Жанр: Научная фантастика
Вирус бессмертия
...ся с места и вальяжной
походкой направился к оторопевшей от удивления писательнице.
- Карл?! - удивилась она, не совсем понимая, что происходит.
- Прошу меня извинить, - Шнайдер без приглашения опустился на стул. -
Перенесенная несколько лет назад травма иногда делает мое поведение не совсем
адекватным.
Ева хотела что-то ответить, но он не дал ей и рта раскрыть.
- Это не значит, что я псих. Просто время от времени случаются приступы, после
которых мне приходится приходить в себя. У вас может возникнуть закономерный вопрос -
как это касается лично вас и почему вы должны все это терпеть? Ответ прост. Терпеть вам
это придется по той простой причине, что вы мне понравились, я хочу провести с вами вечер,
а если вы меня за это время не разочаруете, то и ночь.
На этом месте любая женщина, кроме законченной проститутки, уже дала бы ему
пощечину или выплеснула в лицо мартини из бокала. Однако Ева лишь покраснела и
опустила глаза. Хотя было заметно, что в ней происходит какая-то внутренняя борьба. Было
похоже, будто разум в ней уснул, а тело - рот, руки, глаза - действует по указке гипнотизера
или какого-то иного таинственного управляющего.
- Это вы меня извините, - наконец вымолвила она очень ровным, но вместе с тем
напряженным голосом. - Мне надо было проводить вас до каюты, а я повела себя как
равнодушная дура. Что же касается вечера... У меня сейчас не лучшая полоса в жизни.
Похоже, мой литературный агент так и не сел на корабль, так что мое настроение нельзя
назвать хорошим. Однако если вы сами хотите потратить на меня свое время, я с радостью
приму эту жертву, поскольку мне одиноко и грустно.
"Она или шлюха, или аферистка, - осторожно подумал Карл, припоминая, что не стоит
увлекаться действием знака. - Не получилось бы так, что это она охотится на меня, а не я на
нее. Хотя можно допустить и другой вариант. Может оказаться, что благодаря огненному
знаку, непонятно как возникшему у меня в голове, я приобрел способность к подавлению
чужой воли. Точнее, к подавлению женской воли, о чем мечтал уже много лет".
Для окончательной проверки Карл протянул руку и нащупал под столом горячую
коленку Евы. Женщина вздрогнула и напряглась, как струна.
- О! Карл! - напряженно проговорила она. - Здесь же люди.
Она смутилась и снова опустила глаза.
"Ага, - подумал он с удовольствием ученого, получившего искомый результат. -
Значит, предел моим возможностям все же есть, и я не могу взять ее прямо на этом столе. Но
что будет, если я снова представлю знак и подпитаюсь от него энергией? Надо впитать
столько, сколько было в зимнем саду, точнее, чуть меньше, чтобы не грохнуться в обморок".
Он убрал руку и вызвал в воображении огненную фигуру. На сей раз это потребовало
меньше усилий, чем в прошлый, и Карл сразу же ощутил мощный поток силы, ударивший
его подобно порыву ветра. Огненный жар снова закружился в груди, на уровне солнечного
сплетения и ниже пупка, вызывая мелкую дрожь и сладостное нарастание сексуального
желания. Сердце сорвалось с привычного ритма и забилось часто, упруго, как бьется на цепи
сторожевая собака, почуявшая чужака. Кровь по жилам устремилась вниз, толчками вызывая
нарастающую эрекцию.
"Хватит! - приказал он сам себе, хотя останавливаться не хотелось. - А то опять эта
необузданная сила швырнет меня на пол!"
Он заметил, что другие посетители ресторана обратили внимание на него, словно
влившаяся в тело сила произвела в нем внешние изменения. Ева тоже смотрела, широко
распахнув глаза, - почти так же, как на скамейке в зимнем саду.
Она снова превратилась в милую привлекательную куколку. С такой фигурой она
должна быть чертовски хороша в постели. Карлу не терпелось это проверить. Но еще больше
хотелось проверить, подействовал ли прием с огненным знаком.
Он снова протянул под столом руку и положил ладонь на коленку Евы. На этот раз
госпожа Миллер покраснела еще сильнее, но воля ее была подавлена до такой степени, что
она не смогла ничего возразить. Она лишь чуть-чуть приоткрыла губы, силясь что-то сказать,
но вызвала у него только еще более сильное желание.
Тогда, несмотря на внимание других посетителей ресторана, Карл провел пальцами по
внутренней стороне бедра Евы - медленно, но стараясь делать каждое касание ощутимым.
Госпожа Миллер напряглась и, к удовольствию Карла, закрыла глаза. Ее дыхание
участилось, пальцы задрожали еще сильнее. Тогда он продвинулся еще дальше, к
обтянутому тканью платья упругому бугорку. Ева издала нечто похожее на тихий стон, и
бутон ее губ раскрылся еще сильнее.
Люди в зале начали отворачиваться. Они поняли, что происходит, что именно Карл
делает под столом, но, также находясь под властью исходящей от него силы, реагировали
стыдливым переключением внимания на что-нибудь другое, хоть и менее интересное, но
гораздо более отвечающее каждодневной реальности.
"Интересно, - подумал Карл. - Волю любой женщины я могу так подавить?"
Ему захотелось подняться на сцену и сделать что-нибудь унизительное с чернокожей
певичкой. В тот же миг негритянка замерла, как кролик перед удавом, а музыканты
недоуменно переглянулись. Трубач, крупный парень с толстыми губами, отложил
инструмент и направился прямиком к столику Карла.
- Сэр, - обратился он к немцу. - Извините! Мы всего лишь черные музыканты. Мы и
сами любим повеселиться, но мы должны играть, а вы смущаете нашу солистку. Сэр! Не
могли бы вы вести себя менее вызывающе?
Его мышцы под рубашкой из тяжелого шелка красноречиво напряглись, а лицо озарила
самая приветливая улыбка, на которую он был способен. Только в глазах остался ледяной
блеск затаенной ненависти, какой всегда проскальзывает в глазах черного при беседе с
белым.
- Катись отсюда, черножопая обезьяна, - так же широко улыбаясь, сказал Карл
по-английски. - Не видишь, я лапаю женщину? Иди и дуй в свою медную дудку. И чтоб я
тебя больше не видел.
Улыбка моментально сползла с лица негра, он придвинулся, собираясь оставить от
наглеца мокрое место. Но Карл быстро представил огненное колесо, и выражение ненависти
в глазах трубача сменилось выражением страха.
- Эшу Рей! Эшу Рей! - заорал негр, убегая назад к своим.
Протискиваясь к сцене, он спотыкался обо все предметы, попадавшиеся на пути.
- Чего он так испугался? - дрожащими губами спросила Ева.
Карл не ответил - он понял, что она несколько выпала из-под влияния. Пришлось снова
лихорадочно представить огненное колесо. Краем глаза он разглядел, что негры после
путаных объяснений трубача засобирались. А тот все кричал: "Эшу Рей!" и крутил в воздухе
рукой, вырисовывая невидимый круг с вписанными в него треугольниками.
"Неужели он увидел изображение внутри моей головы? - сначала удивился, а затем и
забеспокоился Карл. - Чертовы негры!"
Еще через секунду он ощутил, что из его живота словно выдернули пробку - сила знака
начала вытекать, теряться, а в глазах Евы появилась сначала осмысленность, а затем первые
признаки своеволия.
Какое-то неведомое чутье подсказало Шнайдеру, что ему мешают негры, - похоже, им
был известен способ вытаскивать женщин из цепких лап огненного колеса. Старались они за
солистку, но и Ева начала ускользать.
- Чертов негр! - уже вслух повторил Карл, поднимаясь с места и беря госпожу Миллер
за руку. - Только я собрался полапать тебя за самое интересное место, как он подходит и
портит мне все удовольствие!
Он повлек ее вон из ресторана.
За дверями Шнайдер прислонил писательницу к стене, будто она была всего лишь
заводной куклой, и начал возбужденно сжимать ее грудь и бедра под платьем. Он
чувствовал, что внутри Евы происходит борьба, но ее воля никак не могла одержать верх над
волей Карла, питающейся от мощнейшей энергии, вливавшейся в его тело прямо из Пустоты.
Ева тоже ощущала эту силу, причем не менее отчетливо, чем сам Карл. И тоже
чувствовала себя заводной куклой, но ничего не могла поделать. Она была простой немецкой
женщиной, воспитанной в духе трех "К": кухен, кирхе, киндер. Даже то, что она осмелилась
писать книгу, было неимоверным вызовом обществу. Но общество было не таким
беспощадным, как воля случайного знакомого.
"Наверное, он обладает способностью к какому-то особенному гипнозу", - бесконечно
повторяла она одну и ту же мысль.
Карл между тем убрал руку из-под платья госпожи Миллер и толкнул ее в спину.
Толкнул грубо, жестоко, но и это не вывело ее из состояние куклы. Она упала на пол,
разорвав шелковые чулки, но ничем не выказала недовольства или рассерженности, позволив
схватить себя за руку и потащить по коридору.
Карл волок избитую брюнетку и злился. Не того он хотел! Он хотел, чтобы его самого
хотели и любили. Чтобы он сам мог чувствовать радость и восторг, какой чувствуют другие
люди, когда занимаются любовью. Но в его сердце расцветал огненный цветок торжества. И
он ненавидел Еву Миллер за то, что ее покорность не могла родить в нем радости.
И он волок ее по коридору, приходя в еще большую ярость и одаривая жертву
пощечинами и пинками. Возможно, кто-то остановил бы его, встретив по пути. Но коридор
был пуст.
Глава 19
30 декабря 1938 года, пятница.
Москва, Сокольники
Сидя за столом, Дроздов бросил взгляд на наручные часы и хотел было позвать
Машеньку, но неожиданно воздух содрогнулся от треска телефонного звонка. Еще не зная,
кто его решил потревожить, энкавэдэшник ощутил, что новости, которые он сейчас
услышит, не сулят ничего хорошего. Так дикий зверь чувствует прицел охотника.
- Маша! - резко позвал он секретаршу. - Подними трубку.
Марья Степановна поспешно выбежала из кухни.
- Узнай, кто это. Если Свержин, то я в отъезде. Попробуй узнать, чего он хочет.
Марья Степановна побледнела и взяла трубку.
- Секретарь товарища Дроздова слушает. Да. Командир поисковой группы? Сейчас я
посмотрю, на месте ли товарищ Дроздов.
Максим Георгиевич секунду не мог принять решения, но все же взял трубку.
Любопытство в нем редко побеждало осторожность, но сейчас был именно такой случай.
- Дроздов на проводе, - произнес он.
- Мне ваш номер сообщил товарищ Пантелеев, председатель аэроклуба, - с легким
армянским акцентом произнес бодрый молодой голос на другом конце.
"Вот сука!" - подумал Дроздов.
- Моя фамилия Тер-Габриелян, я командовал поисково-спасательной группой,
занимавшейся розыском пропавшего стратостата.
- А какое отношение я имею к пропавшему стратостату? - с напором спросил
энкавэдэшник.
- Согласно показаниям товарища Пантелеева, вы от наркомата курировали проведение
научного эксперимента. Понимаете, мы нашли гондолу и труп аэронавта. Он погиб от
удушья, не сумев освободить запор люка. У нас возник вопрос: что делать со шлаковым
кубом?
- С каким, извините, кубом? - напрягся Максим Георгиевич.
- Там еще был куб, выпиленный из стеклодувного шлака. Пантелеев сказал...
Дроздов побелел.
- Уничтожьте! Это отработанное научное оборудование! - губы сами проговорили эту
фразу, без участия мозга, потому что привычка выкручиваться в результате долгой практики
въелась уже настолько, что рассуждать не требовалось.
- Он химически не опасен?
- Нет. Можете бросить его прямо в лесу. Или расплавьте. Делайте, что хотите!
- Спасибо.
- Да. Всего хорошего, товарищ Тер-Габриелян. Дроздов чуть не уронил трубку, когда
клал ее на
рычаг.
- Машенька, у нас водка есть? - простонал он, опускаясь на стул.
- Да.
- Принеси.
Когда секретарша скрылась на кухне и стукнула дверцей буфета, Максим Георгиевич
откинулся на спинку стула и закрыл глаза.
"Вот так оно и бывает, - подумал он. - Так вот незаметно наступает то, что русские
называют бранным словом на букву "п", так вот - телефонным звонком незнакомого
армяшки. Какая же сволочь этот директор завода! Не смог достать базальт и подсунул мне
куб из стекольного шлака. За дурака меня посчитал! За идиота! Ну, я ему покажу идиота,
мать его. Лучше бы признался, что базальта никак не достать, может, тогда бы гранитный
куб положили, а не эту стекляшку. Что же теперь? Ладно, нет времени на месть. Как теперь
выкручиваться перед Свержиным?"
Стреляться, ясное дело, не входило в планы Дроздова. Точно так же, как не входило в
его планы позволить себя убить. Все это вкупе с прочими хлопотами дня вызвало у Максима
Георгиевича неописуемое чувство омерзения и желание вымыть руки. Он выбрался из-за
стола и покинул кабинет.
"Что она там копается? - подумал он про Машеньку. - Уж не отравить ли меня хочет?"
Дроздов заглянул на кухню и увидел, что секретарша аккуратно режет селедку и
укладывает ее в резную фарфоровую селедочницу.
- Водки, Машенька! Водки! - сказал он и сам, схватив осыпанный росой графин,
наполнил густой сиропообразной жидкостью граненый стакан и выпил его в два больших
глотка.
Стало легче. Дроздов решил, что все-таки вымоет руки, и переместился в ванную.
Именно переместился, потому что не мог вспомнить, как шел по коридору - ему казалось,
что он стоит, держа руки под горячей струей, уже давно. И намыливает их, намыливает,
пытаясь смыть нестерпимую грязь и вонь бытия. Когда-то Дроздов верил, что убийцы видят,
как с их рук капает кровь, но с ним ничего такого не случалось. Его постоянно мучило
ощущение грязи. Грязь и вонь.
"Сматываться! Сматываться надо, - лихорадочно шевелил он обветренными губами. -
Сматываться! А то достанут, это уж как пить дать. Хотелось, правда, покинуть родину в
более выгодном положении, но мы предполагаем, а Бог располагает. Будь он неладен вместе
со своим Голосом".
Дроздов с новым наплывом ненависти вспомнил Богдана. Глянув в зеркало, он вдруг
увидел, как его собственное лицо оскалилось и расхохоталось, а затем голосом Богдана
выкрикнуло ему в глаза: "Ну что? Справился ты без меня? Справился, да?"
Максим Георгиевич мотнул головой, отгоняя видение, и решил, что надо еще водки.
Экстренных вариантов пересечения границы у него было припасено несколько, были
давно прикормлены люди на соответствующих постах. Однако, если поднимется буча, то все
это может и не сработать, поскольку для каждого собственная шкура важнее чужой. Так что
уходить надо раньше, чем Свержин пронюхает о провале эксперимента. В общем-то, уходить
надо прямо сейчас. Тихонько так, никого не ставя в известность.
С другой стороны, путь до южных границ, где у Дроздова были более или менее
надежные люди, займет не меньше трех суток, а за это время многое может пойти не так, как
предполагалось.
Когда Дроздов вернулся в кабинет, на столе его ожидали стакан, графин водки и
селедочка, посыпанная мелко нарезанным луком. Выпив еще сто граммов, Максим
Георгиевич почувствовал себя значительно лучше и списал видение на нервную перегрузку.
Он задумался на секунду, потом все же подцепил вилкой кусочек селедки и отправил в рот.
Стало еще лучше.
"Погоди-ка, - Максим Георгиевич усилием воли остановил ход панических
рассуждений. - А что, если я зря беспокоюсь? Кто сказал, что куб непременно должен быть
из базальта? Богдан о породе словом не обмолвился. Речь шла о горе из твердого камня, а
стекло никак нельзя назвать мягким. Что, если Стаднюк все же услышал Голос Бога? Глупо
лишать себя подобного шанса. Кто не рискует, тот не пьет шампанского. В моем же случае
это шампанское в парижском ресторане, так что надо тянуть до конца. Подготавливать пути
к отступлению, но не драпать, как ошпаренная крыса. Возьми себя в руки, Дроздов!"
- Пакет! - вспомнил энкавэдэшник и выдвинул ящик письменного стола.
Если бы письмо от профессора Варшавского попало ему в руки вовремя, до знакомства
с Богданом, то вся история сложилась бы иначе. А главное, не понадобился бы никакой
Богдан и не пришлось бы сжигать из-за него хорошую подмосковную дачу. Но тут уж ничего
не попишешь - как вышло, так вышло.
Развернув исписанный лист бумаги, Максим Георгиевич еще раз внимательно прочел
текст. У Варшавского тоже ни слова не было про базальт. Интересно, на каком источнике он
основывал свои выкладки? Богдан говорил, что подлинник, написанный тибетскими
монахами, безвозвратно погиб под обвалом. Значит, Дневники Тихонова были главной
отправной точкой профессора.
Правда, в личной беседе он предположил, что твердым камнем на Тибете могли
называть базальт, однако полной уверенности у Варшавского не было. В таком случае
материал куба мог и не иметь решающего значения. Главное, как сказал профессор, -
девственность реципиента.
"Кстати! - припомнил Дроздов разговор с покойным Робертом. - Надо бы мне
выяснить кое-какие детальки".
Энкавэдэшник поднял трубку.
- Соедините меня с Дементьевым.
Некоторое время слышался лишь треск и отголоски чужих разговоров. Наконец
ответил Дементьев.
- Вадим, у тебя сейчас от Свержина нет поручений? - спросил Максим Георгиевич. -
Вот и ладненько. Тогда прямо сейчас, не откладывая, найди гинеколога с фабрики "Красная
Роза", где работает Варя Стаднюк. Хоть из-под земли достань! Чем скорее, тем лучше.
Узнай, девственница Варвара или нет. Понял? Шуточки свои при себе оставь. Как только
выяснишь, сразу же позвони. Прямо в ту же минуточку! Давай!
"Вот если она окажется не девственницей, - подумал Дроздов, кладя трубку, - тогда
надо будет подумывать о путях отхода. Потому что Роберт мог оказаться прав. В тихом
омуте черти водятся".
Максим Георгиевич принялся читать письмо профессора снова. Отчасти, чтобы
скоротать время до звонка, отчасти, чтобы еще раз изучить все детали. Может быть, он еще
что-то упустил?
Внимательнее вчитавшись в письмо Варшавского, энкавэдэшник задумался. Была в
тексте какая-то мелочь, не относящаяся к смыслу послания, но вызывавшая такое чувство,
словно писавший принимал за дурака того, кто это будет читать.
"Сука этот профессор, - подумал Дроздов. - Написал, чтобы отчитаться, чтоб ему
хвост не защемили, если информация просочится. А пользы почти ноль. Богдан и то больше
мне выдал. Надо было втихую нанять кого-нибудь из мелких бандитов, чтобы этого
Варшавского обрезочком трубы по башке, когда пойдет в магазинчик. И не слушать
Свержина".
Максим Георгиевич не успел додумать мысль до конца, когда его сердце ускорило темп
столь резко, что энкавэдэшник задохнулся и захрипел, схватившись за горло.
"Машка отравила все-таки, сучка! - мелькнуло у него в голове. - Тварь! Убью!"
Не удержавшись на стуле, он грохнулся на пол. Перед глазами поплыли алые пятна, но
Дроздов все же нашел в себе силы достать револьвер и дважды выстрелить в кухонную
дверь.
"Попал или нет?" - подумал он, теряя сознание.
Очнулся он от резкого запаха нюхательной соли. Марья Степановна, живая и
невредимая, никуда не сбежавшая, склонилась над ним с выражением испуга и сострадания
на лице. Сердце уже не колотилось с угрожающей скоростью и дышать можно было без
особых усилий.
Максим Георгиевич оттолкнул ее руку с аптекарским пузырьком.
- Все, хватит! Я в порядке. Тебя выстрелом не задело?
- Нет. Обе пули прошли стороной. Я как раз нагнулась, чтобы поднять упавшее
полотенце. Может, вызвать доктора?
- Нет. Все прошло, ступай! - отмахнулся Дроздов, взбираясь на свое место. - И не
говори никому. Нервишки! Пустячок. Пройдет. Сейчас еще водочки накачу... Покормила ты
этого... комсомольца, мать его?
- Нет, - покачала секретарша головой. - Готовится. Минут пять еще.
- Погоди, - сказал он, впившись секретарше в лицо. - Занесешь ему еду, когда я тебя
позову.
- Как скажете, Максим Георгиевич, - послушно сказала секретарша.
- Иди.
Марья Степановна повернулась и, стукнувшись широким бедром об угол стола,
поплыла обратно на свой кухонный пост.
Дроздов был почти уверен, что о глазке внутри гипсового цветка Марья Степановна
знает. Но при ней он все равно никогда не пользовался устройством. Поднявшись по
лестнице, энкавэдэшник прильнул к отверстию и некоторое время наблюдал, как Стаднюк
рисует, склонившись над листом бумаги.
"Что бы это значило? - задумался Максим Георгиевич. - Ни у Богдана, ни у
профессора Варшавского не было и намека на то, какие изменения могут произойти с
реципиентом в случае успешного приема сигнала. Какого черта? Я же не давал ему команды
рисовать. Может, он любит это занятие и малюет удовольствия ради?"
Но какими бы ни были предположения на этот счет, Максим Георгиевич насторожился.
Все удивительное, неожиданное или необычное его в первую очередь настораживало, лишь
потом вызывая другие эмоции.
Рука сама собой потянулась к заткнутому за пояс "нагану".
- Машенька! - визгливо крикнул он. - Неси ужин. Скорее!
- Бегу! - раздался внизу крик секретарши. Потом грохот разбившейся тарелки и топот
каблучков. С растрепавшимися волосами, неся поднос на вытянутых руках перед собой, она,
неловко оттопырив зад, бежала по лестнице.
"И отчего же у них такие задницы отрастают?" - зло подумал Дроздов, подогнав
Машеньку, когда она пробегала мимо него, добрым шлепком.
Секретарша ойкнула и чуть не упала.
- Только упади! - рявкнул на нее начальник.
- А вы, Максим Георгиевич, не отвлекайте меня от революционной задачи, а то я на вас
пожалуюсь.
- Ладно-ладно. Шутка! - успокоил ее Дроздов. Держась одной рукой за "наган", он
достал ключ и
отпер дверь, ведущую в комнату Стаднюка.
Машенька вошла в комнату, как механическая кукла, не выказывая никаких эмоций.
- Добрый вечер, - кивнула она Павлу и поставила перед ним поднос.
- Да, - не отрываясь от бумаги, сказал он.
- Ужин, - сообщила Машенька, составляя с подноса на стол тарелки.
Склонившийся над листом бумаги Стаднюк не только насторожил, но и напугал
Дроздова. Раньше Павел, заслышав голос Дроздова, обмирал от страха и превращался в
идиота. А теперь он даже головы не повернул, напомнив Максиму Георгиевичу одного из
университетских профессоров. Тот тоже лишь отчасти обращал внимание на происходящее
вокруг, частенько забывал причесаться или приходил на лекцию в разных ботинках.
- Что тут у тебя? - Дроздов в несколько шагов преодолел расстояние до стола и глянул
на рисунок.
- Да так, - Паша небрежно пожал плечами. - Скучно, вот и черкаю.
Ничего особенного на листе нарисовано не было - кривоватый домик, из трубы
которого завитками шел дым.
"Черт! - подумал Максим Георгиевич. - Я скоро от мяуканья кошки начну в обморок
падать".
- Ты листочки чистые зря не изводи, - сказал он вслух. - А то приедет начальство, не
на чем рисовать будет. А уж если рисуешь, то самолетики рисуй, кораблики, танки.
"А то вместо оружия придумает какой-нибудь особенный дом, - подумал
энкавэдэшник. - Свержин мне тогда глаз на жопу натянет".
- А чем мне еще, кроме рисования, заниматься? - спросил Стаднюк каким-то
непривычным голосом. Дроздов насторожился, но не понял, что это значит.
- Чем скажут, тем и занимайся. - Максим Геор-
гиевич погладил его по дырявой макушке и ласково
проговорил: - Эх, головушка твоя дырявенькая! Отдыхай, пока на работу не гонят. Как
чувствуешь-то себя? Хорошо? - Да.
- Сны не мучают?
- Да мне редко что снится, - сказал Павел и незаметно выскользнул из-под ладони
Максима Георгиевича.
"Изменился он, изменился, - отметил про себя энкавэдэшник. - Но причина может
быть разной. То ли Голос Бога подействовал, то ли от сидения взаперти озлобился".
Верить хотелось в первое, но подмена куба не давала покоя, так же как подозрения
насчет тайной связи Павла с Варварой.
- Ладно. Кушай и отдыхай. Все. Пойдемте, Марья Степановна.
Спустившись в гостиную, Дроздов сел за стол, взял лист бумаги, обмакнул перо в
чернила и принялся рисовать квадратики, соединяя их линиями. Так легче думалось. На
каждом квадратике можно было написать произошедшее событие или чье-нибудь имя, после
чего проведенной линией обозначить связь людей и событий между собой.
Сначала появился квадратик-Богдан, затем квадратик-Стаднюк, а третьим Дроздов
изобразил квадратик, обозначавший Варшавского. Квадратик Богдана он тут же зачеркнул
жирной линией, а над оставшимися задумался. Есть ли между ними связь? Вряд ли. Хотя
нет. Кое-какая все-таки есть, как это ни удивительно. Адрес. Дом Варшавского точно
напротив дома, где жил Стаднюк с Варей. Случайность?
На самом деле по-настоящему случайные вещи никогда не попадали у Максима
Георгиевича вместе на один лист. А тут две ключевые фигуры, никак по большому счету не
связанные, фигурируют в одном деле. И не просто фигурируют, а живут друг напротив
друга. Окно в окно.
При всей удивительности такого совпадения никакой явной или скрытой связи между
Стаднюком и Варшавским энкавэдэшник не видел. Но была одна косвенная деталь, не
дававшая ему покоя. Он ткнул пером в чернильницу и заново нарисовал квадратик Богдана,
вписав в него имя, а затем соединил его линией с квадратиком Варшавского. Варшавский
знает о существовании Богдана из дневников Тихонова. А откуда дневники у профессора?
Может, он получил их из рук Тихонова? Это не исключено, поскольку о судьбе
красноармейца вообще ничего не известно. Всего в экспедицию входило шесть человек, ни
один из которых не вернулся. Скорее всего в дневниках Тихонова зафиксирована смерть
каждого члена экспедиции. Кто, когда и при каких обстоятельствах погиб. Отсюда можно
сделать косвенный вывод о том, что Тихонов остался жив.
"Так... - подумал Дроздов. - Похоже, Варшавский не был со мной до конца
откровенен. Скорее всего те дневнички не сгорели, а находятся в его распоряжении, но
содержат такие сведения, которыми Варшавский ни с кем не желает делиться. Сука!"
Если же Тихонов погиб одним из последних, то получалась еще более забавная вещь -
Варшавский получил дневники непосредственно от Богдана. Однако, зная Богдана, трудно
было поверить, что он с кем-то мог поделиться информацией. Тогда Тихонов точно
встречался с профессором, и тот наверняка знает о его судьбе.
Дроздов нарисовал квадратик для Тихонова и соединил его линиями с квадратиками
Варшавского и Богдана. Получился равнобедренный треугольник. Лишь квадратик
Стаднюка в него не вписался.
И все-таки странно, что единственный найденный в Москве реципиент живет прямо
напротив одного из самых информированных в этом деле людей.
Сухо затрещал телефонный звонок. Дроздов, продолжая размышлять, взял трубку.
- Дроздов на проводе, - ответил он.
- Это
...Закладка в соц.сетях
