Жанр: Научная фантастика
Илион
... старикан? Куда ж ему было деваться, когда подстрелили
коня?
Девушка переглянулась с подругой и победоносно улыбнулась: кажется, ей все же
удалось разговорить Одиссея.
Аде по-прежнему не верилось, что вот этот даже-чересчур-настоящий мужчина, чья
кожа покрыта морщинками, шрамами и бронзовым загаром, слишком не похожий на ее
знакомых, пользовавшихся услугами лазарета, и есть герой туринской истории. Да ведь
это просто сказки Потерянной Эпохи, разве нет? Все интеллигентные люди ее круга
полагали именно так.
- Помнишь ту битву у черных судов? - продолжала наступление Ханна.
Сын Лаэрта опять фыркнул:
- Ага, и еще грандиозную попойку накануне. Целых тридцать кораблей приплыли
от острова Лемнос, доверху груженные вином. Да мы могли бы утопить в нем все
троянские рати - если бы не знали более достойного применения драгоценной влаге.
Тысяча мер, подумать только! Роскошный дар Язонида Эвнея нашим державным Атридам
- Агамемнону с Менелаем... - Мужчина подмигнул девушкам. - Не-е, вот путешествие
Язона - это я понимаю, дух захватывает.
Все, кроме Сейви, бессмысленно заморгали, уставившись на коренастого грека в
подпоясанной тунике.
- Ну как же, Язон и его аргонавты. - Одиссей обвел товарищей недоверчивым
взглядом. - Про них-то вы слышали?
Старуха решила нарушить неловкое молчание:
- Ничего они не слышали, сын Лаэрта. Наши так называемые люди старого образца
начисто утратили прошлое. Историю, мифологию... Осталась одна лишь туринская драма.
Они такие же безграмотные, как и ваше племя.
Бородач насупил брови:
- А мы не нуждались в царапинах на коре, пергаменте или грязной глине. Наши
деяния и без того прогремели в веках. И прежде нас люди выдумывали письменность -
только потом забросили. За ненадобностью.
- Ну да, - сухо проронила Сейви. - "У того, кто не знает букв, стоит не хуже".
По-моему, это из Горация.
Одиссей полыхнул очами.
- Расскажешь нам про Язона и его... как их там? - начала Ханна и покраснела до
ушей, чем окончательно убедила подругу в невероятной утренней догадке.
- Во-первых, ар-го-нав-тов, - изрек сын Лаэрта, подчеркивая каждый слог, будто
бы общался с несмышленым ребенком. - А во-вторых, нет, не расскажу.
Ада поймала себя на том, что неотрывно глазеет на мужчину, с которым провела
безумно долгую ночь. Девушку страстно потянуло уединиться с Харманом, поговорить об
их общей тайне или хотя бы сомкнуть глаза и задремать на этой влажной, жаркой опушке
среди танцующих солнечных бликов. Предаться грезам, полным горячей ласки...
"Или еще лучше, - размышляла она, разглядывая Хармана из-под ресниц, -
скрыться вдвоем в густой чаще и уже не мечтать о любви, а..."
Однако недавний именинник упорно не замечал ее нежных взоров, словно без
жалости отключил телепатический приемник, настроенный на волну Ады. Судя по его
виду, мужчина ловил каждое слово героя-самозванца.
- Тогда поведай нам о своей туринской войне, - учтиво попросил он Одиссея.
- Троянской, чтоб вам, - нехотя отозвался тот. Но, сделав еще пару глотков из
бурдюка, смягчился: - Ладно, поделюсь одной историей, которую не знают даже ваши
бесценные пеленки.
- Да, пожалуйста, - поддержала его Ханна, придвигаясь ближе.
- Упаси боже от рассказчиков, - проворчала старуха, поднимаясь. Затем Сейви
запрятала пакет с остатками обеда в багажный отсек соньера и побрела в лес.
Даэман тревожно посмотрел ей вслед.
- Интересно, здесь и вправду встречаются твари опаснее динозавров? - промолвил
он, ни к кому конкретно не обращаясь.
- Сейви не даст себя в обиду, - ответил Харман. - У нее и оружие имеется.
- Да, но если ее все-таки съедят, - собиратель бабочек продолжал коситься на
темные заросли, - как мы отсюда улетим?
- Тише ты, - зашипела Ханна и коснулась руки Одиссея тонкими загорелыми
пальцами. - Мы с удовольствием послушаем историю, которой нет в туринской драме.
Прошу тебя.
Ада и Харман согласно закивали, и нахмурившийся было сын Лаэрта наконец
сдался. Смахнув крошки с бороды, он неторопливо начал:
- Этих событий не показывали на ваших тряпочках. Да и не покажут. События, о
которых пойдет речь, свершились уже после смерти Гектора и Париса, но раньше
деревянного коня.
- А что, Гектор умрет? - вмешался Даэман.
- Как, Парис погибнет? - спросила Ханна.
- Какого коня? - воскликнула Ада.
Сын Лаэрта закрыл глаза, провел рукой по седым кудрям и поинтересовался:
- Можно не перебивать?
Все, кроме удалившейся старухи, послушно кивнули.
- Итак, события, о которых пойдет речь, свершились уже после смерти Гектора и
Париса, однако раньше деревянного коня. Как известно, в те дни главным сокровищем
Илиона, помимо прочих несметных богатств, являлся божественный железный камень,
упавший с небес в день основания города. То, что вы непременно нарекли бы
"метеоритом", на самом деле был образ, высеченный самим Зевсом и посланный на
землю в знак благоволения к зарождавшейся священной Трое. Видом напоминал он
Палладу... Сразу оговорюсь, не Афину-Палладу, как мы зовем нашу богиню, а ее подругу
юности. Эта самая вторая Паллада (само слово, в зависимости от ударения, может иметь в
нашем языке либо женский, либо мужской род, но тут оно ближе всего латинскому virago,
что значит могучая дева) нашла погибель в показательной битве с любимицей Зевса. И как
раз Ил, отец Лаомедона, который, в спою очередь, стал прародителем Приама, Тифона,
Лампа, Клития и Гикетаона, именно он однажды утром обнаружил камень-звезду перед
шатром и сразу понял знак свыше.
Палладий, издревле являвшийся источником процветания и мощи города, был трех
локтей в высоту. В правой руке статуя держала копье, а в левой - веретено и прялку,
поэтому многие связывали ее с богиней фортуны и смерти. Ил и прочие предки будущих
защитников Трои велели изготовить множество поддельных палладиев разной величины,
а хранить их столь же надежно, что и настоящего, ибо все знали, в чем секрет
непобедимости Трои. Сами боги явили мне сию тайну во сне, в последние недели осады.
Пробудившись, я поделился с Диомедом своей задумкой - наведаться в Трою и
вычислить настоящий палладий, чтобы потом, вернувшись, выкрасть небесное сокровище
и раз навсегда решить судьбу Трои.
Первым делом я облачился в рубище и приказал слуге обезобразить мое лицо
ударами бича. Видите ли, эти илионцы прославились своей мягкотелостью к отребью,
дисциплины в домах никакой, распускают прислугу почем зря. В общем, ни в одной
почтенной семье не увидишь раба с битой рожей или в лохмотьях. Вот я и надумал: никто
и не взглянет на вонючего, замызганного, и главное - окровавленного прохожего, а кто
взглянет - отвернется и гадливо плюнет. Согласитесь, хорош лазутчик, комар носа не
подточит!
Я ведь почему сам вызвался? Ну, во-первых, не найдешь ахейца хитроумнее, и
потом, я-то уже проникал за городские стены еще прежде, чем наши грозные суда встали
у берегов седого моря. Дело в том, что перед войной мы пытались вести переговоры:
дескать, отдавайте Елену, и разойдемся мирно, полюбовно. Ничего, конечно, не вышло, да
наши горячие парни-аргивяне только того и ждали - уж больно руки чесались подраться
и добычи награбить. Зато мои острые глаза все высмотрели, наизусть запомнили, где там
и что.
Была, правда, одна загвоздка: неведомые боги - а скорее всего Афина,
благоволившая к нам сильнее прочих, - хоть и открыли мне, что искать бесчисленных
палладиев следует где-то во дворце Приама, однако точного места не выдали. И вдобавок
умолчали, как отличить среди них подлинник.
Дождался я глубокой ночи, когда дозорные огни почти не горят на крепостном валу,
а сонная стража клюет носом, закинул веревку с крюком на высокую стену, забрался...
Караульного, как водится, прикончил, а тело зарыл у врат в куче фуража,
приготовленного для фракийской конницы. Велик был город Илион - по тем временам
величайший град на земле, - так что пришлось поплутать по темным улицам и аллеям,
пока добрался я до Приамовых чертогов. Дважды натыкался на стражу, но чтобы
премудрый Одиссей не обвел вокруг пальца блюстителей порядка? Начинаю хрюкать и
бестолково махать иссеченными кнутом руками, наивные дурни, естественно, принимают
меня за раба-идиота, которого справедливо выпороли за безмозглость, и что вы думаете?
Спокойно пропускают!
Царский дворец насчитывал пять десятков одних только спален для сыновей
владыки. Охраняли его лучшие из лучших, сливки троянского воинства, причем
вооруженные до зубов. У каждой двери, у любого окна, выходящего на улицу, не говоря
уж о внутренних двориках, бдительные караульные не смыкали глаз. Мимо этих парней
так просто не проберешься, смекнул я, какую тупую рожу ни делай, хоть весь обхрюкайся
и обмашись залитыми кровью руками. Пришлось идти в обход, к обители Елены
Прекрасной. Дом ее стоял неподалеку и, разумеется, тоже находился под неусыпной
стражей, но это я быстро исправил. Достал нож, да и заколол второго за ночь троянца.
Незаметно спрятать труп - дело техники...
Забыл сказать: после гибели Париса Елену отдали в жены его брату Деифобу
(илионцы еще нарекли его "истребителем врага", но мы, ахейцы, предпочитали прозвище
"воловья задница"), однако в ту ночь супруг отлучился из дому, и красавица почивала
одна.
Вряд ли моя рука поднялась бы убить Елену, даже если б та позвала на помощь. Всетаки
я не раз гостил у благородного Менелая, а еще раньше - сам сватался к юной дочке
Зевса, пусть даже ради чистой формальности. И ведь не кто иной, как ваш покорный слуга
присоветовал Тиндарию взять со всех поклонников клятву почтительно принять
свободный выбор Елены и тем самым помог избежать кровавых стычек между
невоспитанными неудачниками. Полагаю, красавица по достоинству оценила мою
мудрую поддержку.
Впрочем, Елена не стала поднимать шум, когда я нарушил ее неспокойный сон.
Напротив, она тут же узнала меня и, заключив в объятья, начала расспрашивать о
здоровье своего настоящего мужа и дочери, оставленной в далекой Спарте. Я ответил, что,
мол, оба живы и здоровы. (Умолчав о паре серьезных и полудюжине слабых ран,
полученных Менелаем на поле битвы, а в особенности о стреле, торчащей у него из
седалища, и скверном расположении духа.) Говорю, скучают по тебе, желают здоровья, с
нетерпением ждут обратно.
Выслушала меня красавица - и расхохоталась. "Мой супруг и повелитель желает
мне черной смерти, и тебе, Одиссей, это известно, - изрекла она. - Да любезный
Менелай своими руками прикончит меня, как только падут крепкие стены. Трои вместе со
Скейскими вратами. И роковой день близится, как предсказал Хок-эн-беа-уиии".
Я никогда прежде не слышал о подобном провидце, я вообще доверяю лишь
Дельфийскому оракулу и великой Афине-Палладе, но возражать даме не стал. Наоборот,
посулил замолвить словечко перед мужем, которого, само собой, распирала ярость за
долгие годы, проведенные изменщицей в теплых постелях его врагов... В обмен на ее
спасенную жизнь я просил немногого - не выдавать меня троянцам этой ночью и
показать безопасный путь во дворец.
"Я и так не предала бы тебя, о хитрый и разумный сын Лаэрта", - отвечала Елена.
После чего растолковала, как обойти дворцовую охрану и даже как распознать истинный
палладий.
К сожалению, до рассвета оставалось недостаточно времени, чтобы исполнить
великую миссию. Что делать, выбрался я на улицу, заколов по дороге нескольких
стражников, добежал до стены, перемахнул через нее и был таков. Долго же я отсыпался в
тот день! Потом выкупался, выпил и плотно закусил, а меж тем искуснейший целитель
нашего войска Махаон, сын Асклепия, перевязал мои раны и наложил на них
чудодейственный бальзам.
Настал вечер, и я, понимая, что сражаться и одновременно тащить на себе статую
несподручно, что без сообщника в таком деле не обойтись, посвятил в свой замысел
Диомеда. Вдвоем дождались глубокой ночи, меткой стрелой поразили зазевавшегося
караульного - и вот уже мы бесшумно, словно тени, крадемся по узким переулкам
Илиона. Больше никакого маскарада и размахивания драными рукавами - на сей раз мы
просто убивали всякого, кто осмеливался подать голос во мраке. И вот наконец впереди
показалась наша цель - потайная сточная труба из отхожих мест Приамова дворца, о
которой и говорила Елена.
Сын Тидея, типичный твердолобый герой Аргоса, тут же развонялся. И нудел, и
пенял, и скулил - не хочется ему, видите ли, марать ножки в троянском дерьме, а уж
когда пришлось лезть наверх через очко в уборную подвала...
Сокровищница Приама располагалась в самой гуще военных казарм. Мы вели себя
очень тихо, но запашок-то в карман не засунешь. Вот и прирезали десятка два
стражников. Двадцать первый - тот растолковал нам, как избежать ловушек и открыть
заветные двери. Мы проверили: оказалось, не соврал. Короче, клинком предателю по
горлу - и входим.
Под сводами подвала тонны чистого золота, груды самоцветов, глубокие чаши,
полные жемчуга, шкатулки с изумрудами, громадные тюки роскошных материй и прочие
богатства сказочного Востока. А в нишах красовалось не меньше сорока изваяний -
похожих, как родные, только разного роста.
Припомнив наставления Елены, отыскиваю самого маленького, заворачиваю в
красную накидку одного из убитых стражей. Остается лишь незаметно исчезнуть. Рок
Илиона в наших руках.
И тут-то моему спутнику приходит на ум дикая блажь: он желает начать грабеж
немедля, безотлагательно, сразу же! Не смог устоять перед блеском сокровищ,
похотливый дурень. Десятью годами, политыми кровью и потом товарищей, готов был
пожертвовать ради жалких пригоршней злата.
Однако я... разубедил его. Поставил палладий на пол, вытащил меч и... Не стану
описывать, как именно мне удалось помешать его алчности завалить нашу миссию. Битва
была краткой. Ладно, расскажу, если вы настаиваете. Сказать по чести, благородным
поединком там и не пахло. Никакой aristeia, одна военная хитрость. Предлагаю владыке
Аргоса избавиться от зловонных одеяний, а пока сын Тидея путается в складках своего
наряда, беру золотую глыбу поувесистей... Удар по голове - и простак вырубается.
Поверьте, мало приятного - удирать по смрадной трубе со статуей под мышкой и
здоровенным обнаженным телом, болтающимся на плече.
Впрочем, через городскую стену я бы вряд ли его перекинул. Каюсь, меня так и
разбирало бросить парня в луже дерьма у выхода из трубы, но герой вовремя очнулся. Он
достаточно быстро согласился покинуть город вместе со мной. Удирали мы тихо. Очень
тихо. А Диомед не разговаривал со мной до вечера. И всю неделю. Даже после нашей
победы и разорения Трои ни слова не проронил.
Да и я с ним не беседовал.
После той вылазки мы тщательно запрятали палладия в аргивском стане и, зная, что
дни Илиона теперь сочтены, принялись делать огромного деревянного коня. Фигура была
нужна сразу для трех целей. Прежде всего, я придумал спрятаться в ней вместе с
отборными воинами, дабы таким остроумным способом проникнуть в город. Кроме того,
чтобы затащить нашу жертву Афине к себе за стену, троянцам потребовалось разобрать
верх Скейских ворот, а древние предсказания сулили Илиону погибель лишь тогда, когда
палладий покинет Трою, а перемычка главных врат будет сломана. В-третьих, как я уже
упомянул, мы хотели замолить перед Палладой грех похищения статуи. Конь подходил
идеально: богиня обожала лошадей. Она даже лично взнуздала и усмирила крылатого
Пегаса для Беллерофонта и вообще не упускала возможности насладиться лесными
скачками.
Вот, друзья мои, вы и услышали коротенький рассказ о том, как был похищен
палладий и пала священная Троя. Надеюсь, я доставил вам хоть немного удовольствия.
Вопросы есть?
Переглянувшись с Харманом, Ада прочла в его глазах отражение собственной
мысли: "И это называется коротенький рассказ?!"
- Да, у меня вопрос, - подал голос Даэман.
- Пожалуйста, - кивнул сын Лаэрта.
- Почему ты называешь город то Троей, то Илионом?
Одиссей закатил глаза, поднялся, взял из багажника соньера свой меч и скрылся в
чаще.
24
ИЛИОН. ИНДИАНА. ОЛИМП
Зевс разгневан. Громовержец и раньше бывал не в духе, однако на сей раз он очень,
очень, очень, просто ужасно зол.
Верховный отец Олимпийцев буквально влетает в разгромленную палату, дико
озирается и, заметив на мокром полу бледное тело дочери, на котором извивается клубок
червей, молниеносно разворачивается ко мне. О нет. Шлем Смерти подвел, как пить дать.
Уверен, что Зевс видит сквозь любые магические изобретения Аида - видит меня. Его
серый взгляд, леденящий в жилах кровь, задумчиво задерживается на несколько секунд -
а затем решительно отворачивается. И Томас Хокенберри, профессор Индианского
университета, пару часов как выбравшийся из теплой постели Елены, остается в живых.
Предплечье и нога покрыты жуткими синяками, но главное - кости целы. Затянув
потуже спасительный капюшон, осторожно пробираюсь через толпу богов к выходу. Есть
лишь одно место, не считая спальни в покоях Париса, куда мне сейчас хочется. И я
квитируюсь к подножию Олимпа, в казармы схолиастов.
Привычно шагаю в свою спальню и прямо в действующем Шлеме валюсь на голую
кровать. Боже, какой долгий день остался позади. Не говоря уже о ночи. И разумеется,
утре. Человек-невидимка забывается мертвецким сном.
Пробуждаюсь от страшных воплей и ударов грома на нижнем этаже. Пулей
выскакиваю в коридор. Схолиаст по имени Бликс проносится мимо, едва не сшибает меня,
прозрачного, с ног, на ходу объясняя коллеге Кэмпбеллу:
- Это хозяйка! Явилась сюда и всех убивает!
Казармы охвачены огнем. Стоит мне укрыться под лестницей, как рядом пролетает
Муза - та самая, наша, Мелета - и мечет в немногих уцелевших зигзаги чистой энергии.
Да-да, окаянные молнии, вошедшие в поговорку, но оттого не менее губительные для
беззащитной человечьей плоти. Бликсу не спастись. Я ничем не могу помочь ни ему, ни
остальным...
Найтеигельзер. Флегматичный схолиаст был мне все эти годы единственным
другом. Тяжело задыхаясь, бегу в его комнату. Мрамор исцарапан и покрыт сетью
трещин. Деревянные перекрытия обуглились, стекло в окне оплавлено, однако
обгоревшего тела нигде нет. Ни в холле, ни в коридорах я не заметил среди гор опаленных
трупов никого, кто бы напоминал дородного Найтенгельзера. С третьего этажа доносятся
последние вскрики - и все смолкает, кроме бушующего пламени. Через окно мне видно,
как голографические кони галопом уносят Музу вдаль. Благодарение судьбе, ибо я так
сильно кашляю от едкого дыма, что хозяйка непременно услыхала бы. Сгибаясь пополам,
утирая слезы, с трудом преодолеваю безумный ужас: нужно четко вообразить ту самую
улочку, где мы с коллегой подкрепились утром. Хватаю квит-медальон, поворачиваю диск
и переношусь в Илион.
Схолиаста в забегаловке нет. Нет его и на поле битвы, по крайней мере на
излюбленном уступе, откуда открывается отменный вид на троянские рати. Гектор и
Парис во главе троянцев успешно преследуют отступающих аргивян. Где же ты, друг?
Поразмыслив, квитируюсь в тенистое местечко за греческим тылом - пару раз мы
сталкивались там, подле глубоких рвов и частокола.
Так и есть: я обнаруживаю коллегу в обличье Долопа, сына Клития, - через
несколько дней, если верить Гомеру, парня ждет гибель от меча Гектора. Даже не думая
менять собственную нелепую наружность, срываю Шлем Аида и предстаю перед
товарищем.
- Хокенберри! Ты что...
Бедняга шокирован моей профессиональной небрежностью, а также потрясенным
видом окружающих ахейцев. Привлечь к себе внимание - последнее, чего может желать
схолиаст... ну разве что быть испепеленным до черных головешек. Неизвестно, какая муха
укусила нашу мстительную хозяйку, но внутренний голос подсказывает, что моя выходка
в лечебнице неким образом причастна к этой Варфоломеевской ночи.
- Уходим отсюда! - ору я сквозь грохот металла, ржание лошадей и
оглушительный шум колесниц.
Вокруг клубится пыль, однако мы видим, как греческие ряды подаются под
вражеским напором.
- О чем ты? Нынче такой важный день! Парис и Гектор...
- Начхать на твоего Париса! - выкрикиваю на чистом английском.
На том утесе, откуда мы обычно наблюдали за перипетиями сражений, появляется
хозяйка. Она мчит в колеснице, предоставив управление такой же музе, и обшаривает
поле брани зорким взглядом усовершенствованной хищницы. Видоизменение - не то
чудо, которое спасет кратковечных схолиастов от гнева богини.
Словно в подтверждение этой мысли, Мелета резким взмахом ладони выпускает на
землю ярчайший силовой луч. Троянский пехотинец Дий, согласно поэме преспокойно
доживший до песни двадцать четвертой, чтобы получить жестокий разнос от
царственного Приама, умирает сегодня - исчезает в жарком всполохе и мощном вихре
дыма. Троянцы в панике разбегаются; им непонятен столь черный знак небесного гнева в
день, предназначенный Зевсом для великой победы. Только Гектор и Парис бьются где-то
в четверти мили далее страшного места и даже не оборачиваются на грозный рев Музы.
- Это был не Дий, - побелевшими губами шепчет Найтенгельзер, - это был
Хьюстон.
- Знаю.
Перестраиваю фокус линз на нормальную длину. Самый молодой из схолиастов
оказался в наших казармах позже всех; мы почти не общались. Откуда он взялся на поле?
Ах да, верно: заменял пропавшего Хокенберри.
Летучая колесница выписывает крутой вираж и устремляется прямо к нам. Еще
неясно, видит ли мерзавка своих служителей в гуще сражающихся или нет, но в любом
случае искать ей осталось недолго.
Что же мне делать? Нацепить Шлем Аида и бежать, словно последний трус? Бросить
товарища, как бросил Бликса и прочих? Капюшон не натянется на две головы. Бежать! К
черным ахейским кораблям. Ага, это же в двадцати ярдах отсюда!
Повозка снижается и окутывается маскирующим облаком. Теперь только мы двое
различаем ее.
- В чем дело, черт побери? - восклицает Найтенгельзер и роняет от изумления
пишущий жезл.
В полном отчаянии я заключаю друга в объятия, обвиваю ногами, будто какойнибудь
костлявый пехотинец, внезапно воспылавший страстью к медведю, прижимаю к
себе его шею и поворачиваю диск квант-телепортации.
Лишь бы сработало! Хотя, по идее, не должно. Медальон явно рассчитан только на
одну персону. С другой стороны, если одежда, оружие и другие вещички пересекают
пространство Планка вместе со мной, то вполне возможно, квантовое поле способно
перемещать все предметы, с которыми я тесно соприкасаюсь в нужный момент?
В конце концов, чего ломать голову? Попытка не пытка.
Провалившись в темноту, мы кубарем летим по склону и раскатываемся в разных
направлениях. Вскакиваю на ноги, бешено озираюсь. У меня даже не было времени точно
вообразить место назначения. Просто пожелал перенестись куда подальше, вот и
перенесся... не разберешь куда.
Где мы?
В серебристом сиянии луны Найтенгельзер пугливо косится на меня, словно в
любую минуту ожидает второго нападения. Ну и наплевать. Поднимаю глаза к небесам:
звезды, месяц, Млечный Путь. Опускаю вниз: высокие деревья, покрытый травой склон
холма, невдалеке бежит речка.
Мы на Земле - по крайней мере на древней Земле времен Илиона. Однако точно не
на Пелопоннесе и не в Малой Азии.
- Что это за место? - Найтенгельзер поднимается, раздраженно отряхивая одежду.
- Что происходит? Почему темно, как ночью?
И тут я понимаю. Мы на обратной стороне античного мира.
- По-моему, это Индиана.
- Ка-ак? - Товарищ в панике отступает назад.
- Индиана, тысяча двухсотый год до Рождества Христова, - говорю я. - Плюсминус
одно столетие.
Вот незадача: после неудачного падения предплечье и рука заныли еще сильнее.
- Ладно, как мы сюда попали? - Он никогда не умел сердиться. Беззлобно ворчать
по любому поводу - сколько угодно. Но чтобы наш большой медведь вышел из себя?.. И
вот вам, пожалуйста, Найтенгельзер в бешенстве.
- Это я нас квитировал.
- Что ты несешь? Да здесь и за мили не найдешь ни единого квит-портала.
Ничего, когда-нибудь он успокоится. Присаживаюсь на камень, потирая больную
руку. Я помню: в Индиане с возвышенностями негусто. И лишь в Блумингтоне, где жили
мы с Сюзанной, встречались такие холмистые, лесистые, скалистые области. Может ли
быть, чтобы я с перепугу одолел не только пространство, но и время вездесущего Планка,
угодив прямо... домой? В Индиану конца двадцатого века? Да нет. Небеса здесь какие-то
слишком черные, девственно-черные, а воздух так первобытно чист, что я сразу
отбрасываю напрасные мечты.
Кстати, кто заселял эти земли в тысяча двухсотом году до нашей эры? Индейцы.
Снова Ирония? Скрыться от разъяренной Музы - и отдать свой скальп дикарям?
"Большинство племен не имело обычая скальпировать жертв до тех пор, пока не пришли
белые люди, - назидательно бубнит внутри педант-ученый. - Прежде они, кажется,
отрезали уши..."
Ну, это другое дело. Не могу передать, насколько я утешен. Как говорится, от
убийцы всегда жди красивых слов, а от профессора - чего-нибудь мрачного, когда и без
него тошно.
- Эй, Хокенберри? - подает голос коллега. Он тоже уселся на камне размером со
стул (подальше от меня) и массирует собственные ушибы.
- Дай-ка подумать, - откликаюсь я, подражая, как могу, Джеку Бенни*. [*
Комедиант Джек Бенни прославился своей лаконичностью. Самая известная его реприза:
преступник наставляет на Бенни пистолет и говорит: "Кошелек или жизнь!" Бенни,
замявшись, отвечает: "Сейчас, дайте подумать".]
- Хорошо. Когда закончишь, может, соизволишь объяснить, за какую провинность
Муза только что умертвила юного Хьюстона?
Отрезвляющие слова, но я все равно не готов к ответу.
- Видишь ли, боги способны на всякое, - произношу наконец. - Козни. Интриги.
Заговоры.
- Ты еще мне расскажи, - полушутя-полусерьезно усмехается схолиаст.
- Сдаюсь! - Я вскидываю вверх обе руки. - Афродита пыталась нанять меня,
чтобы убить Афину.
Глаза товарища изумленно распахиваются. Еще чуть-чуть - и его челюсть отвисла
бы до колен.
- Знаю, о чем ты думаешь, Найтенгельзер. Почему именно меня? За что такой вот,
как я, мог получить от богов личный квит-медальон и вдобавок Шлем Аида? Согласен:
все это полная чушь.
- Вообще-то меня занимало другое, - словно во сне, отзывается коллега. Усеянное
звездами небо прорезает ярки
...Закладка в соц.сетях
