Жанр: Научная фантастика
Илион
...а. Будь ты хоть Афродитой, а все же лучше не сводить глаз с
ее рукавов. За такие вести можно в два счета получить кинжал в живот.
Профессор Хокенберри решительно склоняется над колыбелькой. Пальцы с
грязными ногтями почти касаются нежной розовой кожи - и внезапно отдергиваются
прочь.
Я не могу.
Не могу.
Как же так? Вся моя жизнь (и если бы только моя!) висит на волоске, а тут...
Едва передвигая ослабевшие ноги, выхожу из детской. Надеть, что ли, Шлем
Смерти? Да шут с ним, со Шлемом.
Ладонь нащупывает квит-медальон. Куда теперь-то? Как бы ни повел себя Ахиллес,
это уже не имеет значения. Ему не взять Олимпа в одиночку; грекам не одолеть богов без
помощи троянцев. Так что вся пьеса, разыгранная перед мужеубийцей, была пустым и
нелепым фарсом. На заре Гектор и его орды разобьют ахейцев наголову, пока Пелид будет
рвать на себе волосы и вопить от горя по усопшему другу. Чихать ему теперь на войну,
этому быстроногому. Кстати, если таинственный незнакомец-провожатый, обещанный
Афиной, так и не явится, парень и сам сообразит, что над ним мило подшутили. А потом
дщерь Зевса явится собственной персоной, поклянется в своей невиновности...
Представляете? "Илиада" еще может пойти по-старому!
Какая, в сущности, разница...
С дурацким наполеоновским планом покончено. С Томасом Хокенберри - тоже.
Пора говорить о нем в прошедшем времени.
Да, только где скоротать часы, пока Муза или подлатанная червями Афродита не
разыскали меня? Навестить Найтенгельзера? Интересно, как быстро бессмертные
разыщут мой квантовый "хвост", поняв, что я натворил... или пытался натворить?
Однако не хочу навлекать беду еще и на друга-схолиаста. Пусть тешит
доисторических девиц в Индиане тысяча двухсотого года до Рождества Христова. Может,
коллеге открыть университет и заняться преподаванием? Даром что большинство
историй, изображенных в мировой классике, еще не произошли... Ах, чтоб мне, совсем
забыл про Патрокла! У меня нет ни малейшего желания опять стрелять в него из тазера,
тащить в шатер к Ахиллесу, а потом, став Афиной на последних три минутки, подмигнуть
Пелиду: типа, "с первым апреля! Вот он, твой дружок, целый и невредимый. А ты что,
купился?".
Не-ет, пусть как-нибудь сами разбираются.
Может, сразу махнуть на Олимп? А что там? Хозяйка уже доведена до белого
каления... И Громовержец с его очами-радарами... И мокрая Афродита вылезает из бака...
Бр-р-р. Стало быть, на сегодня Олимп отпадает.
Остается единственное место. Вообразив его, я быстро поворачиваю диск медальона.
Пока не передумал.
Я так и не надел Шлема. Елена сразу видит меня в мягком мерцании свечей.
- Хок-эн-беа-уиии? - спрашивает она и приподнимается на подушках.
Молча смотрю на нее, стоя посреди просторной спальни. Почему я здесь? Вздумай
красавица позвать охрану или вытащить клинок, измученный незваный гость станет
легкой добычей. Рука не поднимется даже включить медальон. Я так изможден, что не
удивляюсь, почему это в половине пятого утра в покоях Парисовой супруги горят свечи.
Елена приближается ко мне, правда, без кинжала. О небо, я и забыл, как она
прекрасна. Нянька Скамандрия - просто неуклюжая толстуха в сравнении с этой
стройной, гибкой, нежной прелестницей, облаченной в полупрозрачные одежды.
- Хок-эн-беа-уиии? - сладко тянет она мое нестерпимое для античного слуха и губ
имя. Я готов разрыдаться: красавица - единственная в мире, кому оно известно. Не
считая Найтенгельзера, который, наверное, уже мертв. - Ты ранен, Хок-эн-беа-уиии?
- Ранен? - выдавливаю я. - Нет, не ранен.
Елена ведет меня в купальню, примыкающую к спальным чертогам. Здесь я впервые
увидел дочь Зевса. Вокруг по-прежнему пылают свечи, ванна наполнена водой, и я
замечаю собственное отражение. Колючие впалые щеки, красные глаза... Сколько же я не
спал? Теперь и не вспомнишь.
- Сядь, - говорит Елена.
Бессильно опускаюсь на мраморный край купальни.
- Зачем ты пришел, Хок-эн-беа-уиии?
- И-искал по-поворотную точку. - Слова путаются в разуме и на языке.
С грехом пополам излагаю все: игру-маскарад с Ахиллом, похищение Менетида,
дерзкий замысел возбудить героев на битву с богами, которая могла бы спасти... всех и
вся.
- Но Патрокл жив? - спрашивает красавица. Ее темные очи прожигают меня
насквозь.
- Разумеется. Я просто унес его... кое-куда.
- Ты можешь путешествовать, как боги, - полувопросительно кивает она.
- Да.
- А мальчик Гектора, Астианакс? Его ты не сумел унести?
Безмолвно качаю головой.
Дочь Леды погружается в раздумья. Прекрасные глаза чернеют. Разве может она
поверить моим объяснениям? Кто я для нее вообще? Зачем виновница троянской войны
подружилась со мной (хм, "подружилась"; чересчур мягкое слово для целой ночи страсти)
и как поступит дальше?
Словно отвечая на последний вопрос, хозяйка выходит из ванной комнаты с самым
мрачным выражением лица. Из коридора доносятся ее громкие кличи. Сейчас ворвутся
стражники. Притрагиваюсь к медальону.
Рука бессильно падает. Мне больше некуда идти.
В тазере еще остался заряд, однако я не берусь за оружие. Елена возвращается, с ней
еще несколько человек. Не охранников - служанок. Рабынь.
Минуту спустя мои грязные шмотки грудой свалены у стены, а девушки наполняют
ванну из высоких сосудов, над которыми струится пар. Позволяю снять с себя вибрас,
однако с медальоном расставаться не желаю, хоть и боюсь его намочить.
- Омойся, Хок-эн-беа-уиии. А потом, - в ее руках сверкает короткий клинок, - я
сама побрею тебя. Вот, выпей. Это поднимет твой дух и восстановит былую мощь.
Женщина Париса протягивает кубок с густым зельем.
- Что здесь?
- Любимый напиток Нестора, - смеется она. - Когда-то старик навещал моего
супруга, Менелая. Помогает при упадке сил.
Я принюхиваюсь, чувствуя себя подозрительным грубияном.
- Что тут намешано?
- Вино, тертый сыр и ячменная мука, - отзывается Елена и прижимает кубок к
пересохшим губам; ее белоснежные пальцы касаются моей пыльной, выдубленной на
солнце кожи. - И еще я добавила зеленого меда. Для сладости.
- Совсем как Цирцея, - глупо ухмыляюсь я.
- Как кто?
- Забудь. Это уже из "Одиссеи". Нешу... нешуще... несущественные пустяки.
Выпиваю залпом. Зелье ударяет по мозгам, словно копыто миссурийского мула. Я
лениво размышляю о том, водятся ли мулы в Миссури тысяча двухсотого года до нашей
эры.
Юные рабыни заставляют меня подняться, стягивают хитон и нижнее белье. Даже
смутиться сил нет. Я так устал, и еще этот напиток... голова гудит.
- Искупайся, Хок-эн-беа-уиии. - Красавица предлагает свою руку и сводит меня в
глубокую дымящуюся ванну.
Вода такая горячая, что я съеживаюсь, как дитя, и опускаюсь - медленно, боясь
обжечь мошонку, но все же схожу, не в силах противиться гравитации. Когда я наконец
откидываюсь на косую стену купальни, служанки намыливают мои щетинистые щеки и
шею. Елена подносит острое лезвие прямо к лицу. Ничего страшного. Я доверяю ей.
Пойло старого Нестора дает о себе знать. Тело наполняется такой силой, что... в
общем, если Елена предложит мне постель, непременно позову красавицу с собой. До
рассвета еще пара часов. Нам хватит. С этой мыслью я блаженно смыкаю веки. Совсем
ненадолго. Всего лишь на мгновение.
Когда я пробуждаюсь, яркие лучи солнца пробиваются через узкие окошки под
потолком. Уже утро? Я вымыт, выбрит и даже надушен. Почему-то лежу на холодном
каменном полу пустой комнаты, а не в знакомой постели на длинных ножках. Я обнажен.
Совершенно гол, даже квит-медальон куда-то исчез. Ощущения возвращаются медленно,
точно ленивая струйка воды еле каплет в дырявое ведро. Начинаю понимать, что связан
множеством ремней. Кожаные веревки тянутся от запястий, перекрученных над головой, к
железному кольцу в стене, а те, что намотаны на лодыжки раздвинутых ног, соединены с
кольцами в полу.
Подобная поза и положение сами по себе достаточно неприятны. Но что еще хуже, я
не один. Надо мной возвышается пять женщин. Они глядят сверху вниз. Без улыбок. Мои
руки безотчетно дергаются, пытаясь прикрыть гениталии. Ремни коротки, и ладони не
опускаются даже до плеч. Бечевки на лодыжках не дают сомкнуть ноги. У всех женщин в
руках блестят кинжалы. Некоторые настолько длинные, что я бы назвал их мечами.
Эти дамы мне знакомы. Посредине, рядом с Еленой, стоит Гекуба - супруга
Приама, седовласая, все еще привлекательная мать Гектора с Парисом. Рука об руку с ней
- Лаодика, дочь царицы и жена Геликаона. По левую сторону - Феано, дщерь Киссея,
супруга конеборца Антенора и, что гораздо важнее в моей ситуации, избранная жрица
Афины. Богини, чью наружность и голос присвоил себе жалкий смертный. Судя по
мрачному взгляду Феано, ей уже обо всем доложили.
Последняя из собравшихся - Андромаха. Женщина, младенца которой я собирался
выкрасть и отправить в ссылку на холмы Индианы. Ее лицо наиболее сурово, а пальцы
нетерпеливо поигрывают острым как бритва кинжалом.
Елена присаживается подле меня на низкое ложе:
- Хок-эн-беа-уиии, ты должен поведать им все, что я слышала. Кто ты такой.
Почему следил за нами. Расскажи про богов и про свои ночные похождения.
- Может, сперва отпустите меня? - Язык ворочается с большим трудом. Чем она
меня опоила?
- Нет. Говори прямо сейчас. И только правду. Феано получила от богов дар
провидения. Она умеет отличать ложь от истины. Даже когда слышит такой жуткий
варварский акцент, как у тебя. Говори. Не пропускай ничего.
Я не тороплюсь исполнять приказание. При таких условиях, пожалуй, рот лучше
держать на замке.
Феано опускается на одно колено. У этой прелестной молодой женщины глаза такие
же бледно-серые, как у ее богини. Клинок у нее короткий, широкий, заточенный с обеих
сторон и к тому же очень холодный. Просто ледяной. Она только что прижала его к моим
яичкам. Приподняла, как жертвенное мясо на серебряной тарелочке. Острие прокалывает
чувствительную промежность до крови. Я удерживаюсь от крика, однако тело
содрогается, пытаясь отпрянуть.
- Начинай. И не вздумай врать. Солжешь раз - и я запихну тебе в рот правое яйцо.
Солжешь дважды - проглотишь левое. Третья попытка - и псы сожрут все остальное.
А, ну тогда ладно. Слушайте, девочки. И я выкладываю всю правду-матку. Про
бессмертных и про то, как они оживили схолиаста для шпионской работы. Делюсь
впечатлениями от Олимпа. Описываю свой мятеж против Музы, покушение на Афродиту
и Ареса, попытку поднять Ахилла и Гектора, так сказать, на баррикады... Все-все. Клинок
не шевелится. Острие не убирается. Металл не греется.
- И ты принял наружность Афины? - шепчет Феано. - Разве это под силу
кратковечному?
- Нет. Это под силу моему снаряжению. Было.
Я крепко зажмуриваюсь. Сейчас начнется: хрясть! шлеп! шмяк!
До слуха доносится голос Елены.
- Поведай Гекубе, Лаодике, Феано и Андромахе о том, как ты видишь будущее.
Наши судьбы.
- Он не провидец, - вмешивается жена Приама. - Боги не могли наградить такого
особым даром. Да он просто необразованный дикарь. Вы только послушайте его: "барбар-бар-бар"!
- Хок-эн-беа-уиии сам признает, что прибыл издалека, - возражает Елена. - Если
он и варвар, то не виноват в этом. Выслушай его, благородная дщерь Димаса. Говори же,
мужчина.
Я провожу языком по губам. Взор у Феано прозрачно-серый, как воды Северного
моря. Взгляд истинного фанатика или офицера СС. Глаза Лаодики затуманены. Очи
Андромахи сияют сознанием пугающей внутренней силы.
- Что вас интересует? - спрашиваю я.
Мои познания слишком уж лично касаются этих дам, их города, или мужей, или
детей.
- Все, кроме обмана. Все, что считаешь правдой, открытой тебе богами.
На какой-то миг я задумываюсь, стараясь не думать о лезвии, столь по-женски
прижатом к несчастному паху.
- Я не провидец. Понимаете, это просто воспоминание об одной песне, которую
сложили в моем прошлом, которое для вас будущее...
Вот это загнул. Они же ни бельмеса не разберут. Тем более этот ужасный акцент...
Позвольте! Нет у меня никакого акцента! Как бы там ни было, деваться некуда.
И рисую перед ними картину падения Трои: улицы, залитые кровью, пылающие
здания... Объявляю Гекубе, что ее супруг Приам найдет погибель у ног статуи Зевса в
домашнем храме. Рассказываю Андромахе, как Ахиллес прикончит Гектора и ни один из
троянцев не осмелится выйти на помощь своему защитнику; о том, как убийца привяжет
ее возлюбленного к колеснице и протащит вокруг городской стены, а потом в ахейский
лагерь, где вражеская солдатня примется справлять нужду на безжизненное тело и
аргивские псы потревожат геройскую плоть. А спустя пару недель маленького
Скамандрия швырнут с самой высокой башни Илиона, расплескав мозги младенца по
острым камням. Но и на этом страдания Андромахи не завершатся, ибо ее горький удел -
остаться в живых; уплыть на черных кораблях к ненавистным греческим островам и до
конца дней прислуживать мужчинам, убившим Гектора, спалившим ее город, не
пощадившим Астианакса. Ублажать их и молча сидеть в уголке, слушая, как стареющие
ахейские герои похваляются великими подвигами давно прошедших лет, вспоминают
славные времена грабежа и насилия.
Описываю надругательства победителей над Кассандрой и тысячами других женщин
и девушек Трои. И самоубийство тысяч иных, тех, кто предпочтет вонзить себе нож в
сердце, нежели претерпеть позор.
Далее обращаюсь к Феано: Одиссей с Диомедом выкрадут священную статую
палладий из тайного храма Афины, чтобы позже вернуться с мечом и, осквернив
святилище, разрушить его до основания. Жрица, прижавшая нож к моим яичкам, должна
услышать: ее богиня ничего, ровным счетом ничего не сделает, дабы прекратить разбой и
глумления.
Повторяю для Елены подробности гибели Париса и ее последующего рабства в доме
обманутого супруга Менелая.
И наконец, рассказав им все, о чем прочел в "Илиаде", объясняю еще раз: мне
неизвестно, исполнятся ли эти пророчества, но только большая часть из них уже
свершилась. Затем я умолкаю.
Можно было бы поведать им о приключениях Одиссея, гибели Агамемнона, которая
ждет его сразу по возвращении на родину, или даже изложить содержание "Энеиды"
Вергилия, где говорится о конечном триумфе Трои, ведь именно в ее честь был заложен
великий Рим... Хотя, на это им уже плевать с высокой колокольни.
Воцаряется жуткая тишина. Ни одна из пятерых женщин не плачет. Ни одна из пяти
не изменила выражения лица с тех пор, как я начал зловещие прорицания. Больше сказать
нечего. Выжатый будто лимон, я закрываю глаза и покорно жду приговора.
Мне позволяют одеться: служанки Елены приносят новый хитон и свежее белье.
Красавица предъявляет мое снаряжение и спрашивает, эти ли вещи дают волшебную силу.
Хотелось бы, конечно, слукавить (сильнее всего мне недостает сейчас Шлема Аида),
однако лучше не стоит. И я растолковываю назначение каждого предмета.
- И это сработает для любой из нас? - Жена Париса поднимает брови.
Хороший вопрос. Вот уж чего не знаю, того не знаю. Если вдуматься, тазеры и
вибрасы должны реагировать на отпечатки пальцев. А как же, ведь при несчастном случае
бесценные орудия могут попасть в руки древнего грека или троянца. Неужели боги
допустили бы такой риск? Наверное, нет. Впрочем, ни один из схолиастов не дерзнул бы
спросить такое. Ну, шлем-невидимка точно рассчитан на всякого пользователя: Афродита
и сама "увела" его у настоящих хозяев. А вот работа с браслетом и медальоном требует по
крайней мере небольшой подготовки. Внимательно выслушав, красавица возвращает мне
лишь противоударные доспехи и кожаную нагрудную броню; остальное отправляется в
небольшую, расшитую узорами сумочку, после чего мы покидаем чертоги Париса.
- И что дальше? - интересуюсь я, следуя за женщинами по оживленным утренним
улицам Илиона в направлении храма Афины. Мои спутницы сосредоточены и угрюмы; их
черные как ночь одеяния слишком живо напоминают мусульманские бурнусы двадцатого
столетия.
- Тс-с-с! - шипит Елена. - Молчи. Здесь нас могут услышать.
Я в испуге кошусь на крыши домов, ожидая увидеть над ними колесницу свирепой
Музы.
У заднего входа в святилище Феано заставляет меня надеть такое же черное платье.
Теперь мы почти не отличаемся: шестеро одинаковых жриц шагают вниз по пустым
коридорам. Правда, из-под ряс видны ноги в боевых сандалиях, но, наверное, так
положено.
В храме я еще ни разу не был. И знаете, внутри он не разочаровывает. Через
открытые двери успеваю заглянуть в главный зал: просторное, внушительное помещение,
таинственный полумрак которого рассеивают лишь подвесные канделябры и молитвенные
свечи. Воздух пропитан запахом ладана, и я внезапно чувствую себя как в католической
церкви. Сводчатый потолок так недостижимо возвышен, что под ним угасает даже эхо.
Только вместо алтаря и статуи Девы с Младенцем посередине храма высится исполинское
изображение Афины. Футов тридцать ростом, не меньше. Богиня высечена из белого
мрамора, а потом живописно размалевана красками: алый рот, румяные щеки, розовая
кожа. Серые глаза, кажется, выложены перламутром. Пояс щедро сияет лазуритом.
Нагрудная броня выполнена из полированной позолоченной меди, а вот замысловатый
гигантский щит - сплошь из чистого золота. Грандиозная скульптура грозно потрясает
сорокафутовым бронзовым копьем. Я в трепете замираю у входа. Прямо здесь, у
божественных сандалий Афины, Великий Аякс настигнет дщерь Приама Кассандру и
грязно надругается над пророчицей.
Елена поворачивает обратно, хватает меня за руку и силой увлекает вперед.
Возможно, я - единственный мужчина, переступивший порог храма. Если не ошибаюсь,
палладий и святилище охраняют одни лишь молодые девственницы. Феано сердито
сверкает очами, и я прибавляю ход. Эта жрица - давно уже не дева; она супруга
воинственного Антенора, да и самой ей палец в рот не клади: отхватит вместе с рукой.
Сумрачный коридор выводит нас в широкий подвал, где слабые, подрагивающие
огоньки свечей почти не разгоняют прохладную тьму. Феано с подозрением оглядывается,
быстро откидывает гобелен, извлекает из кармана прихотливо изогнутый ключ и
вставляет его в ровную с виду стену. Каменная плита беззвучно поворачивается, открывая
путь в потайной коридор, озаренный жаркими факелами.
Женщины поспешно спускаются туда и, миновав три едва заметных двери,
вталкивают меня в последнюю. Комната, где мы оказываемся, по меркам храма невелика:
двадцать на двадцать футов или около того. Здесь почти пусто. По углам чуть теплятся
медные треножники, в центре расположен деревянный стол и маленькая (фута четыре в
высоту), грубоватая копия статуи Афины.
- Это и есть настоящий палладий, Хок-эн-беа-уиии, - шепчет Елена, указывая
взглядом на главную святыню Илиона - упавшего с неба каменного идола, знак
благоволения Олимпа. Согласно античной легенде, как только кумира похитят,
беззащитный город падет.
Феано и Гекуба озираются на Елену, и та умолкает. Затем моя бывшая любовница
(вернее, женщина, подарившая мне единственную ночь) вытрясает на доски бесценные
сокровища богов, и мы присаживаемся на деревянные стулья. Поглядите-ка на весь этот
хлам. Лично я сохранил бы для себя только блестящий медальон, а неприглядную
тросточку, старый капюшон и тонкий браслетик по дешевке спустил бы соседям на
распродаже у гаража.
Гекуба обращается к виновнице девятилетней войны:
- Скажи этому... человеку... мы должны проверить его историю. Пусть докажет
нам, что эти игрушки имеют подлинную силу.
Мать Париса и Гектора поднимает вибрас. Я уверен, ей не под силу включить его, и
все же с языка срывается:
- Эй, в этой штуке заряда на пару минут, не балуйтесь с ней, пожалуйста.
Старуха уничтожает меня едким взглядом. Лаодика берет со стола тазер и вертит его
в бледных руках.
- Так вот чем ты оглушил Патрокла? - впервые заговаривает она в моем
присутствии.
- Да.
- Как оно действует?
Показываю ей три нужных точки: тут и тут нажать, здесь повернуть, и оружие
активируется. Несомненно, тазер рассчитан только на мои прикосновения, иначе если бы
он вдруг потерялся, такое началось бы! Правда ведь? Хотя вообще-то не каждый
сообразит найти сложноватый механизм включения. Я принимаюсь объяснять, что прибор
не "слушает" чужих приказов... Лаодика направляет тросточку мне в грудь и еще раз
легонько стучит пальцем по жезлу.
Как-то раз мы с Сюзанной устроили пешую прогулку по округу Браун в Индиане.
Когда мы взошли на зеленую вершину холма, всего лишь в десяти шагах от меня
неожиданно ударила ослепительная молния. Помнится, я рухнул без сознания и несколько
минут не приходил в себя. Потом мы вместе посмеивались над необычным
приключением, хотя на самом деле при мысли о нем у меня до сих пор пересыхает во рту.
Так вот, этот удар гораздо хуже.
Как будто бы в сердце с размаха всадили раскаленную кочергу. Отлетев со стула, я
глухо валюсь на каменный пол, бессмысленно дергаюсь, точно эпилептик, - и
отключаюсь.
Сознание понемногу возвращается. Все тело ноет, в ушах гулко звенит, череп
раскалывается. Не обращая на меня внимания, женщины пристально глядят в пустой угол.
Странно, почему их только четыре? Было вроде пять.
Я приподнимаюсь, прислоняюсь к стенке и трясу головой. Зрение слегка
проясняется. Андромаха исчезла. Может, побежала за доктором, испугавшись за мою
жизнь? Бедняжки могли решить, что я скончался.
И тут жена Гектора появляется из ничего - именно там, куда смотрели ее подруги.
- Шлем Аида и впрямь работает, - подтверждает она, снимая капюшонневидимку.
- Не понимаю, зачем боги доверили столь ценный дар вот такому? - Дама
небрежно кивает в мою сторону и кладет Шлем на место.
В руках Феано качается квит-медальон.
- Мы не можем разобраться с этим. Покажи.
В голове такой кавардак, что до меня не сразу доходит, к кому она обращается.
- С какой радости? - Я нетвердо встаю на ноги и опираюсь на спинку стула, чтобы
не упасть. - Почему это я должен вам помогать?
Елена обходит стол и накрывает ладонью мою руку. Я невольно отдергиваюсь.
- Разве ты не знаешь, Хок-эн-беа-уиии? - нежно воркует красавица. - Ты послан
нам богами.
- О чем ты? - Я подпрыгиваю и дико оглядываюсь.
- Нет-нет, бессмертные не слышат нас в этой комнате, - успокаивает она. -
Стены выложены твердым свинцом. А его не одолеть ни взору, ни слуху Олимпийца. Это
же всем известно.
Я снова озираюсь. Бред какой-то! Хотя почему бы и нет? Рентгеновский взгляд
Супермена тоже не проникал через свинец. Неудивительно, что мои новые подружки
оборудовали богонепроницаемый подвал. Под храмом Афины.
Андромаха шагает ко мне.
- Выслушай нас, приятель Елены, Хок-эн-беа-уиии. Много лет назад мы, женщины,
сплотились, дабы прекратить эту войну. Однако мужи, как наши, троянские, так и ахейцы
с аргивянами, не слушают советов разума. Они признают лишь власть Олимпа. И вот боги
услышали самые тайные моления наших сердец, послав тебя. С твоей помощью мы
направим реку истории в иное русло, спасемся сами, освободим своих детей, мало того -
избавим весь человеческий род от жестокого ига своенравных божеств.
Ну, дают! Я качаю головой и смеюсь:
- Мадам, ваша логика немного подкачала. С чего это Олимпийцам давать вам в
руки орудие, которое свергнет их собственную власть? Концы-то с концами не сходятся!
Женщины в недоумении смотрят на меня. А Елена говорит, словно ребенку:
- Есть множество богов на этом свете, что и не снилось вашим мудрецам.
Я разеваю рот. Не-ет, наверное, послышалось. Все-таки голова еще гудит. Грудная
клетка побаливает, да и мускулы не оправились после судороги...
- Отдайте оружие, - на всякий случай говорю я.
Дамы без слов подчиняются.
- Так что вы там задумали? - Я как бы невзначай направляю на них тазер. На всех
сразу.
Андромаха сверкает очами.
- Мой супруг никогда не купился бы на россказни о мнимом похищении
Скамандрия и няньки. Гектор служил богам всю свою жизнь. Затея хороша для
самовлюбленного мужеубийцы Ахилла, но не для него. Благородный Приамид решил бы,
что бессмертные испытывают его верность. Афродита или кто-нибудь из них должен
прикончить младенца на глазах многих свидетелей. Вот тогда ярость Гектора не знала бы
границ. Почему ты не умертвил нашего сына?
Я теряю дар речи. Тогда она отвечает за меня:
- Слюнтяй! Боишься замарать руки? Не ты ли говорил, что мальчика сбросят с
городской стены, если вовремя не вмешаться?
- Ну да.
- И постеснялся поднять нож на младенца, который давно уже обречен? Хотя бы от
этого зависел исход нашей войны и твоей личной битвы с богами? Ты слабак, Хок-эн-беауиии.
- Да.
Гекуба жестом предлагает сесть, но я остаюсь на ногах, не выпуская тазера.
- В чем заключается ваш замысел?
Я почти боюсь услышать ответ. Не убьет же Андромаха собственного ребенка
ради?.. Посмотрев в ее глаза, я пугаюсь еще больше.
- Мы все расскажем, - изрекает престарелая царица. - Однако сперва хотим
убедиться, что твои последние игрушки тоже действуют. - Мановением руки она
показывает на медальон и вибрас.
Опасливо косясь на непредсказуемых дам, надеваю браслет. Индикатор
предупреждает о том, что в запасе осталось меньше трех минут. Выискиваю данные
Гекубы и включаю функцию видоизменения.
Настоящая супруга Приама исчезает, в то время как я занимаю место ее волн
вероятности в квантовом пространстве.
- Теперь верите? - произношу я голосом царицы, поднимаю руку и показываю им
вибрас. После чего извлекаю из складок платья тросточку-тазер.
Оставшаяся четверка, включая Елену, ахает и в ужасе отшатывается, словно старуху
прирезали у них на глазах. Хотя нет, еще хуже: к виду ножевых ранений красавицам не
привыкать.
Я принимаю прежнюю наружность, и Гекуба оказывается на своей стороне комнаты.
Царица растерянно моргает, хотя мне доподлинно известно: она ничего не заметила.
Женщины принимаются быстро и бессвязно лопотать. Бросаю взгляд на индикатор. Еще
две минуты и тридцать восемь секунд.
Хорошо, что энергия квит-медальона беспредельна. Пока.
- Хотите, чтобы я квитировался прочь отсюда и благополучно вернулся?
- Нет, - возражает опомнившаяся Гекуба. - Все наши планы - и твои тоже -
зависят от того, можешь ли ты незаметно пробраться именно на Олимп. Возьми туда когонибудь
из нас. Это возмож
...Закладка в соц.сетях
