Жанр: Научная фантастика
Илион
...тся в ножны.
- Я готов, Хокенберри, - изрекает герой.
Ахейские военачальники сопровождают нас с Ахиллом на побережье - туда, где
витает над пляжем измятый Орфу, плавно покачиваясь и слегка перемещаясь на ветру.
Вокруг летающего панциря собралась приличная толпа солдат, однако никто не решился
приблизиться.
Пожалуй, следует устроить небольшое любительское представление для Одиссея,
Диомеда и прочих аргивян, не столь ослепленных яростью, как сын Пелея, и потому не
слишком воодушевленных идти на битву с бессмертными, которым они служили и
поклонялись с тех пор, как себя помнили. Все, что увеличит престиж нового повелителя в
их глазах (и прибавит почтения к вашему покорному слуге), сегодня обернется в нашу
пользу.
- Хватай мою руку, - шепчу я.
Ахиллес повинуется, и с поворотом диска телепортации мы на пару эффектно
исчезаем из виду.
Елена Троянская назначила нам встречу у порога детской, и я без труда вспомнил
нужное место. Комната пуста. Мы прибыли чуть раньше времени: стража на стенах
Илиона сменится минут через пять. Через окно доносится уличный шум - громыхают
повозки, запряженные волами, цокают конские копыта, щелкают бичи, вдали кричат
рыночные зазывалы, и сотни пеших ног шаркают по булыжной мостовой, убеждая нас в
обоих в реальности чуда, которое перенесло двух мужчин из ахейского лагеря в сердце
Трои.
Ахилл, похоже, нимало не смущен случившимся: он и вырос в окружении разной
божественной невидали. Боже, да ведь парня воспитывал кентавр. Осознав, что угодил в
самый-самый центр неприятельского стана, герой спокойно опускает ладонь на рукоять
меча и с достоинством глядит на меня, словно спрашивает, как быть дальше.
Ответ не заставляет себя ждать. В детской раздается страдальческий вопль. Трудно
не признать голос Гектора, хотя я ни разу не слышал, чтобы Приамид так
душераздирающе стенал. Следом рыдают и причитают женщины. Мужской крик
повторяется: на сей раз похоже, что герой подучил смертельную рану.
У меня пропадает желание входить в комнату, но сын Пелея сам устремляется
вперед, не выпуская полуобнаженного клинка. Хочешь не хочешь, приходится следовать
за ним.
"Мои" троянки в сборе - Елена, Гекуба, Лаодика, Феано и Андромаха. При
появлении грозного врага ни одна из них не поворачивает головы. Гектор в своих
запылившихся, залитых кровью латах тоже не замечает противника. Пелид застывает в
дверях и молча глядит туда, куда направлены преисполненные ужаса взгляды.
Резная колыбелька опрокинута и забрызгана кровью. На сеточке от мошкары и
мраморном полу багровеют бесчисленные пятна. Крохотное тельце Скамандрия, с
нежностью прозванного в городе Астианаксом, изрублено на куски. Головы нет. Ручки и
ножки отсечены. Правая пухлая ладошка болтается на ниточке, левая оторвана от кисти.
Царские пеленки с утонченной вышивкой в виде семейного герба насквозь пропитаны
алой жидкостью. Рядом распростерлась кормилица - та самая, что присутствовала при
прощании Гектора с супругой и в последний раз на моих глазах мирно почивала на ложе.
Женщина выглядит так, словно ее разодрали дикие хищные кошки. Мертвые руки
протянуты к опрокинутой колыбели, как если бы несчастная до последней минуты
старалась защитить младенца.
Прислужницы визжат и рыдают в дальнем углу. За них говорит Андромаха. Голос ее
изменился от пережитого, но звучит достаточно ровно - аж мороз по коже.
- Мой муж и повелитель, злодеяние свершили богини Афродита и Афина.
Гектор поднимает налитые кровью глаза; его бледное, полуприкрытое шлемом лицо
искажает гримаса отчаяния и неверия. Рот бессильно раскрыт, с отвисшей губы каплет
блестящая слюна.
- Афина? Афродита? Как такое возможно?
- Час назад я подошла к дверям и услыхала их разговор с кормилицей, -
продолжает супруга. - Паллада лично сказала мне, что наш милый Скамандрий станет
жертвой, угодной Зевсу. "Мы сами заколем годовалого тельца", - это ее слова, о Гектор.
Я возражала, плакала, валялась у нее в ногах, и все же богиня отказалась слушать. Волю
Громовержца не переменить - так она заявила. Тут Афродита провозгласила, будто бы
Олимп недоволен троянцами за то, что мы не спалили крутобокие суда ахейцев прошлой
ночью. И будто бы эта гибель, - Андромаха указывает на изувеченного мальчика, -
послужит нам уроком. Разумеется, я послала быстрейших из служанок за тобою, о
любезный муж, и созвала своих подруг, дабы вместе оплакать горе. До твоего появления
мы более не входили в эти двери.
Приамид оборачивается, но его безумные очи по-прежнему не узнают безгласного
Ахиллеса. В этот миг мужчина не заметил бы и самой ядовитой кобры у себя под ногами.
Все, что видит его ослепленный горем взор, - обезглавленное, окровавленное тело
маленького сына и беспомощно сжатый кулачок на голом полу.
- Андромаха, милая, - выдавливает он сквозь всхлипы. - Почему же ты жива?
Почему не скончалась, как верная нянька, пытаясь оградить дитя от гнева бессмертных?
Женщина склоняет лицо и беззвучно содрогается:
- Афина удержала меня на пороге невидимой божественной силой, и я не смогла
помешать им...
Слезы капают ей на платье. Глядя на окровавленную ткань, можно подумать, что
несчастная стояла на коленях, прижимая к себе убитого младенца. Вдруг, безо всякой
связи, припоминается репортаж о Джекки Кеннеди, показанный в то далекое ноябрьское
утро, когда Томас Хокенберри был еще подростком.
Приамид не обнимает жену и никак не утешает ее. Служанки поднимают вой в
полный голос, но герой хранит жуткое безмолвие. Потом поднимает мускулистую,
покрытую шрамами руку, сжимает мощные пальцы и вопит, обращаясь к потолку:
- Я бросаю вам вызов, боги! Афина, Афродита, Зевс и каждый, кого я почитал
больше жизни, отныне вы мои враги! - Он потрясает кулаком.
- Гектор, - только и молвит Ахилл.
Все, как один, поворачивают головы. Служанки принимаются плакать от ужаса.
Елена зажимает рот ладонью, превосходно изображая испуг. Гекуба пронзительно
вскрикивает.
Приамид обнажает клинок и рычит от ярости, смешанной чуть ли не с облегчением:
наконец-то есть на кого излить свой гнев. Есть кого зарезать в эту страшную минуту.
Быстроногий Пелид вскидывает пустые ладони кверху:
- Гектор, мой собрат по боли. Я пришел разделить твою скорбь и готов сражаться
рядом с тобой, рука об руку.
Так и не успев кинуться на врага, отец Астианакса застывает на месте. Его лицо
каменеет и превращается в недоуменную маску.
- Прошлой ночью, - Ахилл все еще не опускает мозолистых ладоней, - Паллада
явилась в лагерь мирмидонцев и убила моего дражайшего друга. Патрокла больше нет, он
пал от ее руки, а тело брошено на Олимпе на растерзание хищникам.
- Ты сам видел это? - спрашивает Приамид, все еще сжимая меч.
- Мы говорили с ней, и мои глаза не лгут: это была богиня. Она заколола Менетида,
как и твоего сына, и по тем же самым причинам. Ее слова до сих пор звенят у меня в
ушах.
Гектор переводит взгляд на собственный клинок, словно тот предал его.
Ахеец кидается вперед. Женщины проворно расступаются. Мужеубийца протягивает
правую длань, почти касаясь вражеского меча.
- Благородный Гектор, бывший противник, нынешний кровный брат, - негромко
произносит Пелид, - пойдешь ли ты со мною на последнюю битву, дабы отмстить наши
потери?
Медный клинок звучно валится на каменный пол, и серебряный эфес обагряет
невинная кровь младенца. Не говоря ни слова, троянец шагает, будто бы в атаку, и
сдавливает предплечье Ахилла с такой мощью, что моя рука сразу отсохла бы. Герой
словно боится упасть, если отпустит нового товарища.
Признаться, в течение всей этой сцены я тайком не свожу глаз с Андромахи, даром
что иные лица намного сильнее выражают горе и потрясение. Супруга Гектора тихо
рыдает.
"И ты сотворила это? - думаю я. - Причинила такое собственному ребенку, лишь
бы повернуть войну по-своему?"
Внезапное отвращение побуждает меня отодвинуться прочь, но в тот же миг я четко
осознаю: это был единственный выход. Единственный. Тут мой взгляд нечаянно падает на
растерзанные останки Астианакса, Владыки Города, и я отступаю еще дальше. Никогда,
ни за тысячу, ни за десять тысяч лет, мне не понять этих людей.
И вот на пустой половине комнаты из ничего возникают подлинные боги. Их трое:
Афина, Муза и Аполлон.
- Что здесь происходит? - надменно вопрошает Паллада, гордо выпрямившись во
все свои восемь футов и презрительно глядя на смертных.
- Вот он! - кричит хозяйка и тычет в меня пальцем.
Аполлон поднимает серебряный лук.
46
ЭКВАТОРИАЛЬНОЕ КОЛЬЦО
В логове Калибана было темно, тепло и сыро. Грот укрывался глубоко в астероиде, в
центре заброшенной канализации, и гнилостные процессы разогрели его до состояния
настоящих тропиков. На склизких камнях среди влаголюбивых растений сновали прыткие
тритоны. Пробив тонкую корку льда, чудовище проплыло по подземной трубе,
вынырнуло в длинной тесной пещере, повесило сетку с пленниками на крюк, затем
разодрало ее когтями и рассадило оглушенных, беспомощных людей по трем
десятифутовым скалам над клокочущим прудом. После чего устроилось на замшелой
трубе, поросшей папоротниками, и уставилось на добычу, положив подбородок на
сцепленные пальцы. Да, еще оно молниеносно сорвало с людей дыхательные маски.
Никто и пальцем не успел пошевелить. В логове имелась некая гравитация и даже
атмосфера - правда, наполненная ужасным трупным смрадом. Калибан втягивал
ноздрями эту вонь, словно амброзию. Еще бы, ведь львиную долю зловония источал он
сам. Тварь глумливо ухмылялась, обнажая кривые желтые зубы.
Даэман обмочился, когда чудовище схватило его вместе с друзьями. Термокожа
немедленно впитала жидкость и просохла, не оставив следов. И все же, несмотря на ужас,
щеки пухлого мужчины заливала краска при этом постыдном воспоминании. Теперь,
глядя на мерзкое создание, молодой путешественник понял: те, земные калибано, когда-то
вызывавшие у него такое отвращение, были только жалкими тенями Калибана,
Единственного и Неповторимого. На первый взгляд тварь казалась неуклюжей и
неповоротливой, однако пленники не могли забыть, как проворно двигались ее
перепончатые лапы в разреженном воздухе и как мощно зубы сжимали сеть, в которой
бились три взрослых человека.
- Что тебе от нас нужно? - требовательно вопросила Сейви, сидя на мокрой
каменной колонне посреди черной пучины.
Старуха снова завладела оружием, заметил вдруг Даэман. Почему же она не
целится? "Стреляй! - мысленно закричал он. - Прикончи эту гадость!"
Калибан вытянулся ближе, так что его пропахшее гнилой рыбой дыхание тяжелой
волной окатило пленников, и прошипел:
- Крадется вниз, пока щекотно шкуре. Падет цветок, пчелой обременен, склонится
плод - сорвать, куснуть, изгрызть.
- Он помешан, - шепнул Харман по радиолинии.
Тварь оскалилась.
- И всласть беседует с собой, и все о Том, кому судьба рядила Богом стать. О ком
еще, коль тема сердце дразнит? Ха, знал бы он! Но злиться - самый час.
- Кто это Он? - поинтересовалась еврейка более чем спокойным тоном для
человека, попавшего в лапы вонючего монстра. - Ты, случаем, не о себе говоришь в
третьем лице, Калибан?
- Он есть Он, - прошелестел голос чудища. - Есть только один Он. Сетебос!
При звуке грозного имени тварь распласталась ниц, растопырила ноги и прикрыла
голову руками, будто бы страшась удара свыше. Нечто мелкое и чешуйчатое метнулось
внизу по камням и с плеском упало в мутную жижу. Вокруг поднимались клубы желтого
пара.
- Кто такой Сетебос? - вымолвил Харман, пытаясь держаться столь же
невозмутимо, как его спутница. - Это твой господин? Отведешь нас к нему? Позволь нам
только поговорить. Может, он отпустит невинных людей?
Калибан запрокинул голову, принялся царапать мшистую трубу всеми когтями и
прокричал куда-то ввысь, под своды грота:
- Сетебос, Сетебос и Сетебос! Помыслил пребывать средь холода луны.
- Луна? - повторила Сейви. - Твой хозяин живет на луне?
- Помыслил, сотворил ее нарочно, в соперники дневному солнцу, - промурлыкал
монстр. - Но звезды - нет, возникли те иначе; Он создал облака, и метеоры, и ветра, и
прочее: и этот остров, то, что здесь растет и жизнь влачит, и море, бесконечное, как змей,
кусающий себя за хвост.
- О чем речь-то? - зашептал Даэман. - Он, кажется, двинутый. Можно подумать,
этому Калибану мерещатся всякие божества.
- Лишь одно, - откликнулась еврейка. - Его собственное. И вероятно, совсем не
мерещится.
- Кому пришло в голову создать подобную мерзость? - поморщился
девяностодевятилетний. - Уж точно не Богу.
При этих словах уродливые прозрачные уши чудовища заворочались и встали
торчком.
- Помыслил, Сикораксой урожден я, смертный червь. Просперо, помыслил,
безмолвный раб по собственной же воле, раб Тихого, такого же слуги. И все-таки Сетебос
многорукий, как каракатица, деяньями ужасный, впервые поднял взор и вдруг проник, что
в небеса не взмоет, не дано, и счастья там не обретет, но мир его - мир мыльных пузырей
- реальным мирозданьям не чета, и доброе в сем мире столь же близко реальному добру
и так же схоже, как схожи день и ночь.
- Мир мыльных пузырей? - переспросила старуха. - Ты об этом городе на
астероиде экваториального кольца?
Вместо ответа Калибан пополз вперед подобно дикой кошке, готовой напасть. Его
кошачьи глаза сощурились в каком-то ярде от невольных зрителей.
- Помыслил, может, им знаком Просперо?
- Я знакома с Ариэлем, воплощением биосферы, - отвечала еврейка. - Он лично
позволил нам попасть в Атлантиду и проделать весь этот путь. Мы здесь по праву. Спроси
Ариэля.
Калибан захохотал и перекатился на бок; лишь когти да перепончатые ноги
помешали твари скатиться с трубы в зловонную жижу.
- Помыслил, сам Он, как Просперо, держит для Ариэля цаплю с острым клювом,
что бродит по воде и ловит рыбу, тут же изрыгая; еще морскую тварь, тупую, неуклюжую,
ее поймал Он и ослепил, чуть укротил, меж пальцев раскроил ей перепонки, и вот упрятал
в каменной пещере, и окрестил беднягу... Калибаном.
- Что он, чтоб ему провалиться, несет? - произнес кузен Ады по
коммуникационной линии. - Эта тварь ненормальная. Пристрели ее, Сейви. Умоляю.
- Кажется, я... начинаю... понимать, - жарко зашептал Харман. - Сам он -
Калибан. Но говорит о себе в третьем лице. Похоже, Просперо поработил его с помощью
твоего знакомого, Сейви.
- Наш гостеприимный хозяин изловил в пруду ящерку и нарек своим именем, -
продолжила его мысль старуха. Голос ее звучал отстраненно, почти беззаботно, словно
хищный взгляд монстра опутал жертву гипнотическими чарами. - А теперь играет в
собственного господина, Просперо.
Тварь осклабилась и почесала шею. Над ребрами, почти под самыми подмышками
существа Даэман разглядел настоящие жабры, до непристойности похожие на серые
шевелящиеся рты.
- Стреляй, Сейви, - повторил собиратель бабочек. - Он убьет нас!
- Скажи, Калибан, - успокаивающим тоном начала еврейка, - что случилось со
здешними постлюдьми?
Монстр захныкал; по его вытянутой морде потекли струйки слизи.
- Сетебос, - прошептал он, испуганно косясь на высокие потолки пещеры, как
если бы его могли подслушать. - Сетебос велел мне иль одарить их род ногою третьей,
иль оторвать одну и так оставить. А что за наслажденье - постлюдишек по одному
выслеживать и жрать и мозг их превращать в живую глину, податливую под моей рукой!
Вот так и Он! И Он!
- О господи, - выдохнула старуха и до того резко отпрянула, что едва не свалилась
вниз.
- Что? - встревожился Даэман. - В чем дело?
- Это он. Он убил "постов". - Ее лицо никогда еще не выглядело столь
изможденным. - По приказу Сетебоса. Или самого Просперо. Кажется, Калибан почитает
обоих своими божествами.
Чудовище прекратило скулить и оскалило зубы в блаженной ухмылке.
- Помыслил, в этом нет ни правоты, ни преступленья, Он ни добр, ни зол: Он -
Господин и властью облечен.
- Кто именно? - настаивала Сейви. - Сетебос или Просперо? Кому ты служишь?
- Зовет себя ужасным, - прорычал Калибан, вставая. - Взгляни на его ноги - и
поймешь! Короткий смерч способен уничтожить надежду шестимесячных трудов. Я знаю,
для Него я ненавистен.
- Да кто тебя ненавидит-то? - вмешался Харман.
Ну и психи, мелькнуло в голове Даэмана. Разве можно разумно беседовать с этой
тварью?
- Давай же, - заклинал он Сейви. - Убей его!
Еврейка приподняла оружие, но по-прежнему не целилась.
- Помыслил, постлюдишки червоточин наделали, червей развел - Сетебос, -
изрек Калибан. - Просперо превратил червей в богов, а Сетебос из камня высек лики, а
зеки прочно воздвигают их. Чутье твердит мне: Тихий - вот Создатель, Сетебос -
просто жалкий ученик. Но отчего творения так слабы и беззащитны? Почему бы всех не
заковать в кольчугу чешуи, а мягкие глаза не сделать жестким камнем? Хоть спорить
бесполезно: Он един и волен в своих решеньях.
- Кто един? - не сдавалась старуха.
Чудовище сморщилось, собираясь вновь расплакаться.
- Слепая тварь лизнет любую длань за кус мясца. Сетебосу вдвойне приятен труд:
ведь надо же занять бесчисленные руки.
- Калибан, - промолвила еврейка раздельно и мягко, словно обращаясь к ребенку.
- Мы устали и хотим домой. Ты можешь нам помочь?
В глазах ужасного создания впервые блеснуло нечто непохожее на ненависть или
самоедство.
- Да, леди, Калибану путь известен, и лично Он желает вам добра. Но вам Его стезя
знакома тоже: не вздумайте пускаться на обман.
- Тогда скажи нам... - заикнулась было еврейка.
- Сам-то Он таков! - встрепенувшись, воскликнуло чудовище, затем присело на
корточки, свесило вниз несообразно длинные руки и принялось скрести мохнатую трубу
когтями. - Ведь тут игра: не отгадаешь - смерть! Что? Угодить Ему и защититься? Ха!
Если б Он хоть раз поведал как! И не надейся!
- Если бы ты помог нам вернуться, мы бы... - Старуха еще немного приподняла
оружие.
- Мы все умрем! - выкрикнула тварь. - Просперо раздобыл нам Одиссея, но
Сетебос услал героя в дальний путь. Просперо, что ни ночь, к Юпитеру взывает, шлет к
Марсу человечков, Сетебос же расправу учинит им руками мнимых богов. Ведь тут игра:
не отгадаешь - смерть!
Калибан перескочил на другой конец трубы, обхватил ее ногами, кувыркнулся вниз
головой и выловил из мутного ила ящерицу-альбиноса с выколотыми глазами.
- Сейви, - глухо произнес девяностодевятилетний.
- Нет, мы не все умрем. - Чудовище пустило слезу и заскрежетало зубами. - Тот
убежит, другой уйдет в пучину, а третий по ветвям - и был таков; а кто захочет милости
снискать... что ж, главное - не вздумай повторяться!
- Стреляй, Сейви! - не сдержавшись, проговорил вслух Даэман, и гулкое эхо
повторило его слова.
Старуха прикусила губу, однако взяла монстра на мушку.
- Ниц! - завизжал Калибан. - Падем пред Ним, возлюбим Сетебоса!
И он отпустил слепую ящерку, которая тут же нырнула в пруд, но по пути ударилась
о скалу, где сидела еврейка.
- Взгляни на его ноги - и поймешь! - взревела мерзкая тварь и бросилась на
первую жертву.
Старуха нажала на курок. Сотни отточенных дротиков из хрусталя вонзились в грудь
чудовища. Чешуйчатая плоть порвалась, как бумага. Испустив жуткий вопль, Калибан
рухнул на вершину каменного столба, ухватил еврейку своими невыносимо длинными
руками и одним щелчком могучих челюстей почти перекусил противнице шею. Сейви
умерла без единого вскрика. Тело обмякло в страшных объятиях монстра, голова
запрокинулась назад, оружие выпало из похолодевших пальцев и ушло в темную пучину.
Обливаясь кровью, чудовище вскинуло обагренную морду к потолку грота и
протяжно завыло. Затем подхватило мертвую старуху под мышку, прыгнуло в бурлящую
воду. Черная пена скрыла все следы.
АРДИС-ХОЛЛ
Настал день рождения Ханны, Первая Двадцатка. Ада прокатилась вместе с юной
подругой до факс-узла и с улыбкой проследила за тем, как именинница вошла в павильон
в сопровождении войникса и двух сервиторов. Однако уже на обратном пути хозяйку
Ардис-холла начали не шутя глодать сомнения.
Девушку и раньше томили дурные предчувствия. С того самого часа, как быстрый
соньер унес Хармана в небеса. Нет, она, конечно же, не ждала, что любимый сдержит
слово и примчит за ней на космическом корабле. Пустое, детские выдумки! Но когда
через два дня друзья не вернулись... И через три... На четвертый волнение Ады сменилось
гневом. Прошла неделя - и злость опять переросла в тревогу, более глубокую и
мучительную, чем девушка сама от себя ожидала. Миновало еще семь дней. Хозяйка
Ардис-холла не знала, что и думать.
Прибывающие гости - а их теперь исчисляли сотнями - не принесли ни единой
весточки о пропавшей троице. На четырнадцатое утро Ада прокатилась в одноколке до
факс-портала и, чуть помедлив у павильона (а собственно, чего бояться-то?), перенеслась
в Парижский Кратер.
Мать Даэмана от беспокойства не находила себе места. Сын и, прежде пропадал на
вечеринках неделями; однажды, за год до Первой своей Двадцатки, загулял аж на целый
месяц, увлекшись охотой на бабочек. Правда, молодой мужчина всегда находил
возможность передавать матери новости: мол, нахожусь там-то, вернусь тогда-то... Но
чтобы вот так, ни слуху ни духу?
- Ну что вы, успокойтесь, - утешала Ада, поглаживая руку женщины. - Харман
отлично присмотрит за ним, да и Сейви тоже...
На взрослую женщину ее слова произвели впечатление. Самой же девушке
сделалось только хуже.
Спустя две недели после этого памятного разговора Ада ехала в одноколке по
родным холмам, возвращаясь домой. Ее одолевали разные мысли.
За последний месяц Ардис-холл наводнили толпы людей. Если в первый раз
девушка вернулась из Парижского Кратера глубокой ночью и не могла по достоинству
оценить произошедшие изменения, то сейчас вид с вершины пригорка заставил ее ахнуть.
Вокруг холма с белоснежным строением колыхалось пестрое море палаток.
Поначалу выслушать учение сына Лаэрта на покатой лужайке за особняком явилось
десять - двадцать гостей, не больше. Но десятки превратились в сотни, а теперь уже и
тысячи. В Ардис-холле имелась всего лишь дюжина повозок, и каждая работала на износ.
Войниксы, как положено, безмолвно напрягались, обслуживая посетителей - в основном
мужчин - днем и ночью, однако хранили до странного угрюмый вид. Довольно скоро
первые из учеников Одиссея стали по очереди дежурить у факс-портала, объясняя
новеньким (а это было очень нелегко), что преодолевать безумно долгий путь - милю с
четвертью - придется пешком. Как ни удивительно, те покорно соглашались. А потом
брели обратно, чтобы возвратиться через пару дней в еще более многочисленной
компании, где опять-таки преобладали мужчины. Некогда уединенный особняк на глазах
превращался в оживленный городской центр.
Дюжины и дюжины палаток воздвигали, разумеется, войниксы, но ухаживали за
ними уже люди. В некоторых шатрах спали, в других готовили пищу, в третьих питались,
четвертые располагались чуть поодаль: Одиссей объяснил своим последователям, как
правильно выкопать отхожее место. Во время всего этого сумасшествия мать Ады
наведалась в Ардис-холл всего лишь однажды: огляделась, факсовала к себе в Уланбат и с
тех пор не показывалась.
Дрожки остановились у крыльца. Девушка приняла стакан прохладного лимонада у
одного из добровольных помощников - Ремана, молодого человека с бородкой, которые
стремительно входили в моду, - и пошла на поле. Туда, где сын Лаэрта произносил свои
бессмысленные речи, а также отвечал на вопросы по пять раз в день перед
всевозрастающей толпой. Хозяйку так и подмывало на глазах у всех потребовать ответа у
этого нахального варвара: как он посмел даже не попрощаться с той, что боготворила его.
Прошлым вечером Одиссей едва заглянул на праздничный ужин в честь
наступающего дня рождения Ханны. Аде передались боль и смущение подруги. После
того путешествия девушка следовала за дикарем верной тенью, а тот и не замечал ее.
Когда сын Лаэрта пренебрег хозяйским гостеприимством и разбил лагерь в лесу, Ханна
желала поселиться рядом, но Одиссей прогнал ее ночевать под крышу большого дома. А
как старалась юная красавица выполнять наравне с мужчинами все упражнения - бегала,
проходила полосу препятствий, даже на борьбу вызывалась! Обожаемый герой нипочем
не соглашался биться с дамой.
И вот вчера... Каждый из гостей поздравил именинницу с предстоящим первым
посещением лазарета, произнес за столом красивую речь, пересыпанную пожеланиями
здоровья и счастья. Великий учитель был на редкость лаконичен: "Не надо". Ханна
прорыдала в спальне подруги целый вечер и даже впрямь собиралась отказаться,
подумывала спрятаться от сервиторов, которые продолжали вышивать ритуальное платье.
Однако что же делать? Все через это проходили. Ада, Харман, Даэман... Все до единого.
Затем настало утро. Ханна спустилась из спальни в незатейливом хлопковом
одеянии, украшенном изображениями синих змей-целительниц, обвившихся вокруг жезла.
Одиссей так и не зашел проститься с юной поклонницей.
Ада кипела от злости, провожая Ханну до факс-портала. Красавица всю дорогу
отворачивалась, чтобы не показать слезы. Хозяйка Ардис-холла всегда считала ее самой
крепкой из подруг, однако сегодня бесстрашная, неунывающая атлетка и художница
казалась маленькой заблудившейся девочкой.
- Может, после лазарета я ему больше приглянусь, - проговорила именинница. -
Стану взрослее, женственнее...
- Может быть, - согласилась вслух Ада.
А про себя подумала, что все мужчины одинаковы - самовлюбленные,
бесчувственные свиньи, которые только и ждут случая продемонстрировать собственное
свинство.
Ханна выглядела такой хрупкой и беззащитной, когда сервиторы за руки ввели ее в
павильон. Погода стояла ясная, в лицо веял нежный ветерок, и только в сердце Ады
сгущались грозовые тучи. Девушку вдруг охватило необъяснимое чувство потери.
Странно, ведь дюжины друзей совершали подобный ритуал ежедневно, и ничего такого.
Хозяйка Ардис-холла и сама бывала в лазарете, правда, помнила об этом весьма смутно:
какая-то теплая водичка, бак... Но почему-то Ада разревелась, когда подруга, взмахнув
рукой на прощание, скрылась за дверями портала. Возвращаясь домой в одиночестве,
девушка только укрепилась в озлоблении на Хармана, Одиссея и всю муж
...Закладка в соц.сетях
