Жанр: Научная фантастика
Илион
...ное, чего "повелитель мужей" не предложит никогда, - это слов
извинения. Сын Атрея все еще слишком горд, чтобы склонить перед кем-либо
царственную выю.
- Должен он мне уступить! - заорет Агамемнон, брызжа слюной на Нестора,
Одиссея, Диомеда и прочих героев. - Я и властью, и годов старшинством перед ним
справедливо горжусь! И вообще заявляю, что стою много выше его!
Лаэртид с товарищами сразу же воспрянут духом. Царская спесь их мало тронет: это
ничего, можно ведь передать Ахиллесу лестные дары и весточку о Брисеиде, "позабыв"
упомянуть ту часть, где Атрид загибает про власть, старшинство и высокую стоимость.
Хотя бы лучик надежды в бездне отчаяния.
И вот тут начинаются сложности. Это я насчет "слабого звена" в цепи событий.
Видите ли, как схолиаст с многолетним стажем, я не сомневаюсь, что посольство к
Ахиллесу и есть тот самый стержень "Илиады". Ведь именно ответ Пелида определит
дальнейший ход трагедии: убийство Патрокла, неминуемую гибель самого
прославленного ахейца, наконец, падение Трои.
Здесь-то и закавыка. Вещий слепец (а он очень точен при выборе слов; возможно,
это самый дотошный рассказчик в истории) уверяет нас, будто бы Нестор назовет пять
имен, предложив отправить Феникса, Большого Аякса, Одиссея, Одия и Эврибата. С
последней парой все ясно: они просто глашатаи, которые нужны лишь для протокола и не
примут в уговорах ни малейшего участия.
Исследователей веками смущало другое: при чем тут Феникс? Седой мирмидонец
был Ахиллесу наставником и вассалом Пелея, но никак не военачальником, достойным
приглашения на совет и тем более способным убеждать собственного хозяина. И потом:
когда послы бредут "по песку неумолчно шумящего моря" в ставку Эакида (еще одно из
имен Ахилла - внука Эака), Гомер почему-то говорит о них в двойственном числе,
которое употреблялось в греческом языке только по отношению к двум лицам или
предметам - видимо, речь об Аяксе и Одиссее. Значит, к Пелиду отправляется пара?
А где же, позвольте спросить, обретается Феникс? Уже поджидает товарищей в
ставке? Маловероятно.
Десятки схолиастов, живших в одно время со мной и задолго до того, в один голос
утверждали, что старик был искусственно, причем довольно грубо, "вставлен" в поэму
столетия спустя. Их теория, конечно, объясняет, откуда взялась двойственная форма, но
совершенно упускает из виду то, что из всей троицы Ахиллов наставник "выдал"
наиболее длинную и сложную по построению речь, буквально пропитанную гением
самого Гомера.
Такое впечатление, будто слепец и сам колебался, сколько же послов ходило к
пресветлому Пелиду и какую роль уговоры Феникса сыграли в беседе, оказавшей
безмерное влияние на участь каждого из героев.
У меня всего пара часов на раздумья.
"Хочешь изменить наши судьбы - найди точку отсчета".
Но это еще впереди, а пока что солнце едва перевалило за полуденный зенит.
Троянцы остановились подле ахейских укреплений; греки суетятся за каменным валом и
частоколом, как обеспокоенные муравьи. Не выходя из образа потного греческого
лучника, я подбираюсь поближе к Агамемнону, послушать, как он будет костерить
верных воинов и взывать к Зевсу о помощи в самый черный час.
- Позор на ваши головы! - ревет повелитель. Из огромной толпы грязных,
измученных воинов его слышит самое большее одна сотая часть: античная акустика
оставляет желать лучшего. Все же царь полагается на свою луженую глотку и на то, что
передние ряды слово в слово передадут брань дальше.
- Срам, аргивяне! Разоделись, как лучшие воины, а сами? Забыли свое бахвальство
спалить Илион дотла - там, на пирах, поедая, понимаешь, несчетных рогатых волов и
упиваясь вином из кубков, налитых через край! А кто все это оплатил и привез сюда, я вас
спрашиваю? Посмотрите на себя, ощипанные вороны! Мы, говорили, готовы идти каждый
против сотни, против двух сотен! И вот не справитесь с одним смертным! Да Гектор в
любую минуту явится в лагерь с ордами поджигателей - и плакали наши корабли,
купленные за мой счет! Удирайте домой, к милым женам и детишкам, о хвастливая
армия... героев!
Атрид плюется и возносит руки к небесам, обращаясь на юго-восток, в направлении
горы Ида, откуда во время побоища являлись ужасные громы и молнии:
- Владыка Зевс, и ты можешь вот так постыдно отбирать мою славу? Чем я тебя
прогневал? Ни разу - ни единого раза, клянусь! - не миновал я с пустыми руками
твоего алтаря, который даже в плавании сопровождал нас на быстром судне! Нет, я всегда
останавливался, чтобы сжечь телячий тук и бедра в твою честь, Олимпиец! И ведь как
проста была наша молитва: сровнять Илион с землею, поубивать всех героев, обесчестить
их жен, набрать рабов... Что тут сложного, а?.. Исполни же теперь мою молитву, отец
бессмертных: позволь нам самим уплыть живыми и невредимыми - хоть это-то можно?!
Не дай сынам Приама побить ахейскую рать, будто мула, взятого взаймы у соседа!
М-да, сегодня Агамемнон не блещет красноречием. Слыхали мы речи и покруче.
Если честно, по сравнению с последней любая его прошлая речь кажется шедевром
ораторского искусства. Неудивительно, что Гомер решил слегка подправить этот дикий
образчик... Впрочем, чудо все-таки свершается - по крайней мере в глазах ахейцев.
Невесть откуда прилетает преогромный орел и тащит в когтях молодого оленя.
Пятидесятитысячная толпа греков, которая только что в беспорядке ломилась под
защиту черных кораблей и затормозила всего на пару минут, чтобы выслушать
державного Атрида, теперь буквально примерзает к берегу, изумленно тыча пальцами на
юг.
Хищная птица взмывает под облака, описывает круг, плавно снижается - и вдруг
роняет еще теплую, бьющуюся в конвульсиях жертву точнехонько на песчаный холм, к
подножию алтаря, посвященного Громовержцу, который захватчики воздвигли сразу
после высадки.
Знамение срабатывает. Секунд пятнадцать потрясенные ратники безмолвствуют,
после чего оглашают берег торжествующим воплем. Некогда перепуганные до смерти, а
теперь бесстрашные воины, вдохновленные очевидным знаком небесного благоволения,
очертя голову кидаются строиться в боевом порядке; коней опять впрягают в колесницы, а
те выкатывают наружу по земляным перешейкам через глубокий ров. Сражение
возобновляется.
И наступает звездный час лучника.
Разумеется, контратаку возглавляет отважный Диомед, не отстают от героя и братья
Атриды, Агамемнон с Менелаем, а также Большой и Малый Аяксы. И хотя каждый из
храбрецов внесет собственный вклад в кровопролитие, вдоволь побросает копья и
побряцает коротким мечом, основная битва сосредоточится вокруг ахейского стрелка по
имени Тевкр.
Побочный сын Теламона всегда слыл искусным лучником, за прошедшие годы он
поразил на моих глазах дюжины троянцев, но нынче парень действительно добивается
всеобщего внимания. Вдвоем со сводным братом, Большим Аяксом, они исполняют некое
подобие ритуального танца. Тевкр укрывается за щитом товарища - исполинским,
четвероугольным (военные историки внушали нам, что ко времени Троянской осады
подобные еще не вошли в употребление), и когда законный потомок Теламона отводит
щит в сторону, воин выпрямляется и пускает пернатую стрелу; похоже, сегодня он в
ударе.
Первым падает Орсилох, бронзовый наконечник вонзается ему в сердце. Следом
отправляется в мрачный дом Аида Офелест: у него пробит правый глаз. Еще два метких,
молниеносных выстрела - и на залитую кровью землю почти одновременно валятся
Детор и Хромий. Всякий раз, когда Тевкр появляется из безопасного укрытия, троянцы
поднимают отчаянную стрельбу, однако Большой Аякс успевает спрятать товарища за
своим верным щитом, способным отбить любую пику.
Напор илионцев затихает. Лучник снова показывается, свистит тетива, и стрела
избирает Ликофонта. Солдаты бросаются на помощь раненому военачальнику, и все же
Тевкр всаживает в него еще одну стрелу - прямо в печень.
Гамопаон, Полиемонов сын, становится следующей жертвой. Из горла бедняги
хлещет багровый фонтан в пять футов высотой. Воин пытается встать - и понимает, что
накрепко пригвожден к земле. Тело героя содрогается все слабее и менее чем за минуту
истекает кровью. Ахейцы ликуют. Я знаю... точнее, знал Гамопаона. Частенько встречал
его в нашей с Найтенгельзером излюбленной забегаловке, нередко мы болтали о том о
сем. Однажды троянец поведал мне о своем отце, который в мирное время водил дружбу с
самим Одиссеем. Как-то раз, охотясь с приятелем-греком на Итаке, Полиемон прикончил
дикого кабана, разъяренного неудачным выстрелом Лаэртида и бросившегося на
обидчика; дикий зверь непременно умертвил бы бедолагу, если бы друг-троянец не
подоспел вовремя. Говорят, Одиссей до сих пор носит памятный шрам...
Аякс опускается на корточки, прикрывая себя и сводного брата щитом, по которому,
словно по крыше, барабанит ливень отравленной бронзы. Аякс поднимается, отодвигает
щит - и на расстоянии восьмидесяти ярдов пернатая стрела Тевкра втыкается в пах
могучему Меланиппу; когда воин падает ниц, острый наконечник выходит наружу через
анус. Ахейцы победно кричат.
Агамемнон стремительно подлетает к удалому лучнику на колеснице и начинает
сулить герою вторые после царских дары, дорогие треножники, табуны чистокровных
коней и прекрасных женщин, чуть ли не саму Андромаху - если, конечно, Афина и Зевс
даруют возможность разорить пышную Трою, прибавляет он.
Тевкра возмущают подобные речи.
- Ты что же, сын Атрея, думаешь, твоя болтовня про награды заставит меня
сражаться еще лучше? Да я и так бью без промаха: восемь стрел - восемь трупов.
- Прикончи Гектора! - взывает владыка.
- А я в кого целюсь?! - Лицо Теламонида багровеет. - Только в него и мечу с
самого начала. Все бесполезно!
Агамемнон умолкает.
Будто в ответ на вражеский вызов, Гектор гонит колесницу навстречу аргивянам,
пытаясь ободрить своих людей, потерявших присутствие духа из-за бойни, учиненной
Тевкром.
Теперь Аякс даже не утруждает себя, убирая щит: напарник внезапно выпрямляется
в полный рост и снова спускает тетиву. Стрела на какие-то сантиметры промахивается
мимо Приамида, но зато поражает великана Горгифиона, случайно оказавшегося за
повозкой брата. Ратник смотрит на оперение, торчащее из груди, с таким недоверием,
точно заподозрил злую шутку товарищей. Затем его голова начинает клониться, словно
под бременем вдруг потяжелевшего шлема, обессиленно валится на плечо, и Горгифион
падает замертво на залитый кровью песок.
- А, чтоб тебе! - восклицает Тевкр, пуская новую стрелу. Гектор находится к нему
ближе всех, как если бы сам подставлялся под удар.
И на сей раз блестящий наконечник минует цель, вонзившись прямиком в сердце
Архептолема, что правит колесницей Приамида. Кровь возничего горячей струей хлещет
на спины скакунов. Молодой парень вылетает из повозки и зарывается спиною в прах,
разметав длинные волосы. Тут даже привыкшие к жестоким сечам кони взвиваются на
дыбы и бешено несут вперед.
- Кебрион! - ревет Гектор, перехватив поводья.
Очередной побочный сын гуляки-Приама с готовностью запрыгивает на повозку, в
то время как Гектор, наоборот, соскакивает наземь. Вне себя от ярости и скорби по
верному Архептолему, герой выбегает на нейтральную полосу - отличная мишень для
греческих луков - и хватает самый острый, самый увесистый камень, какой только
способен удержать.
И куда подевалось военное благородство, которым он славился все эти годы?
Позабыв все, чему его учили с пеленок, военачальник превращается в первобытного
дикаря. Приамид заносит левый кулак за спину - в этот миг он похож, хоть режьте, на
Сэнди Кауфакса перед подачей. Кстати, я и не замечал до сих пор: а ведь Гектор
одинаково свободно владеет обеими руками.
На радостях Тевкр вытягивает из колчана новую стрелу в твердой уверенности, что
не единожды успеет поразить Приамова сына прямо в сердце, пока тот замахнется.
Только он ошибается. Гектор кидает мощно, быстро, ровно и без промаха.
Камень поражает лучника в ключицу возле глотки как раз в то мгновение, когда
герой хочет выстрелить. Заостренный конец рассекает жилы, дробит кость, и рука Тевкра
виснет в онемении. Печально звенит тетива; стрела вонзается в землю между сандалиями
Теламонида.
Гектор устремляется вперед, расшвыривая греков словно котят. Троянцы отчаянно
палят по распластавшемуся телу, но верный Аякс не покидает друга, бережно прикрывая
Тевкра стеной огромного щита, пока остальные ахейцы отбивают натиск вражеской
пехоты. На его зычный зов - а точнее, рев - прибегают Мекистей и Аластор, чтобы
оттащить стенающего, наполовину потерявшего сознание Теламонида за глубокие окопы,
под сень полых судов, где сейчас относительно безопасно.
На этом пятнадцать минут славы Тевкра истекают.
Положение ахейцев ухудшается на глазах. Гектор соображает, что выжил только
чудом, которое принимает за очередной знак Зевсова благоволения, и бросается вместе с
товарищами в новые и новые атаки на удрученных, отступающих греков.
Агамемнон, Менелай и прочие военачальники, лишь несколько часов назад
рвавшиеся в бой, похожи на побитых собак. Аргивяне спешно и беспорядочно бегут, они
даже не пытаются удержать собственные укрепления. Тут бы и заполыхать черным судам,
если бы не закат солнца и внезапное наступление тьмы.
Растерянные ахейцы мечутся по берегу, кто-то уже ладит корабли к отплытию, ктото
потрясение сидит на песке, потерянно глядя перед собой. А Гектор играет в Генриха V:
без устали носится подле троянских фаланг, громогласно раздавая приказы: призывает
воинов продолжать кровопролитие, посылает в город за упитанными волами для
жертвоприношений и обильного пира, за бочками сладкого вина и подводами
свежевыпеченного хлеба (изголодавшиеся троянцы набрасываются на них, будто на
самого Агамемнона), велит разложить сотни смотровых костров вдоль частокола и
заградительного рва, дабы ни один из ахейцев не проскользнул в Илион в отсутствие
защитников; перепуганным грекам так и так не удастся сомкнуть глаза этой ночью.
Надев Шлем Аида, невидимо брожу по стану троянцев.
- Завтра я прирежу бешеного пса Диомеда! - горланит Гектор, и товарищи
довольно хохочут. - Распотрошу, как рыбу, пусть потрепыхается на глазах своих солдат,
если не уберется сегодня же ночью! Я раздроблю ему спину этим вот копьем, а потом
повешу голову бахвала над Скейскими вратами!
Троянцы торжествуют. Костры посылают снопы искр к низким черным тучам,
сквозь которые почти не пробивается звездный свет. Скрытый от людей и богов, я
пересекаю заградительный ров, пробираюсь за острый частокол и оказываюсь в лагере
сокрушенных греков.
Близится час истины. Агамемнон уже созвал военачальников на совет и теперь
обсуждает с ними, как поступить: немедля поднять паруса или попытаться уломать
ожесточенного Ахиллеса?
Приняв облик старика Феникса, верного мирмидонского друга и наставника Пелида,
шагаю по остывающему песку на совещание. Жребий брошен, отступать поздно.
"Хочешь изменить наши судьбы - найди точку отсчета".
28
СРЕДИЗЕМНЫЙ БАССЕЙН
Соньер летел чуть ниже края Атлантической Бреши, каждые несколько миль ныряя
или подпрыгивая, когда на пути встречались полупрозрачные зеленые "трубы",
соединяющие половинки океана.
Даэман лежал ничком по левую руку от Сейви, угрюмый Харман - по правую.
Прочие ниши пустовали. Собиратель бабочек вспоминал волнующие события прошедших
суток.
Ада рассорилась со своим ухажером: ее кузен сразу смекнул это, как только парочка
вернулась из чащи. Девушка глядела холодно, однако внутри вся кипела. Ее
девяностодевятилетний спутник казался крайне смущенным. Молодой коллекционер так и
не понял, какая кошка между ними пробежала. Впрочем, после многочасового перелета и
необъяснимых событий в Ардис-холле размолвка Хармана с Адой перестала занимать
думы Даэмана.
Странно было смотреть на особняк и прилегающие угодья с высоты, хотя вроде бы
холмы, река, луга и лес находились там же, где и в прошлый раз, во время того дурацкого
"литья", затеянного Ханной. При воспоминании о случившемся тогда сердце Даэмана
забилось где-то в горле.
- Если не ошибаюсь, под конец Потерянной Эпохи эта земля носила название
Огайо, - сказала Вечная Жидовка, выписывая маленький круг перед посадкой.
- А я думал, Северная Америка, - вставил Харман.
- И это тоже. Тогда каждое место имело множество имен.
Диск приземлился в четверти мили от Ардис-холла, на северном пастбище за рощей.
Даэмана с прежней силой тянуло в туалет, но, черт возьми, не тащиться же в такую даль,
когда вокруг рыщут динозавры!
- Да не бойся ты, - грубовато бросила Ада, заметив, что единственный
оставшийся пассажир не торопится слезать с диска. - Войниксы патрулируют вокруг
особняка в радиусе двух-трех миль.
- Да? - прищурился полноватый кузен. - А как далеко Ханна устраивала свой
пикник с горячим металлом?
- За три с половиной мили, - отозвалась та, услышав вопрос.
- Точно не пойдешь в дом? - обратилась Ада к Сейви.
- Не могу, - отвечала старуха и протянула хозяйке Ардис-холла руку, которую
девушка, помедлив секунду, взяла. Собиратель бабочек впервые увидел, как женщины
пожимают друг другу руки. - Я подожду Хармана с Даэманом здесь.
Ада перевела взор на девяностодевятилетнего:
- А ты-то заскочишь на минутку?
- Разве что попрощаться...
- Может, пойдем уже? - заныл коллекционер, не заботясь о том, как визгливо
звучит его голос. В самом деле, сколько еще терпеть?!
Все, кроме Сейви, побрели сквозь высокую, по пояс, траву пастбища к далекому
дому. На пути попадались редкие коровы; Даэман обходил их чуть не за полмили - ну
недолюбливал он с некоторых пор крупных животных! Но вот впереди из-за деревьев
появился первый войникс.
- Наконец-то, - проворчал собиратель бабочек. - А то ходим пешком, словно
какие-нибудь... Эй, ты! - окликнул он создание из железа и кожи. - Давай-ка
возвращайся в поместье и пригони для нас пару широких одноколок.
Невероятно, однако войникс не обратил на приказ ни малейшего внимания,
продолжая надвигаться на людей - верней, на Одиссея. При виде безглазого существа
бородач с силой оттолкнул в сторону Ханну.
- Это нелепо, - возмутилась Ада, впрочем, ее тону явно недоставало
убежденности. - Они еще ни разу...
Когда войникс приблизился к сыну Лаэрта на расстояние пяти футов, грек выхватил
из-за пояса меч, нажал большим пальцем потайную кнопку и замахнулся гудящим
клинком. Лезвие рассекло якобы непробиваемый панцирь наискосок. На краткое
мгновение тварь замерла, очевидно, потрясенная неслыханной выходкой Одиссея не
меньше, чем его спутники. Затем верхняя половина стального туловища соскользнула,
покачнулась и рухнула наземь, бессмысленно дергая конечностями; нижняя, с ногами,
постояла еще пару секунд и тоже повалилась в траву.
С минуту все молчали; один лишь ветер посвистывал над полем. Повсюду синели
брызги какой-то странной жидкости, густой, точно кровь.
- Ты что вытворяешь? - воскликнул, опомнившись, Харман.
Бородач вытер меч о траву и показал на правую руку существа:
- Он обнажил свои лезвия для убийства.
И вправду, собравшись вокруг затихшего войникса, все четверо увидели на месте
подушечек-манипуляторов торчащие наружу клинки, способные изрубить аллозавра и
любую другую опасную для людей тварь.
- Не понимаю, - пролепетала Ада.
- Он ошибся. - Ханна отступила от сына Лаэрта еще дальше. - Решил, что ты
несешь нам угрозу.
- Нет, - проронил Одиссей и толкнул короткий меч обратно в ножны.
Даэман в завороженном испуге уставился на покалеченное тело; он ожидал увидеть
сложный механизм - шестеренки, пружины и все в таком роде, но вместо них обнаружил
мягкие белые органы, сеть голубых трубочек, гроздья каких-то розовых виноградин...
Кишечник молодого мужчины едва не опорожнился сам по себе.
- Идем же, - бросил собиратель бабочек и быстро пошагал в сторону Ардисхолла;
уважительно посмотрев вослед коллекционеру, товарищи двинулись за ним.
Уже после того, как Даэман побывал в уборной, принял освежающий душ, побрился,
переменил одежду и наведался на кухню в поисках чего-нибудь съестного, ему пришла в
голову простая мысль: с какой стати лететь дальше с этим неприятным Харманом и
помешанной старухой?
Несмотря на отсутствие юной хозяйки - а может быть, именно благодаря ему, -
особняк переполняли толпы гостей, слетевшихся на пирушку. Сервиторы усердно
потчевали всех яствами и поили вином - в общем, поддерживали праздничное
настроение. На просторной покатой лужайке молодежь играла в мяч; посреди веселой
стайки Даэман заметил несколько молоденьких красавиц, знакомых ему по прошлой,
беззаботной жизни до Хармана и прочих безумных приключений. Вечер выдался
чудесный. На траве лежали долгие тени, в воздухе серебристыми колокольчиками звенел
радостный смех, и сервиторы хлопотали вокруг большого стола под старым каштаном,
расставляя благоухающие блюда.
А ведь и в самом деле, почему бы не остаться? Поужинать, сладко выспаться... Или
еще лучше - заказать одноколку, прокатиться до факс-портала и провести ночь дома, в
Парижском Кратере, в собственной постели, вкусив маминой стряпни. Целых два долгих
дня коллекционер не общался с матерью и теперь ужасно скучал по ней.
На подъездной дорожке недвижно стоял войникс, при взгляде на которого у Даэмана
кольнуло сердце. Все-таки в жестоком деянии Одиссея было нечто жуткое и
недозволенное. Зачем уничтожать войниксов? Это ведь то же самое, что спалить дрожки
или разгромить собственное жилище. Нет уж, пора избавиться от этих сумасшедших
друзей...
Дамский угодник вышел на дорогу и огляделся. Харман и Ада негромко, но
возбужденно спорили в сторонке. На лужайке Ханна представляла сына Лаэрта
любопытным гостям. Войниксы явно избегали приближаться к бородачу. Намеренно или
случайно? Даэман впервые задумался: а могут ли они общаться между собой? И каким
образом, если за всю жизнь он не слыхал от них ни звука?
Выбросив из головы навязчивые мысли, мужчина помахал молчаливому войниксу и
жестами потребовал себе одноколку. Юная хозяйка особняка закончила препираться с
девяностодевятилетним любовником, гордо повернулась и прошествовала в Ардис-холл.
Харман сердито потопал обратно, к ожидающему его соньеру. По пути мнимый старик
натолкнулся на собирателя бабочек и смерил Даэмана таким угрюмым взглядом, что тот
попятился.
- Ну как, ты с нами?
- Я? Э-э-э... нет, - выдавил молодой мужчина.
В этот миг к нему плавно подкатил одноколесный экипаж, поблескивая роскошной
гладкой обивкой и успокаивая слух вкрадчивым гудением гироскопов.
Харман развернулся и, не сказав ни слова, побрел через пастбище прочь.
Даэман забрался в повозку, удобно откинулся на сиденье:
- Факс-портал, и побыстрее.
Под колесом ритмично захрустела белая галька. Девушка на лужайке - Оэллея,
кажется, - прокричала что-то на прощание. Одноколка легко покатила вниз по склону
покатого холма.
- Стоп! - вырвалось вдруг у седока.
Войникс замер на месте, придерживая оглобли. Внутренний гироскоп тихонько
жужжал без остановки.
Даэман обернулся, однако Харман уже пропал из виду, затерявшись между деревьев.
Неизвестно почему любитель женских прелестей мучительно пытался сообразить, где
именно встречал эту самую Оэллею. На вечеринке в Беллинбаде позапрошлым летом?
Хотя, пожалуй, они познакомились пару месяцев назад: Четвертая Двадцатка Верны,
пирушка в Чоме... А то и в Парижском Кратере?
Кстати, спал он с ней или нет?
Память услужливо подсунула картинку обнаженного тела красавицы. Но для этого
не обязательно вступать в близость: некоторые гулянки проводились на краю бассейнов, а
в прошлом году последним писком стали живые картины... Много их было, этих девушек,
чересчур много.
Затем собиратель бабочек постарался припомнить Вторую Двадцатку Тоби, на
которой гостил всего лишь три дня назад, в Уланбате. В уме возник расплывчатый образ,
туманная мешанина из веселья, секса и выпивки. Оказывается, все вечеринки во всех без
исключения факс-узлах неотличимы друг от друга. А вот если подумать о Суходоле в
этой... как там ее?.. Антарктике... Об айсберге, о мосте Золотые Ворота над Мачу-Пикчу,
даже о дурацком пикнике среди мамонтовых деревьев... Перед глазами вставали
отчетливые, ясные, незабываемые картинки.
Даэман выбрался из экипажа и побрел обратно. "Глупо, глупо, глупо!" - твердил
он себе. На полпути к рощице мужчина сорвался на неуклюжий бег.
Задыхаясь, обливаясь потом, он достиг дальней стороны пастбища. Соньера уже не
было. У низенькой каменной ограды темнела примятая трава.
- Чтоб вам!
Даэман поднял глаза в опустевшее вечернее небо, где медленно крутились
неизменные кольца.
- Провались все пропадом.
Он тяжело опустился на заросшую мхом каменную ограду, повернувшись спиной к
заходящему солнцу. Глаза почему-то защипало.
Соньер вынырнул из-за деревьев на севере, спикировал вниз и завис в десятке футов
над землей.
- Я предчувствовала, что ты передумаешь, - подала голос Сейви. - Ну что,
прокатимся?
Молодой мужчина встал на ноги.
Диск летел на восток во мраке, внизу содрогались от вспышек спины грозовых туч,
облитые сиянием звезд и обоих колец. На ночь путешественники остановились на
побережье, в чудном домике, сооруженном прямо на дереве. Дом состоял из маленьких
сборных комнаток, платформ, винтовых лестниц. И хотя окрестности выглядели
необитаемыми, в жилище имелся даже водопровод и морозильные камеры с едой. Под
присмотром Вечной Жидовки мужчины разогрели макароны, говядину и рыбу; Даэман
понемногу свыкался с неслыханной идеей самостоятельного приготовления пищи в
отсутствие войниксов и сервиторов.
- И много у тебя в запасе таких же укромных местечек, Сейви? -
полюбопытствовал Харман.
- О да. Вне окрестностей ваших несчастных трехсот узлов Земля совершенно
пуста. Я имею в виду - безлюдна. Живи, где хочешь.
Путешественники сидели на "гостевой площадке", расположенной на средних
ветвях. Внизу расстилалась долина, усеянная ржавеющими останками древних машин. В
густой траве загорались и гасли светляки. Бледное сияние колец пронизывало пышную
крону дерева, окрашивало равнину в молочный оттенок. Стояла теплая звездная ночь, ибо
грозы, виденные товарищам
...Закладка в соц.сетях
