна твоя
защита. Борись у стен!
Гектор медленно покачал головой, слепя окружающих яркими бликами от шлема:
- Не могу.
- Можешь! - Лицо Андромахи исказила гримаса любви и страха. - Должен.
Подтяни войско к смоковнице... Вон туда, видишь? Там легче всего проникнуть в
священный Илион, и аргивяне знают об этом. Возможно, какой-то пророк открыл им наше
слабое место. В надежде взять город враги уже трижды бросали туда лучших бойцов -
обоих Аяксов, Идоменея и ужасного Диомеда. Защити нас, любимый, но только здесь!
- Не могу.
- Можешь! - прокричала она, вырываясь из объятий. - Но не станешь!
- Да, - кивнул герой, - не стану.
- А знаешь ли ты, что будет со мной, о благородный Гектор, когда ты найдешь
свою благородную смерть и сделаешься пищей ахейских псов?
Мужчина поморщился, однако смолчал.
- Какой-нибудь потный греческий командир утащит твою вдову, словно простую
наложницу! - проорала Андромаха, так что даже до меня долетел ее голос. - Меня
увезут в Аргос, обратят в рабыню, которую трахают по первой прихоти Аякса, Большого
или Малого, или грозного Диомеда, или начальничка попроще!
- Верно, - твердо, хотя и через силу, произнес Приамид. - Только мои глаза уже
закроются и земля надо мной заглушит твои крики.
- Ну да, конечно! - Супруга разразилась хохотом и рыданиями одновременно. -
Честнейший герой ничего не услышит, он будет мертв! А его сын, которого жители
Илиона единодушно величают Астианаксом - Владыкой города, - станет прислуживать
ахейским свиньям, разлученный с матерью-рабыней. Вот цена твоего благородства,
великодушный Гектор!
Андромаха, подозвав кормилицу, схватила дитя и выставила его перед собой, точно
щит.
Теперь я действительно увидел страдание на лице героя. Однако тот наклонился и
протянул могучие руки к нежной крохе:
- Иди ко мне, Скамандрий.
Гектор всегда звал сына именем, которое сам дал малышу при рождении, не обращая
внимания на любезное прозвище, придуманное троянцами.
Мальчик отвернулся и заревел во весь голос. И хотя нас разделяло полдюжины
крыш, я прекрасно услышал его.
Все из-за шлема. Боевая бронза нестерпимо сияла в багровом свете заката,
запятнанная грязью и кровью, отражая заходящее солнце, искаженный парапет и самого
Скамандрия. Пламенеющий гребень из рыжего конского волоса грозно развевался на
ветру, а грубые пластины из металла, изгибаясь вокруг глаз, прикрывали нос отца и тоже
ярко блестели.
Малыш с визгом припал к няне и в ужасе спрятал лицо у нее на груди.
Любой на месте героя пришел бы в отчаяние: как же так, любимый сын не хочет
попрощаться перед боем? Но Приамид лишь рассмеялся, запрокинув голову, надолго и от
души. Через минуту Андромаха присоединилась к его хохоту.
Гектор сорвал с себя пугающую железку, положил шлем на каменную стену и
оставил полыхать на вечерней заре. Затем подхватил своего мальчугана, обнял его,
принялся подбрасывать вверх, пока тот не запищал от восторга, забыв прежний страх.
Тогда герой одной рукою бережно прижал к себе ребенка, а другой милую жену. Так они
и стояли обнявшись.
Все еще ухмыляясь, Приамид обернул лицо к небесам:
- Слушай меня, Зевс! И все вы, бессмертные, слышите?
Стража и женщины на стене безмолвно застыли. Над улицей повисла жуткая,
неестественная тишина. Зычный голос Гектора разнесся эхом по кварталам Илиона.
- Пусть этот мальчик, мой сын, которым я так горжусь, станет великим, подобно
отцу! Первым среди славных троянских мужей! Могучим и доблестным, как я, Гектор!
Позвольте, о боги Олимпа, чтобы Скамандрий правил священным Илионом в крепости и
во славе и чтобы каждый мог сказать: "Да, этот герой превзошел своего отца!" Вот вам
моя молитва, бессмертные, и большего Гектору не нужно!
С этими словами он передал младенца Андромахе, поцеловал обоих и ушел со стены
на поле брани.
Понимаете, несколько часов после знаменитой сцены прощания я был жутко
подавлен. Настроение омрачалось еще и мыслями о будущем, о том, как Андромаху и в
самом деле увезут из горящей Трои в чужие земли, превратят в дешевую рабыню, или о
том, как ее завоеватель - ахеец Пирр вырвет малыша Скамандрия (прозванного в народе
Владыкой города) из рук кормилицы и без жалости бросит с высоких стен на острые
камни.
Тот же самый Пирр умертвит отца Париса и Гектора, славного царя Приама, в его же
собственном храме, у алтаря Зевса. Тяжко думать, что дом великого владыки падет в одну
ночь.
Нет, я не пытаюсь оправдать свой дальнейший проступок, но... в этом заложено хоть
какое-то объяснение.
На город спустилась ночь, а я все так же бродил по широким улицам, испытывая
самое глубокое одиночество и тоску за все эти девять лет. Схолиаст Хокенберри попрежнему
выглядел как рядовой троянский солдат, разве что за плечами покачивался
Шлем Аида, в любую секунду готовый к действию, а рука постоянно сжимала квитмедальон.
И вот я в который раз очутился подле чертогов Елены. Признаюсь, я нередко
наведывался сюда - улучив минутку среди кровавых сражений, тайком пробирался в
Илион и стоял, стоял у этого многоэтажного особняка, задрав голову, точно заболевший
любовью мальчишка, и ждал... В окнах и террасах загорались огни, и я безнадежно,
отчаянно грезил хоть на мгновение увидеть ее - самую прекрасную и соблазнительную
женщину в мире.
Внезапно мое мечтательное, залитое лунными лучами уединение грубо нарушил
шум небесной колесницы. Усиленное бессмертными богами зрение без труда различило
хозяйку, что перегнулась через край, окидывая город хищным взором. На моем веку Муза
никогда не летала над Троей или даже над долинами Илиона. Я сразу понял, кого она
ищет.
Миг - и Шлем Смерти сомкнулся на голове схолиаста, сокрыв беглеца от
человеческих и божественных взглядов. По крайней мере я очень надеялся на это.
Колесница промчалась менее чем в сотне футов от моей головы, однако не замедлила хода
и не снизилась.
Дождавшись, пока богиня улетит к рыночной площади и станет выписывать круги
дальше над городом, я нажал кнопки на левитационной упряжи, которой владеет любой
схолиаст - правда, мы ею почти не пользуемся. Разве что совсем затошнит от кровавой
резни; тогда профессор вроде меня взмывал в небо над полем брани, якобы для лучшего
обзора, и потихоньку удирал в Трою - в моем случае к пышным палатам Елены,
безмолвно постоять с замирающим сердцем под окном и квитироваться обратно.
Правда, сейчас не тот случай. Только не сегодня. Плавно взлетев над дорогой, я
незаметно миновал стражников у главного входа, обогнул высокую стену и опустился на
балкон во внутреннем дворике. Вот они, частные апартаменты царственной пары. В груди
заколотилось, в висках застучала кровь. Сквозь развевающиеся занавески я незримо
прошел в открытую дверь. Сандалии мягко и бесшумно ступали по каменному полу. Псы
непременно учуяли бы чужака - запах-то Шлем не маскирует, - но все они охраняли
внешний двор, а не бродили вокруг хозяйских покоев.
Елена принимала ванну. Три пышноволосых прислужницы таскали теплую воду,
оставляя мокрые следы на мраморных ступенях. Ванну окружали тончайшие драпировки,
да только медные треногие жаровни и висячие светильники тоже стояли внутри, поэтому
прозрачная ткань совершенно не мешала смотреть. По-прежнему оставаясь невидимым, я
замер на месте, не в силах отвести взора от купальщицы.
"Так вот они, буфера, завлекшие тысячу кораблей!" - мысленно ахнул я и тут же
обругал себя толстокожей, циничной скотиной.
Живописать вам эту красоту? Объяснить, почему сладостный жар ее нагого тела
способен отнять разум у любого мужчины, обжигая сердца даже через три тысячи
хладных лет?
Не буду. Не сочтите за излишнюю стыдливость, просто... такое невозможно
изобразить словами. Разве ее полная, мягкая грудь чем-то особенно отличается от
множества других? Или манящий треугольник темных волос между ног выглядит более
совершенным? Или эти упругие белоснежные бедра восхищают сильнее всех прочих? А
может, молочные ягодицы, сильная спина или узкие плечи Елены скрывают некую более
неизъяснимую тайну?
Разумеется. Однако не спрашивайте: я не тот мужчина, который мог бы поведать, в
чем разница. Я всего лишь профессор философии, мечтавший о лаврах писателя в своей
прошлой, утраченной жизни. Чтобы судить о совершенстве Елены, потребовался бы гений
неизмеримо возвышеннее Гомера, выше Данте, выше самого Шекспира.
Шагнув из прогретой ванной комнаты в прохладу пустой внешней террасы, я в
задумчивости коснулся тонкого видоизменяющего браслета. Панель вибраса светилась
лишь тогда, когда это было нужно, зато легко сообщалась с большим пальцем руки при
помощи символов и картинок. Прибор сохранял данные обо всех людях, с которыми я
встречался за девять лет. Теоретически я мог бы превратиться и в женщину, только повода
не подворачивалось, тем более в эту ночь.
Попробую объяснить вам кое-что о видоизменении. Если вы думаете, что при этом
молекулы плоти, костей и бронзы механически перегруппируются, подстраиваясь под
новую форму, то заблуждаетесь. На самом деле я не имею ни малейшего представления,
как оно работает, хотя один недолго продержавшийся среди нас схолиаст по имени
Хаякава, из двадцать второго века, пытался изложить мне основные принципы
превращения лет пять или шесть назад. Рассуждал о материи, энергии - что бы под ними
ни подразумевалось, - однако я слушал его вполуха.
В общем, браслет воздействует на квантовом уровне... как и все, к чему прикасаются
эти боги. Хаякава просил меня вообразить каждого человека, обитающего на долинах
Илиона, в том числе и нас с ним, в виде постоянных волн, волн вероятности. С точки
зрения квантовой теории, заявлял он, не только люди, но и любой объект нашей
физической вселенной существует от одного мгновения до другого наподобие
сжимаемого волнового фронта: молекулы, мысли, старые шрамы, бакенбарды, пивной
запах изо рта - все на свете. Олимпийцы одарили нас устройствами, которые позволяют
на короткое время сливать собственные волны с уже записанными в памяти, переносить
свой разум и волю в новое тело. Не знаю, как это согласуется с излюбленными
рассуждениями Хаякавы про энергию и материю... Он заверял меня, что согласуется
великолепно.
Вот почему мы, схолиасты, почти всегда перевоплощались в безымянных пешек: что
толку выглядеть античным гер
...Закладка в соц.сетях
