Жанр: Научная фантастика
Илион
...новением бриза, предвещавшего шторм, так вот, если бы в тот самый миг
мстительная Муза или обезумевшая Афродита вломились в чертог и прикончили меня на
месте - Томас Хокенберри умер бы абсолютно счастливым, без единой жалобы на
вторую быстротечную жизнь.
Примерно с минуту я упивался неземным покоем. И тут живот ощутил холод стали.
- Кто ты такой? - потребовала ответа Елена, сжимая в руке кинжал.
- Как? Твой...
Я посмотрел в глаза этой женщины - и ложь застряла в горле.
- Попробуй заявить, что ты мой муж, и клинок пронзит твои внутренности, -
невозмутимо изрекла она. - Бессмертному подобная шутка не повредит. Если, конечно,
ты бессмертный.
- Нет, - выдавил я.
Острый кончик ножа опасно щекотал кожу, готовый пустить мне кровь. Откуда
здесь кинжал? Он что, скрывался под подушкой все это время, пока мы?..
- Нет? Тогда как же ты принял вид Париса?
Ах да, передо мной сама Елена Троянская. Кратковечная дщерь Зевса. В ее мире
боги то и дело спят с кратковечными, оборотни разных мастей постоянно втираются в
доверие к людям, а причинно-следственные связи не имеют ничего общего с привычными
для нас понятиями.
- Бессмертные даровали мне способность... м-м-м... менять свой облик.
- Кто ты? - настаивала она. - Что ты такое?
В ровном голосе красавицы не слышалось ни злости, ни особого возмущения. Страх
или ненависть не исказили ее идеальные черты. Однако лезвие продолжало давить на мой
живот. Женщина ждала ответа.
- Меня зовут Томас Хокенберри. Я схолиаст.
Пустая затея. Она все равно ничего не поймет. Надо же, как неуклюже и коряво
вклинилось мое имя в нежную мелодию античной речи.
- Toy-мас Хок-эн-беа-уиии, - повторила супруга Париса. - Звучит по-персидски.
- Вообще-то нет, это смесь датского, немецкого и ирландского, - возразил я,
осознавая, что на сей раз не просто порю чушь, но и смахиваю на сущего психа.
- Одевайся, - бросила она. - Потолкуем на террасе.
Просторная спальня Елены имела целых две террасы: одна выходила во дворик,
другая наружу, на юго-восточную часть города. И разумеется, дочь Зевса повела меня на
внешнюю половину, а не туда, где лежало спрятанное снаряжение. Красавица ни на миг
не выпускала из рук короткий, остро заточенный клинок. Мы безмолвно постояли у
перил. Огни города и случайные вспышки грозы бросали яркие блики на наши лица.
Ветер легко развевал тонкую, полупрозрачную ткань хитонов.
- Ты божество? - спросила Елена.
Я чуть было не ответил "да". Но в эту минуту меня внезапно, горячо и неудержимо
потянуло сказать правду. Хотя бы для разнообразия.
- Нет, - покачал я головой, - не божество.
- Так и знала, - кивнула красавица. - Если бы ты сейчас соврал, я бы точно
выпотрошила тебя, как рыбу... - Тут она мрачно усмехнулась. - Олимпийцы иначе
ведут себя в постели.
"Ну вот, нарвался", - кисло подумал я, хотя ничего не сказал.
- Как получается, что ты можешь принимать чужой облик? - не отставала Елена.
- Боги позволили...
- Зачем?
Кинжал блеснул в паре дюймов от моей груди, прикрытой одним лишь хитоном.
- Такова была их воля. - Я хотел пожать плечами, но припомнил, что этот жест
еще не вошел в обиход. - Они хозяева. Моя работа - наблюдать за войной и обо всем
им докладывать. Это проще делать, когда находишься в шкуре... другого человека.
Казалось, Елену вовсе не удивили мои слова.
- А мой троянский любовник? Что ты сделал с настоящим Парисом?
- С ним все в порядке. Как только я покину оболочку Приамида, он вернется к тому
занятию, которое прервал.
- И где же он окажется?
Ну и вопросики. На засыпку.
- Э-э-э... там же, где и находился, когда я занял его оболочку. Наверное, покинет
город, чтобы присоединиться к битве.
По правде говоря, получив свое тело, герой окажется в том месте, где очутился бы,
если б не мое вмешательство - будет дрыхнуть или обхаживать рабыню в ставке
Гектора, а может, даже сражаться. Но не объяснять же такие вещи Елене! Не думаю, что
ее увлечет лекция о функционировании волн вероятности и квантово-темпоральном
синхронизме. Я бы сразу запутался, рассказывая, почему ни Парис, ни окружающие не
заметят его отсутствия, напротив, сохранят воспоминания о том, что он якобы сделал или
сказал за это время. Квантовая последовательность сомкнётся в месте разрыва без
малейшего шва, как только я выйду из чужой оболочки. М-да, тут самому бы разобраться.
- Покинь его тело, - приказала дочь Зевса. - Покажи, каков ты на самом деле.
- Госпожа, если...
Она молниеносно взмахнула рукой, лезвие распороло шелк и кожу, и по моему
животу потекла теплая кровь.
Медленно, очень медленно я поднял правую ладонь, раскрыл меню функций и
коснулся иконки на вибрасе.
И снова стал Томасом Хокенберри: ниже ростом, худощавее, неповоротливей, со
слегка близоруким взглядом и редеющей шевелюрой.
Елена сощурилась и стремительно - настолько стремительно, что я не поверил
своим глазам, - взметнула кинжал в воздух. Раздался треск разрезаемой... Нет, к счастью,
не плоти, а всего лишь завязки хитона из бледного шелка.
- Не двигайся, - прошептала красавица и свободной рукой сорвала одежды с моих
плеч.
Побелев как смерть, я остался стоять обнаженным перед этой грозной женщиной. В
этот миг мое фото послужило бы идеальной иллюстрацией для энциклопедии - если бы
его поместили под словом "жалкий".
- Можешь одеваться, - изрекла Елена Троянская через минуту.
Я попытался нацепить хитон обратно. Пояса больше не было, половинки одеяния
пришлось держать обеими руками. Супруга Париса казалась погруженной в раздумья.
Несколько минут мы молча глядели на город. Даже в столь поздний час высокие башни
Илиона сияли в мерцающем свете факелов. Крепостные валы у внешних стен опоясывала
цепочка смотровых костров. Далее на юге, за Скейскими вратами, полыхали горы трупов.
Юго-западное небо клокотало черными тучами, из которых поминутно вырывались
ослепительные вспышки. Звезды померкли; в воздухе пахло дождем, неумолимо
наползающим со стороны горы Ида.
- Как ты узнала, что я не Парис? - вымолвил я наконец.
Елена слегка встрепенулась и удостоила меня слабой улыбки.
- Женщина способна забыть, какого цвета глаза ее любимого, как он говорит или
смеется, может даже не вспомнить его фигуру... Но перепутать мужа в постели?..
Настала моя очередь вздрогнуть от неожиданности. И не только из-за резкой
прямоты ее слов. Гомер буквально воспевал царственную наружность Приамида,
сравнивал парня с жеребцом, "раскормленным в стойле". "Гордый собой. Высоко голова.
По плечам его грива играет... Полон сознаньем своей красоты он. Мчат его легкие ноги..."
Выражаясь убогим языком тинэйджеров из моей прошлой жизни, "еще тот шкаф". Так
вот, в постели с Еленой у меня был тот же могучий, умащенный маслом бронзовый торс,
те же буйные волосы лились по моим плечам, и плоский живот напоминал твердостью
стиральную доску...
- У тебя пенис больше, - вдруг сказала красавица.
Я даже заморгал от изумления. Правда, она употребила другое слово - не "пенис",
ибо латынь еще не возникла как самостоятельный язык, а нечто более сленговое, вроде
нашего "хрена". Только это не важно. Когда мы занимались любовью, я обладал пенисом
Париса...
- Да нет, я вовсе не поэтому отличила тебя, - пояснила Елена, словно прочитав
мои мысли. - Это просто наблюдение.
- Тогда как же...
- Вот именно. Как. Ты завладел мной иначе, Хок-эн-беа-уиии.
Я не знал, что на это ответить. А если бы и знал, не смог бы ясно произнести ни
звука.
Дочь Зевса опять улыбнулась:
- В первый раз мы были с Парисом не в Спарте, где он захватил меня, и не в
Илионе, куда потом отвез, а на маленьком островке Крона, по дороге сюда.
Я никогда не слышал об этом острове. Но поскольку в переводе с античного его
название означает "скалистый", получается, сын Приама прервал обратное плавание ради
того, чтобы пристать к безымянному, покрытому камнями берегу, лишь бы остаться с
пленницей наедине, подальше от любопытных глаз команды. Из чего можно заключить,
что герой достаточно... нетерпелив. "Как и ты сам, Хокенберри", - отчетливо проговорил
внутренний голос, удивительно смахивающий на пробудившуюся совесть. Слишком
поздно пробудившуюся.
- С тех пор мы имели друг друга сотни раз, - мягко продолжала красавица. -
Однако ничего подобного этой ночи между нами не случалось. Никогда.
Мамочки. Что это... похвала? Я так хорош или... Стоп! Ерунда. В поэме Гомер на
каждом шагу превозносит богоподобный облик и чары Париса, величайшего любовника,
перед которым не устоять ни кратковечной женщине, ни богине, а это значит лишь одно...
- Ты, - прервала мои смущенные думы Елена, - ты был... серьезен.
Вот как. Серьезен. Я потуже запахнул рваный хитон и в замешательстве уставился
на грозовое небо. Серьезен!..
- Искренен, - продолжала она. - Очень искренен.
Если ты не заткнешься, подумалось мне, если не прекратишь подбирать синонимы к
слову "ничтожный", я выкручу твое белое запястье, отберу кинжал и сам полосну себе по
горлу.
- Это боги направили тебя? - спросила красавица.
Может, все-таки приврать? Даже у этой женщины с сердцем воительницы не
поднялась бы рука распотрошить посланника с Олимпа. Но я снова выбрал правду. Елена
читала меня, будто раскрытую книгу. И потом, ложь приедается...
- Нет, меня никто не направлял.
- Ты явился в этот дом, только чтобы побыть со мной?
Что ж, хотя бы на сей раз обошлось без непристойностей.
- Да. То есть не совсем.
Избранница Париса молча смотрела на меня. Где-то на улице громко захохотал
мужчина. К нему присоединился звучный женский смех. Я же говорил, Илион никогда не
спит.
- Как тебе объяснить? Всю войну, с самого первого дня мне было так одиноко...
Безумно не хватало человеческого тепла, беседы, прикосновений...
- Теперь-то, надеюсь, хватило? - перебила она, не то насмехаясь, не то обвиняя.
- Да, - отозвался я.
- У тебя есть супруга, Хок-эн-беа-уиии?
- Да. Нет. - Я замотал головой, чувствуя себя последним идиотом. - Наверное,
когда-то я был женат... Только теперь моя жена мертва.
- Наверное?
- Видишь ли, бессмертные перенесли меня на Олимп сквозь пространство и время...
- Все равно не поймет; ну и ладно. - Кажется, я умер в той жизни, а они каким-то
образом восстановили мой прах. Но не память. По крайней мере не целиком. Иногда в
голове возникают картинки из прошлого, зыбкие, как мечта или сон.
- Я знаю, о чем ты, - откликнулась Елена.
И схолиаст из двадцатого столетия поверил: действительно знает. Неясно откуда и
все же - знает.
- Кому именно ты служишь, Хок-эн-беа-уиии?
- Отчеты выслушивает одна из Муз. Однако лишь вчера стало известно, что моей
жизнью управляет сама Афродита.
- Странно, - вскинулась красавица. - Моей тоже. Как раз вчера, когда она
вытащила Париса из горячей схватки с Менелаем и перенесла в нашу постель...* [* Тут
Хокенберри противоречит сам себе: в шестой и девятой главах он утверждает, что
поединок имел место несколько лет назад.] Сначала я отказывалась, но богиня угрожала
предать меня губительной, испепеляющей ярости (это ее слова) троянцев и ахейцев...
- А еще покровительница любви... - негромко сказал я.
- Покровительница похоти. Вожделений, о которых мне столько известно, Хок-энбеа-уиии.
И снова я не нашел что ответить.
- Мою мать звали Леда, дщерь Ночи, - будничным тоном поведала Елена. -
Однажды Громовержец спустился к ней и обольстил, приняв вид лебедя. Огромного
такого самца... В нашем доме была фреска, изображающая моих старших братьев у алтаря
Зевса. И меня - в виде большого белого яйца.
Тут я не сдержался и громко прыснул. Живот непроизвольно сжался, ожидая удара
холодной стали.
Красавица лишь обнажила белые зубы.
- Так что не рассказывай мне про похищения или про то, каково быть пешкой в
руках богов, Хок-эн-беа-уиии.
- Ну да. Когда Парис появился в Спарте...
- Нет. Когда мне исполнилось одиннадцать, я была насильно увезена Тезеем из
храма Артемиды Орфийской и вскоре понесла. Дочка, Ифигения, не вызывала в сердце
нежных чувств, пришлось отдать ее на воспитание Клитемнестре и Агамемнону. Братья
избавили меня от ненавистного брака, забрали из Афин обратно в Спарту. Тезей же
отправился с Геркулесом воевать против амазонок, потом женился на одной из них,
вторгся в царство Аида, ну и заодно прогулялся по лабиринту Минотавра на Крите.
У меня начала кружиться голова. Троянцы, греки, божества - за плечами каждого
из них долгим шлейфом тянулась какая-нибудь запутанная история, только и
поджидающая удобного случая, чтобы обрушиться на несчастного слушателя. При чем
это здесь?..
- Мне все известно о вожделениях, Хок-эн-беа-уиии, - речитативом повторила
Елена. - Великий царь Менелай назвал опозоренную девушку своей невестой, хотя такие
мужчины предпочитают девственниц. Чистота породы для них важнее жизни. А потом
явился Парис, наученный Афродитой, и снова похитил меня, увез на черном корабле в
Трою, точно... добычу.
Она остановилась. Ее глаза внимательно изучали меня. Что здесь ответишь?
Холодный, даже ироничный тон красавицы разверз передо мной непроглядную черную
бездну горечи... Хотя нет, не горечи, спохватился я, заглянув в эти огромные очи. Их
наполняла жуткая тоска. И смертельная усталость.
- Хок-эн-беа-уиии, - промолвила Елена, - ты тоже считаешь меня самой
прекрасной женщиной в мире? Ты пришел похитить меня?
- Нет, не за этим. Мне и самому некуда идти. Дни схолиаста Хокенберри сочтены.
Я обманул Музу и ее госпожу Афродиту. Богиня любви ранена Диомедом и проходит
курс лечения, но когда она выйдет... Или мне конец, или мы не стоим сейчас на этой
террасе.
- Даже так? - Да.
- Идем в постель, Хок-эн-беа-уиии.
В серую предрассветную пору, спустя пару часов после нашей новой близости, я
пробуждаюсь, чувствуя необыкновенный прилив сил. Лежу спиной к Елене, однако
почему-то уверен: она тоже не спит на своей просторной кровати с затейливыми ножками.
- Хок-эн-беа-уиии?
- Что?
- Как же ты служишь Афродите и прочим богам?
С минуту я размышляю над вопросом. Затем поворачиваюсь. Прелестнейшая во
вселенной женщина, освещенная тусклыми отблесками из окон, облокотилась на белый
локоть; ее долгие темные локоны, немного спутавшиеся за время нашей близости, ливнем
стекают на обнаженные плечи и руку. Широко распахнутые глаза пристально смотрят на
меня.
- О чем ты? - спрашиваю я, хотя и сам догадался.
- Зачем бессмертным переносить кого угодно "через время и пространство"? Тебе
что-то известно?
Я на миг смыкаю веки. Как ей растолковать? Сказать правду будет чистым
сумасшествием. Но, как я уже признавался, обман способен до того опостылеть...
- Эта война. Мне ведомы некоторые события, которые произойдут... могут
произойти.
- Так ты оракул?
- Н-нет.
- Значит, пророк? Избранный жрец, одаренный божественным видением?
- Тоже нет.
- Тогда не понимаю, - хмурится Елена.
Я присаживаюсь на постели и устраиваюсь на подушках поудобнее. За окнами еще
не рассвело, хотя мы слышим несмелый голос первой утренней птицы.
- В моем мире есть песня, - шепотом говорю я, - поэма об осаде Трои. До сих
пор ее сюжет удивительно повторял то, что творится вокруг нас.
- Ты странный. Говоришь, как будто бы осада и война давно закончились, стали
пыльной историей в твоих краях.
Не признавайся, глупец!
- Вообще-то так оно и сесть.
- Ты - слуга Рока.
- Да нет же. Просто человек. Мужчина...
- О, это я знаю, Хок-эн-беа-уиии. - Она с лукавой улыбкой касается ложбинки
между грудей, на которых я лежал в изнеможении этой ночью.
Покраснев словно рак, провожу ладонью по лицу. Щетина уже колется. И не
побреешься, в казармы теперь нельзя... Нашел о чем беспокоиться. Тебе и жить-то
осталось...
- Если я спрошу о будущем, ты ответишь?
Ее ласковый тон пугает сильнее крика.
Только этого не хватало. Начинаю хитрить.
- Ну, на самом деле я ведь не провидец. Это всего лишь песня, так, некоторые
подробности, да и те не всегда...
Елена кладет мне руку на грудь:
- Ответишь?
- Да.
- Троя обречена? - Ее голос по-прежнему ровен, тих и безмятежен.
- Да.
- Город погубит сила или хитрость?
О боже, я не могу сказать.
- Хитрость.
Бывшая супруга Менелая улыбается. По-настоящему.
- Одиссей, - шепчет она.
Я не отзываюсь. Может, если не выдавать всех тонкостей, мои откровения не
слишком повлияют на ход событий?
- Парис переживет падение Трои? - вопрошает она.
- Нет.
- Кто его убьет? Ахиллес?
Никаких подробностей! - орет совесть.
- Н-нет.
Пропади все пропадом.
- А благородный Гектор?
- Смерть, - откликаюсь я. Точно какой-нибудь судья-фанатик виселицы, чума
меня побери.
- От руки Ахиллеса?
- Да.
- А сам Ахиллес? Вернется с войны невредимым?
- Нет.
Заколов Гектора, он подпишет свой приговор. И герою это отлично известно. Из
пророчества, которое преследует его многие годы, словно раковая опухоль. Долгая
благополучная жизнь или слава. Третьего Ахиллу не дано. Умри в глубокой старости
простым человеком. Или полубогом, но теперь. Однако Гомер говорил, что парень сам
выбрал... э-э-э... выбирает... тьфу, выберет. Судьба не предрешена!
- А царь Приам?
- Смерть, - сипло отзываюсь я.
Правителя зарежут в собственном дворце, прямо у Зевсова алтаря; изрубят на
кровавые куски, точно жертвенного тельца.
- А сынишка Гектора Скамандрий, прозванный в народе Астианаксом?
- Смерть.
Пирр швыряет кричащего младенца с городской стены.
Я закрываю глаза.
- А что ждет Андромаху? - шепчет Елена.
- Рабство.
Если она сейчас же не прекратит свой допрос, я непременно сойду с ума. Для
безразличного схолиаста из далекого будущего подобные разговоры в порядке вещей, но
сейчас речь о тех, кого я знаю, с кем встречался... спал... Да! Почему ее не интересует
собственное завтра? Надеюсь, красавица не станет...
- А я? Погибну вместе с Илионом? - все так же спокойно молвит любовница
Париса.
Набираю в грудь воздуха:
- Нет.
- Менелай повстречает меня?
- Да.
Зачем-то вспоминается "Безумная восьмерка" - черный шарик предсказаний,
популярный в дни моего детства. Почему я не ответил, как та игрушка: "Будущее
туманно" или "Спросите попозже"?! Сошел бы за Дельфийского оракула. С какой стати
распускать перья перед этой женщиной?
Поздно, доктор. Больной скончался.
- Супруг найдет меня и оставит в живых? Я перенесу его гнев?
- Да.
Главный герой "Одиссеи" поведал о том, как Менелай отыскал беглянку в стенах
царского дворца, в чертогах Деифоба неподалеку от хранилища палладия; о том, как
обманутый муж бросился на нее с клинком, а та обнажила грудь, словно приветствуя
убийцу; как острый клинок зазвенел о камни пола и разлученные супруги слились в жарком
поцелуе. Неясно, когда Менелай сразит Деифоба - до этой сцены или после...
- И мы вместе вернемся в Спарту? - Голос Елены чуть слышен. - Парис падет,
Гектор падет, все великие воины Илиона падут, прославленные троянки умрут или
иссохнут от горя в рабстве, город сгорит, его стены рухнут, высокие башни будут
разрушены, земля засыпана солью, чтобы на ней уже ничего не выросло... А я останусь
жить? Уеду с Менелаем домой?
- Что-то в этом роде.
Болван!
Дочь Зевса перекатывается на постели, встает и нагишом выходит на террасу. На
мгновение забыв свою роль гадалки, я благоговейно любуюсь темными волосами,
струящимися по спине, безупречными ягодицами, сильными ногами. Красавица
облокачивается на перила и, глядя на небо, произносит:
- Как насчет тебя, Хок-эн-беа-уиии? Провидение раскрыло и твою судьбу в той
песне?
- Нет, - честно признаюсь я перед ней. - Я не столь важная фигура для поэмы. И
кроме того, не сомневаюсь, что умру сегодня.
Елена оборачивается. После всего, что было сказано, я ожидаю увидеть слезы в
прелестных глазах (если, конечно, красавица поверила хоть одному слову). Ничего
подобного: на ее губах играет легкая улыбка.
- Всего лишь "не сомневаешься"?
- Да.
- Тебя убьет ярость Афродиты?
- Верно.
- Я видела, как она гневается, Хок-эн-беа-уиии. Одного ее каприза достаточно,
чтобы наслать черную гибель.
Спасибо на добром слове. Мы умолкаем. Через распахнутые двери внешней террасы
доносится гул.
- Что там? - спрашиваю я.
- Троянки по-прежнему молят Афину о пощаде и божественном покровительстве,
как велел Гектор. - Любовница Париса вновь устремляет взгляд во дворик, словно
пытается отыскать ту единственную певчую птицу.
От этой богини им уже не дождаться милости.
Внезапно и безотчетно с моих уст срывается:
- Афродита хочет, чтобы я убил Афину. Она дала мне Шлем Аида и... другие
средства для исполнения.
Елена стремительно поворачивается; даже в сумерках я вижу, как побледнело
точеное, искаженное от ужаса лицо. Такое чувство, словно до нее наконец дошли мои
мрачные предсказания. Все еще не одетая, она возвращается и опускается на край
постели, где я лежу опершись на локоть.
- Ты сказал, убить Афину? - Красавица до предела понижает голос.
Я безмолвно киваю.
- Значит, они смертны? - Даже вблизи мне почти не слышен тихий шелест ее слов.
- Думаю, да. Только вчера Громовержец бросил это в лицо Аресу.
Тут я рассказываю о раненых божествах и загадочной лечебнице и что Афродита,
возможно, с минуты на минуту покинет целебный бак, ибо "завтра" уже настало.
- Погоди. Ты способен появляться на Олимпе? - шепчет избранница Париса,
погрузившись в раздумья. Мало-помалу ее потрясение превращается во что-то... во что
же? - И уходить, когда сам пожелаешь?
Осторожнее, Хокенберри. Ты и так наболтал лишнего. Вдруг это вовсе не Елена, а
Муза, изменившая обличье? Не-ет, уверен: передо мной именно она. Не спрашивайте
почему. А если даже я и не прав, плевать.
- Да, способен. - Я тоже понижаю голос, хотя слуги в доме еще не пробудились.
- Не только бывать там, но и оставаться невидимым для богов.
Дворец и весь город потонули в какой-то жуткой, напряженной тишине. Лишь
одинокая птица, обманутая мнимым рассветом, продолжает петь. Знаю, у главного входа
должна вышагивать стража, однако я не слышу ни шороха сандалий, ни скрежета копий о
камни. Вечно оживленные улицы Илиона как будто притаились в ожидании. Странно:
даже мольбы несчастных троянок больше не долетают до нас.
- Афродита вручила тебе... средство убить Афину? Божественное оружие?
- Нет.
Что толку показывать ей Шлем Аида или квит-медальон. Этим богиню не
умертвишь.
В тонкой ладони снова мелькает знакомый кинжал. Откуда он взялся-то? Где она его
прячет? Похоже, каждый из нас хранит свои маленькие тайны.
Лезвие приближается.
- Если я зарежу тебя сейчас, - жарко дышит Елена, - это изменит вашу песню о
судьбе Илиона? Скажется на здешнем будущем?
Томми, мальчик, не время откровенничать. Молчи!..
- Трудно сказать. Навряд ли. Если мне... суждено... погибнуть нынче утром, то
какая разница, от чьей руки? Я не актер этой драмы, а всего лишь зритель.
Дочь Зевса кивает с отсутствующим видом, словно вопрос о моей смерти - в любом
случае дело второстепенное. Затем поднимает клинок, так что его острие почти упирается
в белую шею у самого подбородка.
- А если уйду я, проклятую песню перепишут?
Не представляю, как это поможет Илиону или повлияет на исход войны.
Тут я, конечно, покривил душой. Елена - ключевой персонаж гомеровской поэмы.
Кто знает, задержатся ли греки у берегов Трои, прослышав о самоубийстве бывшей
супруги Менелая. Ради чего им сражаться дальше? Хотя... Слава, честь, добыча. С другой
стороны, Агамемнон и Менелай утратят главную награду, Ахиллес продолжает дуться в
своей ставке... За что же воевать сонмам прочих ахейцев? После стольких лет грабежа на
островах и прибрежных троянских землях трофеев у них предостаточно. Возможно,
захватчики насытились и сами ищут повода вернуться домой. Это вполне объясняет
поединок Париса и Менелая, призванный расставить точки... Тогда уход Елены еще как
способен остановить сечу.
Красавица медленно опускает клинок.
- Десять лет я думала совершить поступок, Хок-эн-беа-уиии. Да только не
решалась. Я слишком дорожу своей постылой жизнью - и слишком ненавижу смерть.
Хотя и заслужила ее.
- Нет, не заслужила, - возражаю я.
Опять эта улыбка.
- А Гектор заслужил? Или его сын? Или царственный Приам, великодушнейший из
отцов? Слышишь шум на улицах? Горожане просыпаются - может, они заслужили?
Богоподобный Ахиллес и те, чьи души улетят в холодный Аид, - кто из них должен
платить за обманщицу, для которой похоть, суета и близость насильника стоят выше
верности? А как насчет тысяч благородных троянок, преданно угождавших мужьям и
божествам? Вдали от родного дома, от малых детей, не проклянут ли они виновницу
своего рабства? Они что, достойны горькой участи только из-за моего нежелания вонзить
нож в сердце, Хок-эн-беа-уиии?
- Ты не заслуживаешь смерти, - упрямо повторяю я.
Ее пьянящий аромат пропитал мою кожу, волосы и кончики пальцев.
- Хорошо, - говорит красавица и прячет кинжал под простыню. - А ты
поможешь мне уцелеть и сохранить волю? Прекратить эту войну? Или хотя бы свернуть
историю с наезженной дороги?
- О чем ты?
Я будто бы очнулся ото сна. Принести победу троянцам, этого еще не хватало! Даже
если рискнуть, ничего не выйдет. В игру втянуто слишком много сил, причем не только
человеческих...
- Елена, я ведь не шутил: у меня действительно больше нет времени. Афродита
выздоравливает сегодня. Ей ничего не стоит выследить и прикончить беглого схолиаста
на месте.
Дочь Зевса стягивает простыни с моего тела. Свет утренней зари проникает в
спальню, и я наконец-то вижу Елену во всем великолепии - лучше, чем тогда, в
купальне. Виновница Троянской войны изящно усаживается на меня, кладет одну теплую
ладонь на грудь, а другую опускает все ниже, нащупывая, лаская, воодушевляя.
- Послушай, - произносит она, глядя на меня поверх соблазнительных сосков, -
если собираешься изменить наши судьбы, найди чувствительную точку.
Приняв ее слова за приглашение, я порываюсь...
- Не торопись, Хок-эн-беа-уиии. Я серьезно. Намерен победить Рок - найди
поворотную точку. И речь вовсе не о том, чем ты занят сейчас.
Это безумно тяжело, но я останавливаюсь, чтобы дослушать.
Спустя полтора часа город пробуждается, и я брожу по его дорогам в виде
фракийског
...Закладка в соц.сетях
