Жанр: Научная фантастика
Вирус бессмертия
..., а из живого огня.
Струи световых корпускул переплетались, образуя систему из множества треугольников,
замкнутую в окружность. Все это вместе вертелось, подобно глобусу, какой Павлу
показывали на уроке географии, только теперь глобус не был картонным, его покрывали
настоящие океаны и тонкая кисея облаков.
Павел понял, что падает на землю с невероятной высоты и тут же догадался, что
оборвалась гондола аэростата. Он хотел закричать, но горло сжало ледяным спазмом, и ему
не удалось выжать ни звука. С огромной скоростью, словно снаряд, Павел пронзил облачный
пух и раскаленной кометой вонзился в светящуюся паутинку Москвы. Начерченный огнями
город был невероятно похож на ту огненную фигуру, которая не дала ему упасть в
револьверный ствол, но миг созерцания был столь краток, что память не успела запечатлеть
подробности.
Невероятной силы удар потряс Павла, выдрав его из сна. Он понимал, что лежит,
свернувшись калачиком, на кубе из черного стекла, но все же боялся открыть глаза.
Почему-то веки отказывались подниматься. С огромным трудом Павлу все же удалось их
разлепить, но, к своему удивлению, вместо тесного пространства герметичной кабины он
разглядел вокруг себя пустынный перекресток. Не было больше огненных линий, зато
появился ветер и качающийся свет фонаря. Снег падал густо, большими пушистыми
хлопьями, кружась вихриками и волнами. Павел встал и направился вдоль дороги,
постепенно трезвея от пронизывающего ветра. Он еще никогда не видел Москву настолько
пустынной - за десять минут ни одна машина не прошуршала мокрыми шинами по
мостовой, ни один пешеход не мелькнул в кружении снега. Можно было подумать, что город
мертв, что в нем вообще нет людей. Может, и были когда-то, но давно вымерли - город
превратился в пронизанную ветром пустыню из камня и льда. Что стало причиной этого,
Павел не знал - то ли эпидемия вроде испанки, то ли вселенская катастрофа. Любая из тысяч
роковых случайностей, от которых человечество счастливо ускользало столько времени,
могла стать причиной этого.
Павел брел вдоль дороги, кутаясь в летную куртку, и на припорошенной снегом
мостовой виднелись только его следы. Огромные дома приближались, нависали, проплывали
мимо, словно надгробные плиты на кладбище. Параллельные линии бордюров пересекались
в пространстве воображения, напрочь отрицая законы Эвклидовой геометрии. Павел решил,
что двигаться надо точно между ними. Он перелез сугроб и выбрался на середину дороги.
Ему хотелось поскорее добраться до места пересечения бордюров, и он ускорил шаг, боясь
до смерти замерзнуть под порывами ледяного ветра. Наконец остановился, достигнув
нужного места. Дорога кончилась, бордюры пересеклись, превратившись в математически
круглую клумбу. Посреди нее из земли торчал фонтан, похожий на чашу цветка или на
рупор, пытающийся что-то выкрикнуть во Вселенную. В воздухе над каменным стержнем
висела абстрактная металлическая фигура. По мере того, как она поворачивалась, ее вид
вызывал самые разные ассоциации. Она ни на чем не держалась, не было ни тросов, ни
подпорок - ажурная конструкция просто висела в воздухе, окутанная неясным белесым
сиянием.
Павел задрал лицо к небу, любуясь необыкновенной скульптурой, а падающий с
черных небес снег усиливал и без того щекочущее чувство полета. Это было
необыкновенное ощущение. Казалось, еще чуть-чуть, и от взгляда на завораживающую
фигуру родится необыкновенное открытие. Все разгадки сокровеннейших тайн Вселенной
были скрыты в форме и движении этой конструкции, казалось, еще один оборот, и станет
ясно, что движет звездами.
Павел проснулся, задыхаясь от безумного восторга - в последний момент перед
пробуждением он отчетливо понял, что успел-таки понять наиглавнейший закон мироздания,
закон, по которому рождаются атомы и умирают галактики.
Тесная кабина окружала Стаднюка, словно кокон, камень под ладонью едва заметно
вибрировал, а в воздухе различался почти неслышный звук, как если бы кто-то в
невообразимой дали волок по камням пустую железную бочку. Павел бросил взгляд на
ртутный термометр и обомлел - столбик серебристого металла дрожал, то опускаясь ниже
нуля, то взлетая до восьмидесяти градусов. Однако температура внутри кабины оставалась
при этом неизменной.
- Черт! - Стаднюк помотал головой, не понимая, закончился сон или еще
продолжается.
Лишь ударившись о край люка затылком, он окончательно удостоверился, что
находится в реальности. Правда, легче от этого не стало - столбик термометра по-прежнему
прыгал, а непонятный скрежет усилился.
"Словно черти скребутся в обшивку", - с содроганием подумал Павел.
Несмотря на ужас, его не покидало ощущение сделанного во сне открытия. Но чем
дальше отступал сон, тем сильнее разрушалась, казалось бы, безупречная логика
умозрительных построении, а уже через минуту Павел не понимал, в чем же, собственно,
состояло его озарение. Еще пару минут в памяти крутились бессвязные обрывки
воспоминаний, но и они исчезли вместе с последними остатками сна. Лишь самый яркий
образ прочно засел в памяти - исполинский фонтан, направленный к звездам, и
вращающаяся в воздухе конструкция.
- Вот черт... - Павел потер ушибленный затылок. - Что-то ведь очень важное пришло в
голову.
Он снова напрягся, пытаясь вспомнить, но ничего не вышло. Было лишь ясно, что
замечательная идея, пришедшая во сне, как-то связана с формой висящей конструкции.
Павел попытался припомнить ее в подробностях, но это оказалось не так легко - мозг
сопротивлялся, с трудом производя непривычные вычисления. Именно вычисления - в этом
не было ни малейших сомнений. Разум, помимо воли, начал судорожно искать
закономерности в переплетениях ажурной фигуры, при этом в голове что-то не сходилось, не
замыкалось, отчего во лбу появилось болезненное ощущение.
Павел поморщился и соскользнул с куба на свое место. Он только теперь сообразил,
что и опьянение полностью его отпустило, и похмелья нет. Гринберг же продолжал спать,
запрокинув голову и изредка всхрапывая. Совсем недавно он подавлял Стаднюка своей
причастностью к власти и грозным видом, а теперь показался до неприличия беспомощным,
приземленным, не внушающим не то что страха, но и простого уважения. Обычный мужлан
- пьяный и отвратительный.
Павел поразился таким неожиданным для себя мыслям и подумал с некоторой опаской:
"Это, наверное, оттого, что Гринберг спит в неловкой позе. На самом деле он может меня не
то что руками, а одним словом в бараний рог завернуть".
Однако прежней уверенности в этом не было. Напротив, Стаднюк вдруг с очевидной
ясностью понял, что окажись у него в руках нечто тяжелое, вроде стального прута, он бы так
отделал Гринберга, что врачам пришлось бы бороться за его жизнь. Разом вспомнились
издевательские словечки Дроздова, безразличное невнимание Сердюченко, надменность
Машеньки. Пальцы сами собой сжались в кулак, а на глаза навернулись слезы.
"Какое же вы право имеете считать меня за пустое место? - с досадой и злостью
подумал Павел. - Кто вам дал это право? Партия? Трудовой народ? Да я сам - трудовой
народ!"
Он стиснул зубы и постарался унять бушующий в голове вихрь. Под куртку вновь
начал забираться пронизывающий холод, от него гнев развеялся почти без следа. Лишь
горечь осталась, но и она вскоре опустилась на подсознательный уровень.
Павел бросил взгляд на стрелку наружного манометра - ее острие указало на отметку в
семь тысяч метров. Аэростат снижался, но трудно было понять, насколько запланированным
был этот маневр. Возможно, случилась авария и следовало разбудить Гринберга, но Стаднюк
решил подождать пару минут, чтобы не тревожить пьяного воздухоплавателя понапрасну.
По прошествии этого времени падение стратостата только ускорилось, так что все же
пришлось перелезть через стекловидный куб и растолкать спящего. Гринберг храпел,
толкался, ругался, но в конце концов разлепил веки и выпучил глаза.
- Ты чего?! - хмуро спросил он.
- Падаем! - Павел ткнул пальцем в манометр.
- Твою мать! - ругнулся Гринберг. - Говорил же я, что клапан худой! Нет же,
Пантелеев, хрен лысый! Лишь бы выслужиться перед начальством!
- Это опасно?
- Смотря как посмотреть, - воздухоплаватель постучал пальцем по стеклу прибора. - С
одной стороны, опускаемся медленно, так что не грохнемся. Но с другой, можем
приземлиться в лесу или в степи, а то и среди болот в сотнях верст от дороги. Замерзнем,
пока до нас доберутся.
Он снова щелкнул по стеклу, но стрелка продолжала отклоняться.
- Надо предупредить товарища Дроздова. - Гринберг помрачнел лицом и неловко
протиснулся в дальний угол кабины.
- Так тут есть рация? - с облегчением спросил Павел.
- Конечно, есть. Как не быть? Но товарищ Дроздов велел выходить на связь лишь в
крайнем случае, чтобы тебя не тревожить. Ох... Кажется, я выпил лишнего. Ноги едва
держат.
Воздухоплаватель звучно икнул и помотал головой. И опять он показался Павке
каким-то ничтожным, мелким человечком.
Глава 12
29 декабря 1938 года, четверг.
Рабочий поселок Долгопрудный
- Товарищ Свержин, это Дроздов! - возбужденно сказал в трубку Максим
Георгиевич. - Только что получил донесение с борта. Они садятся. Посадка внештатная, в
незапланированной зоне.
- У тебя, мать твою, в последнее время все идет не по плану! - разозлился Свержин. -
По этапу пущу, гниду, если сорвешь мне операцию!
"Вот ублюдок, - подумал про себя Дроздов. - Оказывается, это теперь его операция.
Того и гляди грохнет меня как нежелательного свидетеля. Хотя это мы поглядим, поглядим".
- Все будет нормально, товарищ Свержин, - произнес он вслух.
- Когда будет, тогда и доложишь! А пока мне важно лишь сохранение секретности. Как
ты собираешься все обустроить, меня не волнует. Но если хоть одна живая душа наверху или
внизу узнает, что мы проворачиваем дело без санкции наркомата, то отвечать будешь один.
Сам нагородишь, сам и будешь расхлебывать. Ясно?
- Так точно, товарищ Свержин.
- Тогда все. Стратостат списать как пропавший без вести. Понял? Пилота тоже.
Поговори с Пантелеевым, он парень толковый. Надеюсь, вы оформили полет как надо?
-Да.
- Ладно, тогда хорошо. Раз оформили, значит, и аварию можно будет оформить. Все.
Максим Георгиевич положил трубку и нахлобучил на голову шапку.
- Пантелеев! - растолкал он спавшего в кресле председателя клуба. - Подъем!
Тот подскочил как ужаленный.
- Что случилось? - протирая глаза, спросил он.
- Нештатная посадка аэростата. По словам Гринберга, вышел из строя верхний
управляющий клапан оболочки. Может такое быть?
- Иногда случается, - уклончиво ответил Пантелеев.
- Хреново. Ладно, поехали на место. Хотя... Тебе-то, может, ехать и не надо.
- Как не надо? Аппарат-то мой! Мне за него отвечать! Полет оформлен, как ты
приказал, значит, и аварию придется оформить. Место, время, последствия... Кто будет
фиксировать?
- Никто, - отмахнулся Дроздов. - Сверху приказано оформить аппарат как пропавший
без вести во время тренировочного полета.
- Ну ты даешь! А Гринберга я как оформлю? Он же у меня в журнале пилотом записан.
Аппарат пропал без вести, а пилот пешком вернулся в аэроклуб?
- За это не беспокойся. Гринберг сюда не вернется, я тебе обещаю.
- Ты это брось, Максим! - вспылил Пантелеев. - Гринберг у меня лучший инструктор,
и мы, если хочешь знать, с ним друзья. Как с тобой. Каково тебе будет, если я тебя
подставлю?
- Вряд ли у тебя получится, - злобно усмехнулся Дроздов. - Я стараюсь принимать
меры заранее.
Председатель аэроклуба побагровел и грохнул кулаком по столу.
- Ну уж нет! С Гринбергом у тебя не получится. Можешь меня пристрелить прямо
здесь, если рука поднимется, но в рапорте я укажу...
- Ладно, успокойся. Не кипятись, говорю! - Максим Георгиевич устало вздохнул и
сунул руки в карманы пальто. - Ладно. Пусть будет по-твоему. Авария так авария. Поехали.
- Вот это по-людски, - Пантелеев быстро надел тулуп, шарф и шапку. - А то Гринберга
в расход! Ну и шуточки у тебя!
- Какие уж тут шуточки, - Дроздов толкнул дверь и вышел во вьюжную ночь. - Только
ради нашего длительного знакомства я беру на себя эту бессмысленную ответственность.
- А то я мало ответственности на себя брал.
- Не трещи, балаболка. Это раньше язык до Киева доводил, сейчас он совсем до других
мест доводит. Понял? Рацию лучше возьми. Спиртик, кстати, у тебя есть?
- Нет, только метиловый, для моторов.
- Пойдет и метиловый.
- За каким он тебе? - насторожился Пантелеев.
- Ну уж не людей травить, успокойся! Для растирания при обморожениях он не хуже
обычного. А то кто знает, когда и где мы отыщем наших героев? Налей во фляжечку и тоже с
собой захвати.
Сердюченко быстро завел "эмку" и, кряхтя от натуги, помог председателю уложить
тяжеленную коротковолновую рацию в машину.
- Где они? - забираясь на заднее сиденье, спросил Пантелеев.
- Не знаю, - буркнул Дроздов. - Я дал добро Гринбергу связаться с зенитчиками,
может, их наблюдатели что-нибудь засекли. Если нет, возьмут пеленг и сообщат
координаты.
- При таком ветре их к черту лысому могло занести.
- Типун тебе на язык, Пантелеев. И так все сикось-накось идет! Поехали, Сердюченко.
- Куда?
- Сначала на дорогу, а потом я тебе подскажу, где к зенитчикам повернуть.
Сторож распахнул ворота, и "эмка" по заметенной колее выкатилась из аэроклуба.
- Максим, ты можешь мне честно сказать, ради каких таких идеалов хотел пустить в
расход Гринберга? - спросил Пантелеев, придерживая рацию на ухабах.
- Разве мы не закрыли эту тему? - обернулся Дроздов.
- Хочешь концы в воду? Думаешь, я не понимаю? Но тебе, при твоей должности, надо
бы лучше разбираться в людях. Мне вот ты доверяешь, а Гринбергу нет. Как будто я стал бы
защищать ненадежного человека.
- Это тебе надо лучше разбираться в людях, - отмахнулся Максим Георгиевич.
- Ты о чем? - удивился Пантелеев.
- Мои ошибочки мне еще могут сойти с рук. При моей должности, как ты говоришь. А
вот твои тебе с рук не сойдут.
- Да я, знаешь ли, стараюсь не ошибаться... - не очень уверенно произнес Пантелеев.
- А клапан в аэростате?
- Я-то тут при чем? На морозе что угодно заклинить может.
- Ну мне-то мог бы и не врать, - вздохнул Дроздов и отвернулся. - Я, при своей
должности, знаю, что тебе по поводу этого клапана был сигнал. Но ты его проигнорировал и
выпустил заведомо неисправный аппарат. Я тебя не сдам, ты это знаешь прекрасно, хотя
именно мне ты с этим клапаном ох как подгадил. Но если эта информация просочится
наверх, я тебя защитить не смогу.
- Погоди-ка! - напрягся Пантелеев. - Это кто же тебе стуканул?
- Не стуканул, а проинформировал.
- Иди ты! С Мишкой, механиком, ты встречаться не мог. Так это что, Гринберг тебе по
рации ляпнул? На весь мировой эфир? Вот сука!
- Вот и поучи меня разбираться в людишках. А, Пантелеев?
Председатель умолк. Желтый свет фар, отраженный от снега, иногда выхватывал из
темноты его побледневшее лицо.
- Да ты не трусь так! - Максим Георгиевич прервал затянувшееся молчание. -
Мировой эфир штука такая - унес радиоволну, и нет ее. Забудь.
- Да хрен бы с ним, с мировым эфиром, - буркнул Пантелеев. - А вот Гринбергу
придется рапорт по аварии стратостата писать. Причину тоже придется указывать.
- Да ну что вы, не договоритесь? Пусть возьмет вину на себя. Подумаешь, стратостат!
Дадут ему лет пять лагерей, не больше. За халатность при управлении. Я думаю, что это
самая безопасная формулировка. И ты чист, и ему не сильно достанется.
- По-твоему пять лет лагерей - не сильно? Я не уверен, что Гринберг на это согласится.
- Не ты ли говорил, что он надежный человек? - погладив бородку, усмехнулся
Дроздов.
- Надежность надежности рознь, - призадумался Пантелеев. - Одно дело - язык за
зубами подержать, а другое дело - лагеря. Эх!
Максим Георгиевич не ответил, словно начисто утратил интерес к этой теме. "Эмка"
почти выбралась на большую дорогу, оставив редкие огни рабочего поселка позади.
- Максим... - Председатель клуба оторвал взгляд °т окна и чуть наклонился вперед. -
А что мне будет, если в рапорте Гринберга будет указано, кто выпустил стратостат с
неисправным клапаном?
- Ну, от расстрела я тебя попробую уберечь. Мы ведь друзья, - пожал плечами
Дроздов.
- От расстрела?!
- А ты думал - что? - вытаращил змеиные глаза Дроздов. - Ты ведь должностное лицо!
Мне насрал с экспериментом - ладно. Хотя если мы задержимся и Стаднюк замерзнет до
смерти, меня самого расстреляют. Но стратостат стоит денег! Это при том, что диктатура
пролетариата испытывает острый недостаток в средствах, при том, что каждый трудящийся
отдает последние силы...
- Погоди, Максим... Я не об этом. Ты ведь говорил, что эксперимент очень секретный.
- Да.
- Для тебя он очень важен?
- Безусловно.
- Тогда действительно лучше оформить аппарат как пропавший без вести.
- Вместе с Гринбергом? - усмехнулся Дроздов. Пантелеев не ответил.
- Я вопросик задал, - обернулся энкавэдэшник.
- Вместе, - ответил председатель и отвернулся к окну.
Дроздов смерил его презрительным взглядом. "Вот так-то. Своя шкура - дороже. Не
друг ты мне, Пантелеев. Гринберга сдал и меня сдашь так же, чуть прижмут. Людишки,
человечишки. Человечки".
29 декабря 1938 года, четверг.
Подмосковный лес
Едва гондола первый раз зацепилась за что-то твердое, Гринберг взобрался на
стекловидный куб и с кряхтением принялся отворачивать замок люка.
- Достань ножницы из аварийной сумки! - крикнул он Стаднюку.
- Что? - не понял Павел.
Тут же новый удар сотряс гермокабину, и Гринберг кубарем полетел на дно, взвыв от
боли в ушибленной руке.
- Твою мать!
Павел налетел на острый край куба грудью, но толстая кожа летной куртки смягчила
удар.
- Какие ножницы?
- Вот эти! - Гринберг на четвереньках подполз к пришитой возле приборов аварийной
сумке и достал оттуда огромные ножницы, какими режут металл на заводе. - Будем
освобождаться от строп, а то ветер потащит оболочку, и мы здесь до утра будем тарахтеть,
как мелочь в консервной банке.
Словно в подтверждение его слов кабину снова ударило, затем накренило, отчего
черный куб сорвался с места и угрожающе пополз на Гринберга. Воздухоплаватель еле успел
заскочить на него, бросил ножницы Павлу и снова взялся за рукоять, отпирающую входной
люк.
- Заперли они его, что ли? - с натугой проревел Гринберг.
- А что, могли? - испугался Стаднюк, не зная, что делать с пойманными ножницами.
- Да клинит он иногда. Чтоб его! - воздухоплаватель поскользнулся на стекловидной
поверхности куба и повис на одной руке, держась за рычаг запора.
Деревянная кобура с "маузером" нелепо раскачивалась у него на ремне и била в зад.
- Давайте я помогу! - Павел вспрыгнул на куб, подтянул воздухоплавателя за
воротник, и они вместе сдвинули рукоять с мертвой точки.
Запор со скрежетом отпустил крышку люка, и внутрь ворвался свежий воздух пополам
со снежными хлопьями. Тут же кабину снова потряс удар, на этот Раз не такой сильный - из
люка на голову Стаднюка посыпалась хвоя и несколько сломанных веток.
- По верхушкам деревьев тащит! - выкрикнул Гринберг. - Надо срочно резать стропу!
- Что? - Павел не расслышал из-за свиста ветра.
- Ножницы давай, мать твою!
Павлу пришлось слезть за оброненным инструментом и протянуть его
воздухоплавателю. Тот, зажав ножницы в зубах, скрылся во тьме за кромкой люка.
"Только бы он не сорвался!" - с ужасом подумал Стаднюк, не представляя, как
справится с ситуацией, если с Гринбергом что-то случится. Теперь воздухоплаватель опять
казался ему героем и достойным мужиком.
Собрав всю смелость, Павел высунул голову из люка и увидел, как Гринберг, путаясь в
стропах и держась за них одной рукой, пытается перерезать прочную веревку. Внизу
проносился заснеженный лес, гондолу раскачивало, а воздухоплаватель дергался и
подпрыгивал, пытаясь удержать равновесие и напоминая мрачную марионетку в безумном
театре кукол. Павел струхнул и присел, чтобы не видеть Гринберга и проносящиеся у самого
днища верхушки деревьев.
Через секунду кабина резко накренилась, а концы обрезанных строп засвистели по
воздуху, словно бичи озверевших надсмотрщиков.
- Держись! - наклонившись к люку, крикнул Гринберг.
Гондола рванулась еще несколько раз, и вдруг Павел ощутил, как пол ушел у него
из-под ног, а все предметы, включая тяжеленный каменный куб, поднялись в воздух. Это
длилось лишь краткий миг, за ним последовал сильнейший удар, больно швырнувший Павла
на пол. Успокаивало лишь то, что теперь кабина находилась в полной неподвижности.
Двигались только снежинки, кружившие вокруг тускло горящей лампочки.
- Ты живой? - раздался снаружи голос Гринберга и хруст снега под унтами. - Ничего
не сломал?
Голос летчика был неподдельно озабоченным. Было ясно, что он сейчас искренне
заботится о младшем товарище.
- Вроде нет. - Стаднюк с опаской ощупал себя и подумал, что, наверное, так все люди
- иногда они мизерны и тщедушны, а иногда вырастают до размера великанов. Когда
забывают о себе, а помнят обо всех. Тогда ведь не страшно. Только страх делает человека
жалким. Слепым, глухим и уродливым.
- Ну и прекрасно! - Воздухоплаватель протиснулся в люк. - Даже электричество не
вышло из строя.
Он завернул все вентили на баллонах системы дыхания и сел, облокотившись на
мягкую обшивку стены.
- Обошлось, - улыбнулся он, отдышавшись. - Могло быть гораздо хуже. Видно, у нас
обоих сегодня счастливый день. Ладно, надо доложить о посадке товарищу Дроздову.
Гринберг принялся возиться с рацией, из эбонитовых наушников послышался писк и
шорохи эфира, среди которых изредка слышались невнятные человеческие голоса и обрывки
музыкальных фраз.
- Первый, Первый, здесь Эс-четыре, - забубнил в микрофон Гринберг. - Первый,
ответьте Эс-четвертому.
Работающая рация источала сильные, непривычные Павлу запахи микропористой
резины, теплого эбонита, особой военной краски и разогретой на радиолампах пыли.
Лампочки и шкалы светились в полутьме таинственным, завораживающим светом.
Стаднюк слушал эфир и радовался своему пусть мелкому, но такому настоящему и
осязаемому счастью - вот он, обычный парень, совершил самый настоящий полет на
всамделишном стратостате и теперь сидит перед настоящей военной рацией.
Гринберг монотонно бормотал минут пять. Павел начал мерзнуть - наверху бушевала
метель и подвывал ветер, зашвыривая в кабину горсти колючего снега. Стаднюк разглядывал
спину Гринберга и думал, что хорошо было бы, если бы Дроздов не ответил им. А вдруг
ветер унес их так далеко, что рация уже не достанет? Тогда не надо будет бояться Дроздова и
похожих на него людей, а можно будет начать совсем другую, вольную жизнь, как в книгах
Хаггарда и Фенимора Купера.
В наушниках послышался чужой голос:
- Эс-четыре, я Кама-двенадцать, не уходите с волны, буду брать пеленг.
- Есть! - довольно ответил Гринберг и повернулся к Павлу. - Это зенитчики. Сейчас
они нас засекут и вышлют кого-нибудь.
Он нажал кнопку на микрофоне и спросил: - Кама-двенадцать, вы дадите нам наши
координаты?
- Это секретная информация, Эс-четвертый, не покидайте волну.
Воздухоплаватель отпустил кнопку и отложил микрофон.
- Ага, значит, будем тут куковать неизвестно сколько, - вздохнул он, оглядываясь на
Стаднюка. - Холодно?
- Немного, - признался Павел.
- И согреться теперь нечем.
- Может, костер разжечь?
- Может, и сошло бы, да товарищ Дроздов, скорее всего, надерет нам задницу за такую
инициативу. Скажет, мол, место посадки секретное, а вы, дескать, демаскируете позицию
светом костра.
Павел поежился и поднял меховой воротник. В пальтишке он бы уже задубел до
полусмерти.
Вскоре метель начала стихать, а в разрывах туч иногда появлялась луна, заливая
мертвенным светом мрачный ельник, в котором покоилась обрезанная гондола стратостата.
Оболочка воздушного шара, освободившись от веса, взмыла в небо и была унесена ветром на
неизвестное расстояние.
Наконец рация зашипела громче:
- Я Кама-двенадцать, ответьте, Эс-четвертый! - раздался голос в наушниках.
- Я Эс-четвертый, слушаю! - ответил Гринберг.
- Можете переходить в режим приема, мы вас запеленговали. Берегите питание
батарей, но эфир слушайте.
- Есть!
- И скоро нас теперь найдут? - поинтересовался Павел.
- Все зависит от того, насколько далеко мы от проезжей дороги. Если близко, нас
подберут в скором времени. Если далеко, то будут снаряжать группу лыжников и двигаться
на пеленг. Тогда мы суток двое можем здесь проторчать.
- Замерзнем, - стуча зубами, сказал Павел. - Может, начать собирать ветки для костра?
Разожжем его в крайнем случае.
- Ну, давай. По крайней мере за работой согреемся. Выбираясь из кабины, Павел
подивился тому, как
устроен люк - он не просто плотно прилегал к резиновой прокладке, а прорезал ее
острой кромкой, впиваясь в резину для большей герметичности.
"Зазеваешься, так и руку оттяпает", - поежился он, а потом удивился тому, что, когда
забирался в гондолу, не обратил на устройство люка никакого внимания. Как будто во время
полета в голове что-то сдвинулось и теперь постепенно раскручивало разум, заставляя
воспринимать и осмысливать окружающее более детально.
Выбравшись из кабины и, по колено утопая в снегу, они с Гринбергом принялись
собирать промерзший хворост. Оказалось, что поземка уже успела намести у люка довольно
большой сугроб.
- Далеко не уходи, - предупредил Гринберг. - А то следы заметает махом. Гондолу
потом не найдешь, заплутаешь.
В течение следующего часа потерпевшие крушение воздухоплаватели собрали
довольно большую кучу обледеневших веток, а чуть поодаль сложили костер. За время
работы оба согрелись и вернулись в гондолу, чтобы укрыться от ветра.
- Может, люк закрыть? - спросил Павел. - Мы ведь не так мерзли, пока летели.
- Если закрывать, то полностью, - пояснил Гринберг. - А тогда придется включить
аппарат дыхания, в котором воздуха хватит еще часа на четыре, не больше. Так что скорее
всего нашу проблему это не решит.
- Ну хоть пару часов погреемся!
- Если честно, боюсь я люк запирать. Клинит его иногда, я тебе говорил. Просядет
резьба на запоре, и задохнемся мы с тобой,
...Закладка в соц.сетях
