Жанр: Научная фантастика
Вирус бессмертия
... как крысы в норе. За время полетов у меня,
знаешь, какой-то особенный страх выработался к удушью. Вот в бой на пулеметы за счастье
трудового народа - пожалуйста. Но каждый раз, когда люк задраивают, у меня сердце в
пятки уходит.
- На пулеметы тоже страшно, - признался Павел. - Мы с бабкой жили в деревне, когда
наши беляков взялись оттуда вышибать. Пули свистели, били в окна, застревали в стенах.
Бабка ставни подушками и перинами заложила, да только винтовочные пули все равно
иногда пролетали. Вот такие комья перьев вышибали. - Павел показал руками размер
перьевых комков. - Страшно было. Особенно когда кошку нашу убило. Крови из нее страх
сколько вытекло. А потом и меня задело.
Павел стянул шлем и показал залысину на затылке.
- Прямо в голову? - наклонился Гринберг, чтобы лучше разглядеть шрам.
- Точно. Уж не знаю, сколько я без памяти пролежал, но до конца лета бабка меня
травами отпаивала. Я с тех пор только пуль и боюсь.
- Ты просто не видел тех, кто в таких гондолах до смерти задохнулся. Синие все, глаза
красные, навыкате, а из ушей кровь. Пуля-то что - раз и нету. А задыхаться, брат, будешь в
страшных мучениях.
Долго сидели в тишине, прислушиваясь к шипению рации.
- Батареи не сядут? - спросил Павел.
- Нет, как приемник рация может долго работать. Снова помолчали, прислушиваясь к
подвыванию
ветра в отверстии люка.
- Пора, наверное, костер разжечь. - Стаднюк поежился. - Я от холода ноги чувствовать
перестал. Сейчас мне уже кажется, что страшнее мороза ничего нет. Остаться ночью в
зимнем лесу и замерзнуть до смерти. А пули и удушье - чепуха.
- Помолчал бы ты лучше! - разозлился Гринберг.
Он достал из аварийной сумки фальшфейер и выбрался наружу, чтобы запалить
собранные ветки. Даже от порохового жара разгорались они неохотно, дымили и шипели
каплями талой воды. Наконец, худо-бедно, костер выпустил языки пламени, а низкий ветер
принялся раздувать его. Павел спрыгнул из люка в снег, пристроился рядом с огнем и
протянул к нему руки.
- Хорошо! - сощурился он.
Желтые языки костра плясали и метались на ветру, играя бликами и тенями. Гринберг
сидел неподвижно, словно статуя какого-то индейского божка, ждущая жертвоприношения.
Павел вспомнил, как читал затертый, еще царский перевод книги Хаггарда, и представил, что
сам стал одним из его героев. И Гринберг тоже.
"Хорошо все-таки, что отменили богов, - подумал он, глядя в огонь. - Страшно
погибнуть ни за что ни про что, быть отданным в жертву бесполезному деревянному чурбаку
или каменной бабе. Это совсем не то, что погибнуть как герой. Даже задохнуться в полете не
так страшно, как если отсекут голову на алтаре".
- А вы давно летаете? - поинтересовался он у Гринберга.
- Да порядком уже. Как война кончилась, так и летаю.
- А до того?
- До того мы с товарищем Пантелеевым били узбекских басмачей.
- И где было страшнее?
- Любопытный ты больно, - буркнул воздухоплаватель. - Такой язык до добра точно
не доведет. Сидел бы ты лучше да помалкивал.
Павел насупился и умолк. Гринберг пошурудил палкой в костре, отчего в небо взлетели
красные и желтые искры. Они смешались с редкими пока звездами в разрывах туч. Луна
выглядывала все чаще, заставляя искриться снег на еловых лапах.
- Надо иногда рацию слушать, - вздохнул Гринберг, поднимаясь на ноги.
Он захрустел снегом, пробираясь к кабине. Павлу вдруг показалось, что блики света и
черные полосы теней складываются в какой-то осмысленный узор. Это видение было столь
ярким, что пришлось помотать головой, отгоняя его. Но это не помогло. Светлые и темные
полосы сложились в некое подобие паутинки, в центре которой пылал костер. Поляна
превратилась в правильный круг с вписанными в него линиями и треугольниками.
"Как бы припадок не начался!" - испугался Павел.
Видение было похоже на сон наяву, реальность как бы расслоилась, вызывая ужас от
зыбкости и непрочности окружающего. Форма паутинки напомнила Павлу странный сон,
висящую над фонтаном ажурную сферу, но тут позади послышался хруст шагов, и паутинка
мигом развалилась на тени и блики, утратив подобие осмысленности.
- Знаешь, брат, что самое' страшное в жизни? - неожиданно спросил Гринберг,
усаживаясь возле костра. - Это когда другие умирают у тебя на глазах. Ты-то умер, и все.
Ничего не чувствуешь. А вот чужая смерть всегда пугает подобием собственной. Каждая из
увиденных смертей является как бы репетицией твоего собственного конца. Никогда ведь не
знаешь, как это случится. А я насмотрелся такого, что и врагу не пожелаешь.
- И какая из чужих смертей была самой страшной?
Гринберг снова помешал палкой угли в костре.
- Один раз нам донесли, что басмачи собираются взорвать дамбу водохранилища и
затопить чуть ли не всю долину. Это они так страх нагоняли на примкнувшее к Советам
население. А главарем у них тогда был Черный Рашид - злодей редкий. Для него цена
человеческой жизни на копейку не тянула. И никак мы не могли выведать, где он прячется,
гад. Басмачи его в плен не сдавались - носили на себе динамит и чуть что - подрывались
вместе с красноармейцами и чекистами. Один раз контуженого подобрали, но и из того слова
не вытянули. Не поверишь, он сам себе язык откусил! Так вот, брат, запугивал их Черный
Рашид.
Гринберг похлопал себя по карманам куртки и достал пачку папирос "Наша Марка".
Вытащил одну, помял гильзу и прикурил от тлеющей ветки.
- Но вот один раз нам шибко повезло. Чайханщик, наш человек, доложил, что в городке
тайком осталась одна из жен Рашида. Вообще-то он их прятал в горах, но одна, молодая
совсем, заболела на переходе, и ему пришлось ее оставить. Чайханщик уверял, что Рашид
поклялся не оставлять ее насовсем, но никто не знал, как они собирались встретиться. Тогда
я предложил товарищу Пантелееву устроить засаду у дома, где пряталась жена Рашида,
захватить связного и выяснить, как найти главаря.
Гринберг закашлялся и помахал ладонью у лица, Разгоняя табачный дым.
- Ждали мы, значит, связного, ждали, но все напрасно. А ночью, только месяц взошел,
глядим, выезжает наша красавица на ишаке. Вот, думаем, удача какая. Я послал дружинника
к Пантелееву, чтобы собирал людей, а сам с пятью красноармейцами тихонько поехал за ней.
Но знаешь, ночью непросто за кем-то следить.
- Упустили? - поинтересовался Павел, с интересом слушавший рассказ Гринберга о
восточных приключениях.
- Хуже. Она нас услышала, с ишака спрыгнула и бегом в заросли арчи. Мы-то ее
догнали, понятное дело, да только никакого проку от этого нам не было. Не желала она
рассказывать, где ее муж-угнетатель прячется и куда она собиралась ночью. Я через
переводчика и так и сяк - молчит, словно и она язык проглотила.
Уголек папиросы затрещал на морозе, и утихающий ветер отнес в сторону тонкую
струйку дыма.
- Мы разбили лагерь, дождались Пантелеева, стали думать, что делать. Сначала
решили девку просто без еды и воды подержать. Молчит, тварь! Три дня ни росинки во рту,
губы пересохли. Молчит. Пантелеев разозлился, отходил ее нагайкой и оставил на ночь
красноармейцам. Да ей это, видать, только в радость было - у мужа-то сколько жен, не часто
на нее хватало внимания...
Гринберг пьяно хохотнул и снова закашлялся.
- Ничего мы от нее за пять дней не добились. Пантелеев ускакал в штаб, я остался за
старшего. И знаешь, что я заметил? У каждого, брат, есть свой страх. У каждого. Вот я и
углядел, что, когда Степка, дружинник наш, выхватил нож, чтобы освободить ей руки от пут,
у девки чуть обморок не случился. Наверно, видела уже, как режут кого-то. Вот это и был ее
страх.
Гринберг отбросил папиросу и придвинулся ближе к огню. Яркие отсветы сделали его
лицо жутковатым.
- В общем, я всех выгнал, кроме переводчика, взял нож и давай Рашидову жену
потихоньку резать.
- Как это? - испугался Павел.
- Вот так. Ножом. Сначала по руке, потом по животу секанул. Девка завизжала, как
свинья, честное слово. Переводчик слушал, но ничего разобрать не мог. Может, она бы и
сказала что, да что-то слишком сильно кровища из нее выходила. И полчаса не протянула
девка - истекла. И такой у нее в глазах ужас был, когда она умирала, что меня до сих пор
озноб по коже продирает. Знал бы, что так будет, ни за что бы за нож не взялся. Больше
попугать хотел.
Он погрел над огнем руки и закончил:
- А Рашид дамбу взорвать не успел. Надо же, как случается иногда. Один из его
басмачей неловко с динамитом что-то сделал, когда на себя цеплял. Сам подорвался и с
собой пятерых на тот свет утащил, включая Рашида. Бандиты как увидали смерть главаря,
так давай делить награбленное, постреляли друг друга, а кто уцелел, ушли с золотом в горы.
Костер начал угасать, и пришлось Гринбергу еще подкинуть веток.
- Как же можно живого человека ножом? - негромко спросил Павел.
Он испытывал к Гринбергу глубочайшее отвращение. Теперь уже стойкое и
непреходящее.
- Человек человеку рознь, - усаживаясь, заявил воздухоплаватель. - К врагам
трудового народа приходится быть беспощадным. Время сейчас, брат, такое. Вот и весь сказ.
На наших плечах была ответственность за тысячи жизней, а тут такой оказался расклад - они
все или одна девка, неизвестно какого происхождения. Ее отец вообще мог быть баем, да
скорее всего им и был. Дехканку Рашид в жены не взял бы.
Павел вспомнил слова Эдика, комсомольского вожака на заводе. Тот говорил, что
сейчас настало время, когда всякая мораль должна быть оценена только с классовых
позиций, поскольку никакие другие позиции не могут быть всерьез рассмотрены
здравомыслящими людьми. Мол, до сегодняшнего дня мораль существовала на
христианских устоях, но поскольку бога нет, то мораль повисла в воздухе без опоры. И
рухнет, если ей эту опору не дать. Единственной же опорой, основанной на принципах
материализма и здравом смысле, может быть только классовая позиция, разработанная
лучшими умами Европы, переосмысленная товарищем Лениным и претворенная в жизнь
товарищем Сталиным.
Тогда речь шла о любви и морали межполовых отношений, но и ко всему другому
слова Эдика подходили. Павел подумал, что христианская позиция была не менее жестокой с
точки зрения современного человека, к тому же ужасно глупой. Попы столетиями дурили
людям головы, чтобы заставлять нести в церковь последние нажитые копейки. Сначала было
детство человечества, и мораль была первобытной, потом наступила юность, и мораль
сделалась христианской, а теперь человечество вошло в эпоху зрелости, и мораль
разделилась на классовую и капиталистическую. По сути, империалисты опираются на
старую, христианскую мораль, а потому неизбежно проиграют, как дети во всех играх
проигрывают взрослым. Классовая мораль более практична, а потому более жизнестойка.
Когда наступит эпоха мудрой старости человечества, вся мораль будет классовой. Или,
может быть, коммунистической, поскольку классов уже не будет.
Вспомнилось, как отец журил бабушку за то, что та по старинке воспитывала внуков на
христианской морали. Отец для Павла был непререкаемым авторитетом и всегда
придерживался классовых позиций. Но вот смог бы он резать ножом дочь бая и жену главаря
бандитов? Для спасения тысяч дехкан в долине, скорее всего, смог бы. А вот в себе Павел не
был уверен.
"А может быть, это они правы. Закалки во мне нет, - подумал он. - И праведной
ненависти к классовому врагу".
- Пойду рацию послушаю, - сказал Гринберг, поднимаясь и отряхивая снег со штанов.
Через минуту он высунулся из люка и радостно сообщил:
- Товарищи Пантелеев и Дроздов сейчас в пяти километрах от нас! Там дорога.
- И что нам, пять километров по снегу идти? - испугался Стаднюк.
- Не трусь! Дроздов говорит, что зенитчики дали им егерские лыжи. Через час
Пантелеев с двумя запасными парами лыж дойдет сюда и по компасу отведет нас к машине.
За костер ничего не сказали, значит, давай греться перед дорогой.
Глава 14
29 декабря 1938 года, четверг.
Подмосковье. В пяти километрах от упавшего стратостата
Выключив рацию, Дроздов выбрался из машины и задумчиво посмотрел на небо.
- Повезло тебе, Пантелеев, - произнес он. - Метели не будет.
- Зато мороз еще пуще ударит, - буркнул председатель аэроклуба, примеряя
непривычные лыжи.
Были они короткими, широкими, а снизу обитыми лисьей шерстью. При скольжении
вперед волоски сглаживались, а при попытке скольжения назад топорщились, позволяя
ходить без лыжных палок, отталкиваясь прямо от снега.
Пантелеев приладил к унтам крепления и попрыгал на месте.
- На таких быстро дойду.
- Нравятся? - глянул на него Дроздов. - Вот и ладненько.
- Мне только не нравится, чем ты за них расплатился с зенитчиками, - вздохнул
председатель. - Обещал ведь не травить никого моим спиртом! На мою ведь душу тоже грех!
- А ты что, богобоязненьким стал? - усмехнулся Дроздов. - Или мало народа в
Гражданскую на тот свет отправил? А? Думаешь, я не знаю, как ты жену Черного Рашида
заживо выпотрошил?
- Это не я! Это Гринберг!
- А ты не знал?
- Да иди ты! - разозлился Пантелеев. - То была вражья сучка, байская дочь, а ты
красным зенитчикам прямую дорогу на тот свет обеспечил. Выпьют ведь метанол, и хана!
- Остынь, - спокойно ответил Максим Георгиевич. - О твоей, между прочим, шкуре
пекусь. А то ты стратостат спишешь, как пропавший без вести, а эти ребятки отрапортуют,
что взяли пеленг на Эс-четвертый. Пусть они лучше выпьют последний раз и уснут навеки.
Их долг - умирать за счастье трудового народа и товарища Сталина. Что они и сделают.
Потому что моя операция имеет для трудового народа наиважнейшее значение. Все,
Пантелеев, кончай языком трепать, а то горло на морозе простудишь.
- Тяжелая ведь от метанола смерть! Лучше бы пристрелил.
- Сам-то хоть подумал, что сказал? Стрельбу в части устроить? Нападение? А так -
шито-крыто. Чей спирт, откуда? Никто концов не найдет. Все, давай. Ни пуха тебе.
- К черту! - Пантелеев закинул за спину мешок с двумя парами лыж и соскользнул с
дороги.
- Погоди! - остановил его Дроздов. - На, возьми-ка. А то чем уговоришь Гринберга
остаться?
Он протянул председателю свой револьвер.
- Эх, лыжи лишние только зря тащить! - засовывая оружие в карман, посетовал
Пантелеев и тяжко вздохнул.
- Хочешь, чтобы Гринберг тебя из "маузера" грохнул? - удивился Дроздов
непонятливости председателя клуба. - Увидит, что лыжи только для Стаднюка, сразу все
поймет. Он ведь лиса стреляная. Осторожнее с ним.
- Доверяет он мне, - вздохнул Пантелеев.
- Ага, - усмехнулся Дроздов. - Оба вы друг другу доверяете. Катись давай!
Он слегка подтолкнул председателя в спину. Тот протиснулся через кустарник,
выбрался на просеку и заскользил по насту в сторону упавшего стратостата.
Ему давно не приходилось ходить на лыжах, а на таких, как сейчас, он вообще никогда
не стоял, но наст держал хорошо, и Пантелеев довольно быстро продвигался к намеченной
цели. Иногда он останавливался, сверяя путь по азимуту артиллеристского компаса. Яркая
луна освещала мрачный ельник, бросая зыбкие тени на искристый снег.
Есть немало людей, которых ночью в лес палкой не загонишь, даже если их
хорошенько вооружить. Пантелеев относился к другой породе - он обладал столь скудным
воображением, что обычные человеческие страхи проходили мимо его сознания. Если он и
боялся чего-то, то не таинственного, а врага из плоти и крови. Во время борьбы с
памиро-алайскими басмачами он ночевал в горах, где водятся снежные барсы, и в долинах,
где на человека может напасть огромный волк-одиночка. Россказни же о злых духах,
которыми потчевали его местные, не производили на Пантелеева никакого впечатления. Как
большевик и материалист, он старался всем таинственным проявлениям давать достойное
научное объяснение, хотя был не слишком образован. Поэтому посвист ветра, таинственный
скрип деревьев и уханье ночных птиц не могли отвлечь его от главной цели - увязшего в
нескольких километрах стратостата.
Минут через сорок Пантелеев в очередной раз остановился свериться с компасом. Он
разогрелся и пыхал плотным облаком пара, выбелив инеем воротник. Решив, что до
стратостата уже, должно быть, рукой подать, Пантелеев вынул из заплечного мешка
ракетницу, зарядил патрон и пальнул в небо алой звездочкой. Не прошло и полминуты, как
из-за дальней рощицы хлопнули три пистолетных выстрела - Гринберг ответил в воздух из
"маузера".
- Вот и замечательно, - вздохнул председатель аэроклуба.
Он заткнул ракетницу за пояс, выбрался из просеки и побежал между разлапистых елей
к близкой уже Цели. Однако снежная целина держала плохо даже на лыжах, Пантелеев пару
раз глубоко провалился и решил обойти стороной неудобное место. Между елей он запетлял
и вынужден был пустить вторую ракету - после отклонения с азимута компас не мог помочь.
Гринберг подал ответный сигнал еще тремя выстрелами.
"А ведь так он скоро опустошит свой "маузер", - мелькнула мысль у Пантелеева. -
Тогда прикончить его будет гораздо легче. Сколько там? Всего ведь десять патронов, а
запасной обоймы у него нет".
Минут через пятнадцать он разглядел впереди свет большого костра, но решил не
спешить. Вынув из мешка последнюю ракету, он подал сигнал и дождался еще трех
выстрелов.
"Вот стервец! Одну пулю таки приберег!" - неприязненно подумал Пантелеев.
Затем он взобрался на бугор и крикнул:
- Эгей! Гринберг!
Воздухоплаватель в ответ помахал рукой на фоне огня, отбросив на целинный снег
огромную тень. Она выглядела угрожающе, и Пантелеев украдкой проверил в кармане
револьвер. Добравшись до костра, он обнял Гринберга и потрепал по плечу Павла.
- Молодцы, - похвалил он. - Живы, здоровы. Никто себе ничего не сломал. Товарищ
Дроздов будет очень доволен. Надевайте лыжи. А я пока отдышусь. Фух!
Гринберг деловито достал снаряжение из заплечного мешка и взялся прилаживать
лыжи к унтам.
- Не стой, как баран! - подогнал он Стаднюка. - Что, лыжи впервые увидел?
- Погоди, Гринберг, - сказал Пантелеев, все еще борясь с одышкой. - А за бортовым
журналом я в гондолу полезу?
- Твою мать, - ругнулся воздухоплаватель. - А вы что, военных на место аварии не
вызвали? Пусть они разбираются!
- Это секретный полет. Дроздов просил взять журнал и перенастроить рацию на
другую частоту.
Гринберг зло отбросил уже надетую было лыжу и шагнул к проему люка. Едва он
скрылся, Пантелеев быстро захлопнул крышку и провернул замок до отказа, так чтобы
наверняка заклинило. Стаднюк от удивления раскрыл рот, но спрашивать ничего не стал,
заметив в руке председателя револьвер.
- Так надо для дела трудового народа, - торопливо пояснил Пантелеев, не опуская
ствол. - Гринберг - враг! Именно поэтому его и назначили в этот полет. Чтобы концы в воду.
Понял?
Павел кивнул. Что ж тут не понять? Страх пришел к нему с некоторым опозданием,
словно чувства тоже могли заледенеть от мороза. Изнутри кабины послышались несколько
звонких ударов - видимо, разозленный и перепуганный Гринберг пальнул из "маузера" в
обшивку, но пуля ее не пробила, а начала лупить рикошетом от стали.
Павел моментально представил, как кончается воздух в автомате дыхания, и как
Гринберг корчится от удушья под тускнеющей лампой.
- Если он враг, может, лучше его расстрелять? - застучав зубами, спросил Павел.
- Рот прикрой! - внезапно завизжал Пантелеев, как истеричная баба. - Только твоих
сопливых советов не хватало! Заткнись! Лыжи лучше надевай, мать твою! Быстро, быстро!
Ствол револьвера в его руках дрожал, как отбойный молоток в руках метростроевца.
Павел ужаснулся не только самому факту неизбежной и кошмарной гибели Гринберга, но и
тому выбору, какой предложила ему судьба под конец - задохнуться или пальнуть себе в
лоб. Но в то же время Гринберга не было жалко. Рассказ о располосованной женщине не
вызывал симпатии к воздухоплавателю. Понятно, что она могла быть байской дочкой, но
ведь партия что говорит? Сын за отца не отвечает. Даже с коровами на бойне так не
обращаются. Даже с хищными зверями так не поступают. Их просто убивают, и все. Так что
по большому счету Павла взволновало не само по себе убийство Гринберга, а легкость, с
которой оно было совершено у него на глазах.
"Застрелится или нет? - заколотилась в голове Стаднюка назойливая мысль. - Он ведь
боится удушья больше, чем пули. Может, духу не хватает?"
- Пойдем! - подогнал Стаднюка Пантелеев. - Ну же!
Павел медленно двинулся прочь от металлической могилы Гринберга.
Они заскользили в сторону дороги, а за сталью гермокабины выл от бессилия
воздухоплаватель, колотя по стекловидному кубу опустевшим "маузером". Он готов был
продать дьяволу душу за последний патрон, бездумно выпущенный в стену от злости, но
князь преисподней не предложил ему подобной услуги.
Тогда Гринберг стянул с головы кожаный шлем и попробовал разбить лоб об острый
угол куба. От удара из рассеченной брови брызнула кровь и в глазах замерцали искры, но
мышцы сводило, инстинкт самосохранения не позволял размахнуться в полную силу.
В отчаянии воздухоплаватель решил удавиться на брючном ремне, но закрепить его на
рычаге люка не получилось - он соскальзывал с наклоненного металлического прута.
Оставалась только медная труба аппарата дыхания. Гринберг перекинул ремень через сгиб и
дернул, проверяя прочность. Труба не выдержала рывка, лопнула, отчего клапан
регулировки давления пшикнул и застопорился. Воцарилась полная тишина.
Гринберг понял, что теперь воздуха в кабине хватит не больше чем на минуту, и
принялся отыскивать глазами хоть что-то, что даст ему возможность уйти на тот свет без
мучений удушья. Он шарахнул "маузером" в приборную доску, схватил отлетевший осколок
стекла и начал резать себе запястье, скривившись от страшной боли. Кровь потекла, но
струилась едва-едва.
Тогда воздухоплаватель попробовал распороть себе шею, чтобы добраться до сонной
артерии - это оказалось еще больнее и не менее трудно.
Он резал и резал себя, уже хватая ртом остатки воздуха. Кровь наконец потекла ручьем.
И вдруг яркой вспышкой его пронзило воспоминание - бледнеющая жена Рашида.
- Сука! Ведьма! - захрипел он. - Будь ты проклят, Пантелеев!
Он упал и рвал на себе одежду - легкие жгло от удушья, глаза вылезали из орбит. Затем
он забился в тяжелой агонии. Затих, только когда его налитые кровью глаза выпучились
окончательно, а посиневший язык вывалился изо рта. В кабине воняло, как на свиной
бойне, - кровью и испражнениями.
29 декабря 1938 года, четверг.
Москва, Петровский бульвар
Варя прочла первые несколько строчек перевода с шумерского языка, и текст
полностью завладел ее вниманием. Она вернулась к началу, чтобы повторить это
восхитительное ощущение погружения в необычный мир. Беззвучно шевеля губами, она
вновь начала перечитывать древнейшее произведение на планете.
Рубленый, местами совершенно непонятный текст постепенно превратился для Вари в
веер ярких картинок. Она прочла, как торговец Иттихурат, посланный мужами огражденного
Урука, пришел к заклинателю Пшиуиннини за советом - мол, царь Гильгамеш заставляет
молодых людей с утра до ночи строить стены Урука, при этом печется больше о собственной
славе, а не о безопасности города, сам между тем пьянствует и развратничает. От
заклинателя хотели узнать мужи Урука, как укротить Гильгамеша, с чем и послали торговца.
Оказалось, что жена заклинателя принимала роды у матери Гильгамеша, а потом
раскрыла мужу тайну. Взяв с торговца плату, рассказал он ему такую историю:
Родился с Гильгамешем брат его единокровный,
Одним отцом они были зачаты,
Одной матерью в один день рождены они были.
Недоволен был отец рождением двойни.
Не хотел он борьбы меж сынами по зрелости,
Не хотел он кровавой битвы после собственной смерти.
Много бы крови пролилось в той борьбе!
Задумал царь жертву от собственной плоти.
Велел он отнести в степь одного из младенцев.
По совету повитухи царь выбрал в жертву того из сыновей, который был меньше весом,
оставив жить более сильного. Но, по мнению заклинателя, младенец, не нареченный при
рождении и отнесенный в степь на верную смерть, не погиб, а был вскормлен зверями и
выжил. И слухи о звероподобном человеке, спасающем зверей из ловушек, являются не
вымыслом охотников, а проделками одичавшего брата Гильгамеша. Совет заклинателя был
таков - сообщить Гильгамешу, что в степи у него есть соперник. Зная гордыню и тщеславие
царя Урука, Пшиуиннини был уверен в том, что Гильгамеш выйдет биться со
звероподобным мужем один на один. А там уж боги рассудят, кому жить, а кому умереть.
Собравшись и выслушав торговца по имени Иттихурат, мужи огражденного Урука
отправили к Гильгамешу одного из охотников с тем, чтобы он рассказал царю все, что
советовал рассказать заклинатель.
Однако Гильгамеш оказался не столь тщеславен, как они думали, и не вызвал дикого
человека на поединок. Резонно решив, что справиться с дикарем в степи будет трудно, царь
решил применить хитрость - мысль его состояла в том, что, познав женщину, дикарь
лишится звериной силы и ярости, которые считал главным преимуществом зверя перед
человеком. А вот ума - главного преимущества человека перед зверем - он набраться не
успеет. Гильгамеш заплатил серебром блуднице по имени Шамхат и велел ей отправляться в
степь на поиски дикаря.
Однако мужи Урука, узнав о хитрости царя, перехватили блудницу раньше, чем она
успела выйти за стену. Они заплатили ей втрое больше за то, чтобы она соблазнила
звероподобного человека, а потом рассказала ему о прелестях положения царя в
огражденном Уруке. Они были уверены, что дикарь, соблазнившись троном, убьет
Гильгамеша. Предводитель заговорщиков по имени Ит-Шихтиль был так обрадован
возможностью свергнуть Гильгамеша, так уверовал в знак богов, что попросил блудницу
Шамхат назвать дикаря именем Энкиду, что по-шумерски означало "Богом Энки данный".
Выйдя в степь, Шамхат к полудню дошла до небольшой реки, где звери устраивали
водопой. Там она и увидела звероподобного человека.
Его обнаженная кожа была почти черной,
Почти черной стала она от лучезарных взглядов Шамаша,
По рукам его змеились крепкие жилы,
Волосы его были длинны и красивы.
Обличьем на Гильгамеша был он похож,
...Закладка в соц.сетях
