Жанр: Научная фантастика
Илион
...но поднимет и
тебя, и Прибор, и лучевое радио, а затем унесет хоть на край земли... или на вершину
знаменитого вулкана.
- Гондола? - переспросил маленький европеец, пытаясь вникнуть в незнакомую
идею.
- Ну да, корзина, куда все упаковано.
- Но ведь на Олимпе есть эскалатор... - брякнул, не подумав, бывший капитан
подлодки.
- А разве тем, кто планировал экспедицию, это было известно? - возразил ему
товарищ.
Манмут не ответил и в задумчивости отвернулся от воздушного шара. Южные скалы
Долины Маринера превратились в тонкую красную линию на лазурном горизонте; фелюга
все дальше уходила от берега, устремляясь к срединным течениям.
- Тебе не влезть в эту гондолу, - промолвил европеец.
- Естественно... - начал краб.
- Придется смастерить что-нибудь покрупнее, - перебил его Манмут.
- Ты и вправду веришь, что мы с тобой выполним миссию? - мягко произнес
иониец.
- Не знаю. Я уверен лишь в одном: когда... если... достигнем побережья, до вулкана
останется две тысячи километров. И у меня нет ни малейшего понятия, как нам их
одолеть. А эта безумная затея с шаром... глядишь, и сработает.
- Тогда можно лететь хоть сейчас! Все быстрее, чем ползти по волнам на этой...
Как ты ее кличешь?
- Фелюга, - повторил Манмут и запрокинул голову к розоватым облакам, на фоне
которых качалась оснастка и два остроконечных паруса. МЗЧ бесстрашно и ловко
суетились на реях. - Нет, вот что я тебе скажу: воздушным шаром воспользуемся не
раньше, чем это потребуется. Пусть у него даже гондола обтянута хамелеоновской
тканью - откуда нам знать, может, люди на летающих колесницах видят и сквозь нее?
Перелет над Лабиринтом Ночи и тремя высочайшими вулканами планеты сам по себе
достаточно длинен, труден и опасен.
Орфу негромко хохотнул:
- "Вокруг света за восемьдесят дней" - так, что ли?
- Почему вокруг света? Считая вместе с этим плаванием, мы обогнем только
четверть Марса.
Дабы скоротать время и отвлечься от сумеречных мыслей, Манмут перечитывал
книгу сонетов, спасенную с погибшей "Смуглой леди". Однако привычное снадобье ото
всех бед на сей раз не помогало. Там, где прежде моравек погружался в дотошный анализ,
выкапывал потайные связи между фразами, умопостроениями, а также глубинами
драматического содержания, осталась одна лишь горькая печаль. Печаль и безысходность.
Сказать по чести, маленького европейца не очень волновало, что именно делал с
"юношей" "Уилл" или "поэт" и чего ожидал взамен, - сам-то он никогда не имел пениса
или анального отверстия, да и не грустил по этому поводу. Однако теперь медоточивые
дифирамбы вперемешку с позорным клеймением одного и того же туповатого, зато
физически здорового парня со стороны седеющего автора почему-то вдруг начали
угнетать дух читателя. Он "перескочил" на сонеты, посвященные "смуглой леди", - те
оказались еще более циничными и полными извращений. Манмут не мог не согласиться с
критиками, утверждающими, будто интерес Барда целиком сосредоточен на сексуальной
неразборчивости этой темноглазой, темноволосой, темногрудой женщины, которая, по
словам поэта, если и не зарабатывала продажей собственного тела, то по крайней мере
была еще та стерва.
Когда-то давно капитан подлодки скачал в свои архивы эссе Зигмунда Фрейда -
этого колдуна и знахаря Потерянной Эпохи - и прочел о типе мужчин, что нарочно
выбирают целью чересчур доступных "леди". Так вот, насмешливо играя словами,
Шекспир не гнушается называть женскую вагину "проезжим двором", "общинным
выгоном", "заливом, переполненным судами". Воистину: "Правдивый свет мне заменила
тьма, и ложь меня объяла, как чума"!
Глядя на солнце, которое клонилось к закату над безбрежными просторами
внутреннего моря, на пламенеющие вдали зубчатые стены скал, Манмут не мог понять,
как он умудрялся долгие годы выискивать глубочайшие тайны и сокровенные идеи,
копаясь в грязном белье, в этих граничащих с неприличием откровениях извращенца.
- Зачитался любимыми сонетами? - проговорил Орфу.
Европеец захлопнул книгу.
- Как ты догадался? Уж не получил ли мой друг дар телепатии взамен
утраченных глаз?
- Еще нет, - беззаботно загрохотал краб, накрепко привязанный к палубе в десяти
метрах от носа фелюги, где и сидел сейчас Манмут. - Просто иногда ты молчишь
литературнее обычного.
Товарищ поднялся и устремил взор на закат. Маленькие зеленые человечки деловито
хлопотали, возясь с оснасткой суденышка и готовясь ко сну.
- А если серьезно, - задумался маленький европеец, - зачем нам, моравекам,
заложена в программу нелепая страсть к творениям расы людей, которые, наверно, уже
повымерли?
- Я и сам удивлялся, - откликнулся иониец. - Короса III и Ри По наша общая
болезнь благополучно миновала, но ведь тебе известны и другие случаи этой
одержимости...
- Мой бывший напарник Уртцвайль зачитывался Библией в переводе короля Якова.
Мог изучать ее десятки лет подряд.
- Прямо как я и мой Пруст. - Промычав несколько тактов из песенки "Я и моя
тень", Орфу продолжал: - А знаешь, чем похожи все эти творения, к которым нас
неудержимо влечет?
Манмут пораскинул мозгами:
- Нет.
- Они неисследимы, - таинственно изрек иониец.
- Как это?
- Их невозможно постичь до конца. Они словно дома, где вечно натыкаешься на
новую дверь, не замеченную ранее мансарду, потайную лестницу или чердак... что-то в
этом роде.
- Боюсь, я не до конца врубился, - буркнул знаток Шекспира.
- А ты не слишком-то весел, старина. И Бард уже не радует?
- Кажется, его неисчерпаемость исчерпала меня самого, - признал собеседник.
- Ладно, что там, на палубе? У наших маленьких друзей, поди, работы по горло?
Капитан погибшей лодки огляделся. Зеленая команда торопилась убрать паруса и
опустить тяжелую якорную цепь, пока лучи заходящего солнца еще дарили последние
крупицы необходимой энергии. Совсем немного - и немые создания улягутся, свернутся
калачиками, впадут в глубокую спячку вплоть до рассвета.
- А ты, наверное, уловил колебания палубы? - полюбопытствовал Манмут.
- Да нет: время вроде бы подходящее. Почему ты им не поможешь?
- Прошу прощения?
- Ну, ты же у нас морской волк. Во всяком случае, отличаешь перлинь от перины и
линя. Протяни малышам руку помощи... или хотя бы манипулятор.
- Я бы только путался под ногами. - Европеец с сомнением посмотрел на МЗЧ,
шустрых и безупречно ловких, как обезьянки на старинных видеозаписях. - По-моему,
они вообще телепаты, не то что мы с тобой. Моя помощь им явно не нужна.
- Чушь. Давай, старина, отыщи себе достойное занятие. Лично я намерен
почитать о месье Сване и его ветреной подружке.
Манмут замешкался, потом засунул томик сонетов обратно в ранец и отправился на
среднюю палубу. Там он присоединился к человечкам, которые привязывали к рее
остроконечный парус. Поначалу существа, работавшие в унисон, замерли, уставившись на
пришельца черными пуговицами глаз на гладких, одинаковых лицах, затем
посторонились, и поклонник сэра Уильяма с радостью принялся за работу, изредка бросая
восхищенные взоры на закатное небо и вдыхая чистый марсианский воздух полной
грудью.
В течение следующих недель настроение маленького европейца совершило скачок
от уныния к покойному удовлетворению и даже к некоему варианту радости, доступной
обычному моравеку. Морские труды захватили его почти целиком, и даже непрерывные
беседы с другом не мешали одновременно штопать паруса, сращивать концы канатов,
драить палубу, вытягивать из глубин якорную цепь и стоять на вахте у руля. Фелюга
покрывала около сорока километров в день - на первый взгляд смехотворно мало, но это
если не учитывать капризные ветра, из-за которых судно в основном шло на веслах, да
еще и против течения, к тому же исключительно при свете солнца. Долина Маринера
протянулась на целых четыре тысячи километров (приблизительная ширина Соединенных
Штатов - земной страны времен Потерянной Эпохи, как любил напоминать Орфу), и
вскоре Манмут распрощался с надеждой достичь цели за сотню марсианских дней. А ведь
за границей моря путешественников ожидали тысяча восемьсот километров плато
Фарсида.
Впрочем, бывший капитан "Смуглой леди" не очень-то и спешил, наслаждаясь
незамысловатыми, однако подлинными радостями плавания под парусом. Морские
ароматы кружили голову, дневное солнце прогревало до самого сердца, ночная прохлада
давала приятный отдых, а безотлагательность отчаянной миссии исподволь растворялась в
утешительном круге привычных забот.
В конце шестой недели, когда Манмут преспокойно работал на передней мачте
фелюги (насколько он ведал, судно не имело названия, хотя, чтобы узнать наверняка,
пришлось бы убить очередную жертву), менее чем в километре от корабля вдруг
появилась колесница. МЗЧ занимались своими делами внизу; моравек был совсем один,
открыт и беззащитен, у него даже не оставалось времени спуститься на палубу и
спрятаться.
Летучая машина стремительно промчалась прямо над фелюгой - так низко, что
европеец успел заметить: кони поддельные, голографические. Виртуальные поводья
держал в руках высокий, царственного вида мужчина в темной тунике. Его гладкая кожа
источала золотистое сияние, длинные белые локоны струились по плечам, вся фигура
дышала необыкновенной красотой. Орлиные глаза смотрели только вперед, не снисходя
до того, что творится на земле или на море.
Манмут не упустил возможности поближе "познакомиться" с колесницей и ее
седоком - разумеется, не напрямую, а при помощи разных визуальных фильтров и
чувствительных датчиков; полученные сведения он тут же переправлял другу-ионийцу, на
случай, если неприятель все-таки опустит взгляд и надумает покарать дерзкого моравека
ослепительной молнией. Скакуны, вожжи и колеса оказались чистой воды голограммами,
зато сама повозка была еще как реальна. Выполненная из драгоценного сплава золота с
титаном, она излучала энергию по всему электромагнитному спектру. А самое страшное
- оставляла позади широкий "хвост" четырехмерных квантовых потоков. Маленький
исследователь отчетливо увидел в инфракрасных лучах мощный силовой щит,
прикрывающий колесницу от встречного ветра, и огромный защитный пузырь вокруг нее.
По расчетам Орфу, такое поле легко спасло бы седока от чего угодно, кроме, пожалуй,
хорошенького ядерного взрыва. Европеец тут же порадовался, что не догадался бросить в
небесную машину камнем, которого очень кстати не оказалось под рукой.
- Как оно летает? - спросил краб, когда колесница растаяла на горизонте. - На
всей планете не найти столько электромагнитной энергии, чтобы поднять такую
штуку в воздух.
- Может, квантовые потоки? - отозвался Манмут, качаясь на сильном ветру
вместе с мачтой; фелюгу носило из стороны в сторону, за бортом кипели белые барашки.
Иониец издал неприличный звук.
- Управляемое квантовое искривление разрывает время и пространство, а также
людей и целые планеты - это я понимаю. При чем здесь колесницы?
Капитан в отставке пожал плечами, забыв, что укрытый под брезентом приятель все
равно не способен его увидеть.
- Пропеллеров я не заметил. Сейчас ты получишь остальные данные. Однако, ейбогу,
драндулет выглядел так, будто его несла самая настоящая волна квантового
искривления.
- Вот чудно, - хмыкнул Орфу. - И потом, даже тысяча заоблачных повозок не
объясняет нам всей активности, зафиксированной в отчетах Ри По.
- Это точно. Ладно, будем рады и тому, что божок нас не вычислил.
Собеседники помолчали. Встречные волны с шумом били о нос фелюги, громко
хлопали на ветру паруса, гудели натянутые канаты. Манмут упивался этими звуками, ему
нравилось резко раскачиваться и подпрыгивать вместе с легким суденышком, вцепившись
руками в мачту и снасти.
- Или же вызвал подкрепление с Олимпа, - предположил краб.
Зрячий моравек ответил радиостатическим подобием тяжкого вздоха.
- А ты у нас, как всегда, полон веры в лучшее.
- Точнее, в жизненную правду, - насмешливо парировал иониец, но тут же
посерьезнел: - А ведь знаешь, дружище, скоро нам опять придется говорить с
маленькими зелеными человечками. Слишком уж много вопросов накопилось.
- Знаю.
Европейцу сделалось так дурно, как бывает при самой ужасной морской болезни.
- И еще, - продолжал товарищ. - Возможно, обстоятельства потребуют
надуть и запустить шар немного раньше, чем намечалось.
Перед этим отставной капитан потратил несколько дней на то, чтобы сколотить
более просторную гондолу из остатков прежней корзины и обшивных досок, оторванных
от не самой необходимой переборки судна. МЗЧ не проявили ни малейшего беспокойства
по этому поводу.
- Думаю, лучше пока не спешить, - возразил Манмут. - Если бы знать заранее,
какие вскоре задуют ветра! А попадешь в мощный поток - не поможет и реактивная
тяга. Не стоит рисковать шаром, особенно в такой дали от Олимпа.
- Согласен, - проговорил гигантский краб после паузы. - А вот потолковать с
командой уже пора. У меня появилась новая теория. Кажется, они вовсе и не пользуются
телепатией для общения.
- Разве? - озадачился европеец. - А чем еще? Ушей и ртов у них нет, а мои
датчики не чувствуют никаких волн, которые несли бы информацию.
- Что, если она содержится прямо в их телах? В виде маленьких частичек, этаких
нанопакетов с закодированными данными? Вот почему МЗЧ настаивают, чтобы ты
сжимал некий орган - пункт центрального телеграфа - живой рукой, а не общим
манипулятором. При взаимопроникновении молекулярные машинки проникают
непосредственно в твою кровь и направляются в органический мозг, где такие же
нанобайты помогают расшифровать полученные сведения.
- А как они говорят между собой? - с сомнением спросил Манмут. Теория о
чтении мыслей привлекала его больше.
- Точно так же, - пояснил Орфу. - Прикосновения. Видимо, у них
полупроницаемая кожа и обмен информацией происходит при каждом физическом
контакте.
- Даже не знаю, - усомнился бывший капитан. - Помнишь, когда эти матросы
причалили к берегу, им уже было известно, кто мы и куда едем? Сухопутные МЗЧ
умудрились передать новости по морю?
- Мне тоже так померещилось. Однако раз уж наука людей и моравеков до сих пор
не докопалась до основ телепатии, согласно бритве Оккама я бы допустил, что морячки
"услышали" о пришельцах опять же благодаря прикосновениям - или к нам, или к
собратьям, обитающим на берегу.
- Значит, нанопакеты закодированных данных? - Маленький европеец не
потрудился скрыть от приятеля скептицизм. - Вот только если я захочу побеседовать,
одно из этих созданий в любом случае умрет.
- К несчастью, - подтвердил иониец, уже не вспоминая своих прежних доводов,
будто бы МЗЧ - не более личности, чем клетки человеческой кожи.
Безъязыкие существа с проворством акробатов суетились на палубе; пробегая мимо,
человечки дружелюбно кивали Манмуту зелеными головками.
- Спросить, конечно же, надо, - произнес он, - но давай отложим хотя бы до
завтра. Южный горизонт заволокла громадная красно-бурая туча, и все готовятся к
буре. Лишних рук сейчас нет.
27
ДОЛИНЫ ИЛИОНА
А троянцы по-прежнему истребляют греков. Студенты из моей прошлой жизни
непременно сказали бы, что они "производят зачистку". В самом конце двадцатого -
начале двадцать первого столетия бытовал такой расхожий оборот, пущенный в обиход
безграмотными журналистами и на деле означавший полное уничтожение врага. Однако
"зачистить" можно пятно на рукаве, и этот процесс никак не приводит к разрушительным
последствиям, верно?
Так вот, троянцы истребляют греков.
Объявив бессмертным ультиматум, Зевс на золотой колеснице квитируется с
Олимпа на вершину Иды - высочайшей горы, откуда божественному зрению
открывается отличный вид на Илион - и, заняв место на блистающем престоле
чудовищных размеров, устремляет взор далеко вниз, на крепкие стены города, на сотни
ахейских кораблей, что качаются на якоре у берега. Прочие боги слишком запуганы,
чтобы вмешиваться, и Громовержец в гордом одиночестве извлекает наружу золотые весы
Смерти. На правой чаше лежит гирька, отлитая в форме троянского конника, на левой -
фигурка аргивского лучника в бронзовых латах.
Кронид поднимает священные весы, перехватив коромысло посередине, и
наблюдает. Роковая чаша ахейцев предательски склоняется, в то время как судьба Трои
резко взмывает кверху. Владыка ухмыляется. Я подобрался достаточно близко, чтобы без
труда заметить: старый хрыч прижал левую гирьку могучим пальцем.
Троянцы вырываются из городских врат и налетают на врага, точно стая
потревоженных шершней. Тяжелые, сизые тучи, неистово клокочущие темной силой, то и
дело разражаются молниями небесного гнева. Причем лупят они исключительно по ратям
аргивян и длинноволосых ахейцев. Ясно видя знаки божественного неудовольствия, греки
все же бросаются на поле битвы, - а что еще им остается? Долину наполняет грохот
сшибающихся щитов, скрежет пик, шум колесниц, конское ржание, победные крики и
предсмертные стоны.
Ахейцам не везет с самого начала. Молнии поджаривают воинов, точно закованных
в броню цыплят. Гектор устремляется вперед подобно урагану; где тот великодушный
человек, восхитивший меня в трогательной сцене прощания с женой и сыном? Его место
занял помешанный убийца, который косит живых людей, словно траву на лугу, жуткими
воплями призывая товарищей проливать все больше, и больше, и больше крови. Те и не
думают отставать. Троянцы и их союзники все, как один, с громким кличем
обрушиваются на неприятеля, будто неистовый цунами из бронзы и кожи.
Парис, которого я еще вчера не воспринял всерьез и которому без колебаний
наставил рога прошлой ночью, скачет рядом с братом, напоминая одержимую демонами
машину для бойни. Его специальность - искусный лучник, и нынче ни одна из длинных
стрел не пролетает мимо цели. Каждый выстрел - прямо в яблочко. Острые наконечники
со свистом впиваются в глотки, сердца, глаза и гениталии; ахейцы с аргивянами валятся
на поле будто подкошенные.
Гектор следит за врагом и стремительно подавляет любой очаг греческого
сопротивления; упиваясь битвой, он перерубает шеи, точно стебли ромашек, не ведая
милости и не слыша мольбы о пощаде. Как только ахейцам удается сплотить ряды,
голубоватая вспышка молнии низвергается с неба, разрываясь как космическая граната, и
крики умирающих тонут в раскатах грома.
Великий царь Агамемнон с отважным Идоменеем прорубают себе путь к
отступлению. Оба Аякса, прошедшие тысячу сражений, теряют присутствие духа и бегут
с поля. Одиссей, прозванный "многотерпеливым", не может более терпеть и опрометью
бросается к своим полым кораблям - видимо, надеется обрести там былое мужество.
Удирает он даже слишком быстро для такого коротконожки. Единственный, кто не
поворачивает обратно, - почтенный Нестор, да и тот задержался не по доброй воле:
супруг Елены вонзил крылатую стрелу в череп его скакуна. Бедное животное бешено
закружилось, вгоняя в панику остальных. Пилосец кидается к поверженному коню,
очевидно собираясь отсечь упряжь и покинуть битву вслед за остальными. Но Гектор
гонит колесницу вперед, и герои вокруг падают наземь, сраженные стрелами Париса, кто
в грудь, кто в открытую шею. Лошади Нестора сами находят дорогу назад, умчавшись
проворнее самих людей. Седовласый муж остается один среди врагов в ожидании
свирепого Приамида.
Мимо, не удостоив старого друга даже взглядом, быстрее ветра проносится Одиссей.
- Куда спешишь ты, о сын Лаэрта, разумный тактик?.. - взывает сладкоголосый
вития, но колкая насмешка пропадает даром.
Многоумный Лаэртид скрывается в клубах пыли, даже не замедлив хода.
В этот миг Диомед (а я всегда подозревал, что этот парень сильнее боли, сильнее
смерти, сильнее самого страха боится получить прозвище труса) разворачивает повозку,
устремляется к беспомощному старцу и подхватывает его, словно груду мятой одежды.
Приняв у героя вожжи, Нестор направляет колесницу уже не прочь, а на воинствующего
Гектора. Диомед бросает тяжелое копье. Правда, вместо седока поражает возницу -
отважного Эниопея, сына почтенного Фебея. Тело убитого отлетает назад, к ногам
изумленных товарищей, испуганные кони взвиваются на дыбы. Что дальше?
Я где-то читал, что во многих битвах бывают такие мгновения, когда все висит на
тонком волоске. Пока Гектор пытается унять норовистых скакунов, греки, почуяв
перемену в настроении фортуны, с громкими воплями кидаются на замерших в
нерешительности троянцев и уверенно сминают первые ряды. На какое-то время им
удается перехватить инициативу, однако Зевс не дремлет. Сверхмощная молния с
грохотом вонзается в землю, из образовавшейся трещины вырывается столб огня и
серного дыма, несколько ахейских колесниц взрывается, расшвыривая вокруг
обожженные куски конской и человеческой плоти, паленые кожаные лоскуты и плевки
расплавленной бронзы. Теперь даже твердолобый Диомед соображает, что его поведение
не совсем угодно владыке Олимпа.
Нестор в панике пытается остановить лошадей, но те закусывают удила и выходят из
подчинения. Злополучная повозка на всем ходу продолжает трястись по камням - теперь
уже в полном одиночестве, так как прочие греки снова бежали поджав хвосты - и летит
навстречу тысячам разгневанных троянцев.
- Скорее, Диомед, бери поводья и разворачивай этих буйных скакунов! -
надрывается пилосец. - Сражаться дальше - верная смерть!
Тидид перехватывает вожжи, даже и не собираясь отступать.
- Пойми, старец, - хрипит он, - если скроюсь, Гектор меня засмеет! Начнет
бахвалиться перед своими: я, мол, обратил вспять самого Диомеда!
Услышав такое, Нестор обеими руками сдавливает мускулистую шею героя:
- Тебе что, шесть лет от роду, молокосос? А ну гони обратно к кораблям, или
Приамид подпояшется нашими кишками к ленчу!
Ну или что-то в этом роде. Не могу ручаться за подлинность последних слов: мой
остронаправленный микрофон немного барахлит, а сам я нахожусь в сотне ярдов от
колесницы - удираю вместе с ахейскими пехотинцами, то и дело оборачиваясь на героев
через плечо, в то время как пернатые стрелы Париса осыпают нас гибельным градом.
Тидид борется с собой секунды две или три, потом все же усмиряет скакунов и
направляет их к берегу, под защиту черных кораблей.
- Ха-ха! - восклицает Гектор, перекрывая гул побоища. Он уже нашел себе нового
возницу - миловидного Архептолема, Ифитова сына, и, обретя второе дыхание, нагоняет
неприятеля с видом человека, упивающегося работой. - Спасайся, Диомед, уноси ноги,
пока цел! Трусливый пес, презренная дева, воробьиное дерьмо!
Оскорбленный герой в гневе бросает взгляд назад, однако Нестор больше не
выпускает вожжей, да и кони, смекнув, где безопаснее, скачут диким галопом. Колесница
неудержимо катится прочь, и сыну Тидея остается единственная возможность ответить на
вызов Гектора - спрыгнуть на землю и противостать вражеской армии в одиночку.
Подумав, он отказывается от этой затеи.
"Если хочешь изменить наши судьбы, найди чувствительную точку", - сказала
Елена.
В то утро она снова и снова выпытывала у меня содержание "Илиады" (хотя и попрежнему
называла это моим даром предвидения), заставляя искать пресловутый
поворотный момент. Так сказать, ось в колесе фортуны. Я, как умел, юлил и
выкручивался. Потом мы занялись любовью в третий раз и вовсе отвлеклись от темы. Но в
эти долгие, безумные часы ее вопрос не выходил у меня из головы.
"Если хочешь изменить наши судьбы, найди слабое место".
Готов поспорить на собственную ученую степень, я знаю, где это. Близится
поворотная точка десятилетней войны - посольство к Ахиллесу.
До сих пор события худо-бедно разворачивались по сценарию Гомера, и даже
Афродиту с Аресом вовремя удалили по состоянию здоровья на скамью запасных. Зевс,
преступив собственный закон, активно вмешивается в побоище, подыгрывает троянцам.
Мне совершенно не хочется квитироваться на Олимп, хотя уверен, что и там все
происходит, как в поэме: царица Гера, испугавшись за своих побитых аргивян, умоляет
Посейдона прийти им на выручку, а божество, "колеблющее землю", в ужасе перед
яростью владыки отказывается ее слушать... Позже, когда греков разобьют в пух и прах,
Афина не вытерпит и, "скинувши тонкий, пышноузорный покров, облачится в броню
громоносного Зевса" (ладно, согласен: ради этого зрелища, пожалуй, стоило бы
квитироваться на Олимп), и только посланница Молниелюбца златокрылая Ирида
удержит ее от побоища, передав лаконичное обращение Кронида светлоокой дочери: мол,
"попробуйте, приблизьтесь вместе с Герой к полю битвы на выстрел, и я переломаю ноги
лихим скакунам, скину во прах вас, богинь, сокрушу колесницу и так искалечу громом
обеих, что и в десять круговратных лет синим червям не заштопать глубокие язвы!".
Афина предпочтет остаться. А греки спустя пару часов после удачного
контрнаступления понесут еще большие потери и будут отброшены за собственные
укрепления. Даже за рвом, прорытым годы назад, и острым частоколом ахейцев обуяет
страх, и они проголосуют за скорейшее отплытие домой.
Чтобы утихомирить народ, Агамемнон устроит для командного состава грандиозную
попойку. (Самое время, если учесть, что троянцы готовятся нанести последний удар, то
бишь покончить с осадой, спалив крутобокие суда противника.) На этой пирушке Нестор
и провозгласит, что последнее упование данайцев - смягчить сердце быстроногого
Ахиллеса.
Агамемнон согласится выплатить обиженному несметный, более чем царский
выкуп: семь новых треножников, десять талантов золота, двадцать блестящих котлов,
дюжину победоносных коней, "стяжавших награды на гонках", семь красавиц с острова
Лесбос, "знающих дело свое безупречно", и не помню, что еще, - кажется, уютное
гнездышко на ветвях своего родословного древа. Но главная часть добычи - безусловно,
сама Брисеида, из-за которой и разгорелся весь сыр-бор. Словно желая перевязать щедрый
дар еще и розовой ленточкой, Атрид побожится, будто бы даже не всходил с девушкою на
ложе. В конце концов царь поклянется бросить к ногам Пелида семь греческих городов:
Кардамилу, Энопу, Гиру, Анфею, Феру, Эпею и Педас. Само собой разумеется,
процветающие цитадели принадлежат не Агамемнону, а его ближайшим соседям - помоему,
на это державный хитрец и рассчитывает.
Единствен
...Закладка в соц.сетях
