Жанр: Научная фантастика
Вирус бессмертия
...закончил, махнул
рукой. - Пойдем инструктировать нашего покорителя небес. И Гринберга пригласи, пусть
познакомится.
Павел молча поплелся за начальством, скрипя по снегу летными унтами. Наконец он
набрался смелости и решил уточнить:
- Я на чем-то полечу?
Дроздов словно споткнулся о невидимую преграду, медленно обернулся и с усмешкой
ответил:
- Полетишь. Еще как полетишь! На стратостате тебя устроит? Выше птиц полетишь,
увидишь землю с высоты птичьего полета. Всю нашу Родину необъятную обозришь.
Завидовать тебе будут. Все комсомолки твои будут, когда вернешься!
У Павла бешено забилось сердце, но не от восторга, как всего минуту назад, а от
банального ужаса. Это ведь героям положено рисковать жизнью, поднимаясь на
недосягаемые высоты - не ему с плохо заросшей дырой в голове! Он представил себя
замурованным в герметичной гондоле стратостата, зависящим от пружинок и вентилей
газообменной системы, от прочности тросов и надежности оболочки аэростата. Страх
стиснул горло, и Паша чуть не рухнул в сугроб, но шедший впереди Дроздов не заметил
этого.
- А почему я? - хрипловато спросил Стаднюк.
- Партия решила поставить наиважнейший для науки эксперимент, - пояснил Дроздов,
поднимая указательный палец. - Определить, сможет ли рядовой пролетарий выдержать
подъем на рекордную высоту. И важно узнать, как высоко может подняться без риска для
жизни обычный пролетарий. Поэтому выбор пал на тебя - не тренированного, перенесшего
травму, не очень уравновешенного психически. На обычного парнишку, комсомольца, каких
тысячи и тысячи.
"Разве я псих? - с легкой обидой подумал Паша. - С нервами-то у меня вроде полный
порядок. Не поймешь их. В экспедицию не взяли. Но, может, потом возьмут?"
Председатель аэроклуба прыснул коротким смешком. За спиной взвыла лебедка
подъемника, а впереди замаячило освещенное окно учебного класса. На стенах виднелись
плакаты, демонстрирующие устройства парашюта. Дроздов распахнул дверь в помещение и
пропустил Павла вперед.
- А ты, Пантелеев, поди Гринберга позови, - напомнил председателю энкавэдэшник.
- Позову, позову. Только нам ведь с тобой тут сидеть неизвестно сколько, а у меня с
обеда маковой росинки во рту не было. Может, сгоняешь шофера своего колбаски купить?
- Где ее сейчас купишь?
- Ну пусть домой ко мне заедет. Тут ведь недалеко. Жена моя ему выдаст все, что надо.
Когда подвешенный на тросах куб медленно опустился через люк в стальную гондолу,
директор камнеобрабатывающего завода забрал отцепленные ребятами стропы и поспешил к
грузовику. Устроившись в кабине полуторки, он с облегчением выдохнул и приказал
водителю:
- Трогай, Палыч.
- Как скажете, Геннадий Васильевич. - Шофер со скрежетом включил непослушную
передачу.
Машина дернулась и, взвыв мостом, задом выкатилась в распахнутые ворота.
- Куда? - разворачиваясь, уточнил Палыч. - На завод?
- На завод, на завод, - директор снял шапку и вытер пот со лба. - Господи, так вот и
поверишь в Бога, - вздохнул Геннадий Васильевич и оглянулся на водителя.
Но тот был сосредоточен на управлении полуторкой. Грузовик пробуксовал на льду и
двинулся по разбитому заснеженному проселку. Геннадий Васильевич молча вздыхал время
от времени. Ехали минут пятнадцать, пробивая светом фар кромешную темноту. Шофер
боролся с колдобинами, машина грохотала колесами в заледеневшей колее.
- Так ее перетак! - злился Палыч. - Резину надо было давно менять!
- Где же я ее возьму? - недовольно буркнул директор. - Разнарядки-то не было. План!
- Какой, ядрить ее, план по таким дорогам? - ругнулся шофер.
Со злости он зазевался с перегазовкой, полуторка потеряла скорость и тут же
затарахтела, завизжала забуксовавшими колесами.
- От, мать ее!
- Застряли? - вытянул шею Геннадий Васильевич.
Шофер молча поддал газу, но резина визжала и выла напрасно - засели всерьез.
- Сами не выберемся, - наконец смирился он с неизбежным. - Надо тягач цеплять.
- Эх ты, ну вот вечно так! - разозлился директор. - Только из одной передряги, сразу в
другую. И где же нам тягач взять? В клубе у Пантелеева должен быть, наверно.
- Далеко уже отъехали, - напрягся шофер, понимая, что если кому и придется идти, то
ему. - Может, до утра досидим? Часа четыре осталось, потом от Пантелеева грузовой
"Студебекер" пойдет.
- Так ведь замерзнем за четыре часа!
- Пока мотор работает, не замерзнем, - успокоил шофер директора. - А для
надежности можно и более верное средство употребить.
- А есть? - взгляд Геннадия Васильевича потеплел.
- Ну, куда же зимой шоферу без этого? - улыбнулся Палыч, извлекая из-под сиденья
непочатую бутылку водки. - Погибель одна.
Он ловко распечатал бутыль и понюхал, чуть морщась.
- Закуски-то нет? - спросил директор.
- Да есть какая-то, - водитель порылся под сиденьем и поднял с промасленного пола
побитую, чуть подмерзшую луковицу.
- Пойдет, - вздохнул Геннадий Васильевич.
Палыч разрезал находку и протянул половину начальнику. По очереди выпили прямо
из горлышка, закусили. Потом выпили и закусили еще. Директор раскраснелся, фыркал, на
лбу у него выступили мелкие капельки. Холод действительно отступил, но тревожное
чувство, вопреки ожиданиям, не оставило Геннадия Васильевича, а напротив, навалилось с
новой силой. Пришлось выпить еще. Сделалось легче.
- Что-то толстею я и толстею, - пожаловался он нечаянному собутыльнику. - Уже и не
ем почти, а брюшко-то видел какое?
- Нервная небось работа? - посочувствовал шофер.
- Мастером цеха было проще, - вздохнул директор и сделал еще глоток. - Но другие от
нервов худеют!
- Это у всех по-разному. Когда нервничаешь и сидишь в кресле, то, скорее всего,
растолстеешь или того хуже - геморрой схлопочешь.
Снова выпили, покривились от луковой горечи.
- Геморрой, - пьяно рассмеялся Геннадий Васильевич. - Иногда его лучше в прямом
смысле заработать, чем в переносном. Эх, если бы ты знал, Палыч, как меня этот день
вымотал! Нет, надо еще выпить.
Скоро в бутылке осталась треть.
- Да, - с пониманием вздохнул шофер. - Начальство покоя не дает?
- Это... Тс-с-с-с! - Директор прижал палец к губам. - Никому этого знать не надо. - Он
помолчал, затем добавил в задумчивости, продолжая размышлять вслух: - Какая бы, к
чертям, разница? Базальт, не базальт? За каким, скажи, лешим Дроздову понадобился
базальт?
- А что это?
- Ничего, это я так, о своем, - опомнился Геннадий Васильевич.
- А...
Допили остатки водки, и шофер выкинул бутылку наружу.
- О! - воскликнул он, собираясь захлопнуть дверцу. - Кажется, свет. Точно! Машина
едет. Наверно, это ваш э-э... друг на "эмке".
Директор нервно заерзал. Легковушка осторожно объехала грузовик и остановилась
чуть поодаль.
- Что случилось? - крикнул через приоткрытую дверь Сердюченко.
- Застряли! - ответил Палыч. - Резина совсем худая, так ее перетак!
- А ждете чего?
- "Студебекер" от Пантелеева.
- Ну, это вы не дождетесь, этим утром там другие заботы. Давай трос, я тебя дерну
маленько.
За неимением троса Палыч достал из кузова одну из погрузочных строп и зацепил за
"эмку". Урча моторами, швыряя из-под колес снег, обе машины натужно сдвинулись с
места.
- Хорош! - высунулся из кабины Палыч. - Теперь выберусь. Спасибо.
- Не за что! Стропу не забудь подобрать. Сердюченко сам отцепил конец и сел за руль.
Вскоре желтый свет фар "эмки" скрылся за изгибом дороги.
Палыч повозился, сматывая и закидывая в кузов стропу.
- Повезло нам. - Он сел в кабину и осторожно тронул грузовик с места. - А то
куковали бы неизвестно сколько.
- Да уж, повезло, - пробормотал директор. - Это точно.
Когда доехали до завода, он спрыгнул в снег и, пошатываясь, побрел к проходной.
- Черт бы побрал этот день, - пьяно поругивался он, поднимаясь по лестнице. - Прямо
наказание, а не день. Сил нет.
Наконец Геннадий Васильевич добрался до своего кабинета и толкнул дверь. Внутри
горел свет, а за директорским столом сидел заместитель - тощий, поросший щетиной на
впалых щеках.
- Ну как? - нервно подскочил он навстречу начальнику.
- Пронесло! - опускаясь на стул, успокоил его Геннадий Васильевич. - Товарищ
Дроздов, как мы и полагали, оказался не силен в горных породах.
Заместитель медленно опустился в кресло и только после этого выдохнул.
- Значит, не подкачала моя идея? - спросил он.
- Господи... Да эти комиссары гранит от мрамора не отличат! А мы с тобой
изнервничались, бегали весь день дураками, искали этот чертов базальт.
- Это вы искали, - поправил директора заместитель. - А я думал. И придумал.
- Молодец, молодец. Разве я что говорю? Зачту тебе, не сомневайся. Выручил ты
старого дурака. Сам бы я никогда не додумался стеклодувный шлак за базальт выдать.
Точнее, не осмелился бы.
- Вот-вот, - кивнул заместитель.
- Осталось только составить список рабочих, которые вырезали куб, - вспомнил наказ
Дроздова директор. - Думаю, двоих хватит. Кого будем подставлять?
- От Мериновича давно бы надо избавиться. И от Станилова.
- Хорошо, - кивнул директор. - И еще у меня осталась накладная, подписанная
Дроздовым. Он вписал туда малахит на чернильный прибор, а мне приказал внести своей
рукой базальт и что-нибудь для себя.
- Я бы этого делать не стал. Выпишите по накладной малахит и сдайте ее обычным
путем в бухгалтерию.
- А что скажу про базальт?
- Скажите, что на складе нашелся. Откуда Дроздову знать?
- Хороший ты работник, - пьяно улыбнулся директор. - Далеко пойдешь.
Глава 10
29 декабря 1938 года, четверг.
Городок Уитон в пригороде Чикаго, штат Иллинойс
- Уже за полночь! - Карл бросил взгляд на часы. - Мне ехать завтра. Нет, уже сегодня.
Черт... Добираться до Нью-Йорка, а там пароход.
Спьяну он сломал третью спичку, пытаясь поджечь кончик сигары трясущимися
руками. Грот Ребер помог приятелю прикурить.
- Наверно, и правда пора спать, - вздохнул хозяин. - Боюсь, ты проспишь свой
пароход, если я тебя не разбужу.
- Да я в порядке! - немец махнул рукой и чуть не свалился со стула.
- Ты боялся, что я напьюсь, - улыбнулся Ребер, - а получилось в точности наоборот.
- Да... Кажется, я принял лишнего, - согласился Карл, едва не уронив изо рта сигару.
Он поднялся и, шатаясь, побрел к индикаторному устройству приемника. Стрелка на
милливольтметре по-прежнему подрагивала.
- Я тебе сбил настройку, - хмуро заметил немец. - Со мной это обычное дело. От
заговоренного всегда одни неприятности.
- Перестань пороть чушь, - отмахнулся Ребер. - Что ты там мог сбить?
- Стрелка дергается, - Карл уронил пепел на пол.
- Что?! - Грот поднял брови и бросился к устройству. - Дергается? Что ты тут крутил,
Карл?
- Ну... Нет, погоди, не злись. Ты же все равно собирался ломать антенну!
- Что ты крутил? - повысил голос Ребер. - Говори сейчас же! Крутил или нет?
- О, майн гот! Да, крутил. Вот эту ручку.
- Эту? - Ребер указал на верньер настройки. - Не трогай! Не трогай, Карл!
- Не буду, не буду.
Грот задумчиво потер лоб, не сводя взгляда со стрелки прибора.
- Это сигнал небесной радиостанции, - негромко произнес он. - А ведь я тебе обязан,
Карл! Зря я на тебя накричал. Сам бы я до этой частоты не скоро добрался.
- В самом деле? - заинтересовался немец. - Я тебе помог принять сигнал от звезды?
Это правда?
- Да! Он оказался на частоте один и девять десятых метра, - хозяин глянул на ручку
настройки. - Еще точнее - одна целых восемьдесят семь сотых метра. Господи, так ты был
прав, Карл! Надо было просто увеличить длину волны. Я упрямый, самоуверенный осел!
Погоди, мне надо записать параметры сигнала.
Он умчался в кабинет и вернулся, на ходу черкая в тетради карандашом.
- Все-таки похоже на музыку, - заявил Карл, следя глазами за стрелкой. - Погляди, как
ритмично двигается твой индикатор.
- Черт! Может, это помехи земного происхождения?
- А отчего бы нам не подключить вместо этой дурацкой стрелки обычный динамик? -
Немец пошатнулся и выпустил сигарный дым в потолок. - Было бы забавно послушать.
- Да, пожалуй... Так, возможно, мы точнее поймем природу сигнала. Ты бы сел, Карл,
а то, не ровен час, свалишься. Посиди, а я пока достану кое-что из мастерской. Только
ничего не трогай!
- О'кей! Я не буду трогать твой приемник. Да, уж будь любезен.
Немец с сигарой устроился в кресле, а Ребер бегом скрылся в мастерской, откуда сразу
донесся стук выдвигаемых ящиков и перезвон разгребаемых деталей. Вскоре хозяин
вернулся, держа в руках громоздкий усилительный блок со встроенной в корпус мембраной
динамика. Свободного места рядом с приемником не нашлось, поэтому Ребер окликнул
гостя:
- Помоги мне, Карл! Передвинь бутыль со ртутью, а то я уроню на нее этот чертов
блок.
Немец с трудом поднялся и, не придумав ничего лучше, подтащил бутыль к тому
креслу, где только что сидел, а затем снова опустился в него. Наверное, ему показалось, что
так будет надежнее всего.
Ребер наконец опустил усилитель на пол, воткнул шнур питания в штепсель и
подцепил к индикаторному блоку провода на зажимах.
- Сейчас, сейчас... - бормотал он. - Надо подождать, когда лампы нагреются.
За суетой Грот не заметил, что Карл не выдержал битвы с алкоголем - выпивка и табак
довели его до состояния, близкого к ступору. Он слышал и видел все, но не мог пошевелить
даже пальцем, да и сознание реагировало на происходящее довольно вяло. Лишь когда
мембрана динамика наконец завибрировала, издавая скрежет, похожий на стон
перегруженного металла, Карл оживился и медленно подался вперед, не вставая с кресла.
- Господи! - воскликнул Грот Ребер. - Это уж точно не земная радиостанция! Карл, ты
слышишь?
- О, майн гот! - пробормотал немец, с трудом возвращаясь в реальность. - А ты
говорил - обычные помехи...
Мембрана динамика выла и скрежетала, словно кто-то волок по кривым заржавленным
рельсам старую прохудившуюся цистерну.
- Я поражен не меньше тебя! - Ребер уже совсем протрезвел. - Подожди, это надо
непременно записать! Как же я сразу не додумался! Проклятье...
Он бросился в мастерскую, а Карл завороженно пялился в подрагивающую мембрану.
Постепенно по его лицу разлилась мраморная бледность, а зрачки заметались, как у
человека, глядящего на проносящийся мимо поезд. На лбу начали быстро выступать
капельки пота. Динамик хрипел и взревывал, словно звук шел с микрофона, установленного
в клетке неведомого чудовища. Волосы на голове немца шевельнулись, щеки побледнели
так, что под кожей проявились синеватые жилки.
- Никогда не думал, что у звезд такой диковатый голос, - вернувшийся Ребер опустил
на пол тяжеленный проволочный магнитофон.
Карл не ответил. Все время, пока хозяин подключал провода и ставил катушки с
проволокой, немец мелко подрагивал всем телом, а затем грохнулся на пол, раскинув руки со
скрюченными в судороге пальцами. Сигара вывалилась изо рта и покатилась по полу,
оставляя пепельный след на раскатанной звездной карте. Остановилась она в созвездии
Лебедя, быстро прожигая в бумаге дыру.
- Что с тобой? - испуганно обернулся Ребер.
Он торопливо затоптал окурок, опустился на корточки возле Карла и пошлепал его по
щекам. Немец сразу же поднял веки и перестал трястись, как эпилептик, но взгляд его
по-прежнему оставался бессмысленным.
- Ты что? - с некоторым облегчением выдохнул Грот. - Ну и напугал же ты меня,
старина!
В глазах немца наконец мелькнул огонек понимания. Карл что-то пробормотал
по-немецки.
- Мы точно выпили лишнего, - Ребер усадил приятеля в кресло. - Хочешь содовой?
- Выпью, - кивнул с трудом Карл и помотал головой из стороны в сторону, пытаясь
протрезветь. - Черт! Ничего не помню. Со мной такое было только однажды, когда мешком
по хребту попало. Что же это так скрежещет?
Динамик продолжал свою жутковатую песню, а катушки магнитофона медленно
вращались, записывая звук на проволоку.
- Это голос звезды, - мечтательно произнес Грот.
- Он ужасен, - недовольно скривился Карл. - Словно ногтями по ржавому железу.
Неужели такова музыка сфер?
- Но это сильно отличается от того шипения, что удалось записать Янскому! - возразил
Ребер. - То был вполне обычный радиошум...
- Можно подумать, что это не шум, а пение ангельского хора! - усмехнулся немец.
- Ты не понял, - сказал Ребер, потирая кончик носа. - Шумом в радиотехнике
называется вполне определенный сигнал, амплитуда которого примерно равна на всех
имеющихся частотах. А здесь... Чуть ли не осмысленная фраза. Разве ты не слышишь?
Может быть, это царапается в крышу моего дома космический разум?
- Не знаю, как у тебя, - нахмурился Карл, - а у меня мурашки по спине от этого звука.
Если это может быть чьим-то голосом, то разве что дьявола. И вообще, я себя отвратительно
чувствую. Пожалуй, я не дойду до дома. Ты позволишь мне заночевать у тебя?
- Оставайся, - Грот Ребер в задумчивости потер переносицу.
29 декабря 1938 года, среда.
Небо над Подмосковьем. Высота 7000 метров
Свет внутри гондолы стратостата был настолько тусклым, что Павла начал мучить
приступ удушья. Пол под ногами неприятно покачивался.
- Тебя не тошнит? - спросил Гринберг, высовываясь из-за черного куба, занявшего
почти все свободное место.
- Не очень, - неуверенно ответил Стаднюк.
- А то смотри, заблюешь тут все. Продолжать разговор не хотелось. Павел ссутулился
и принялся украдкой осматривать доступное взгляду пространство. И без того в герметичной
кабине не было слишком просторно, а теперь, с огромным кубом из черного стекла,
водруженным посередине, и вовсе стало не развернуться. Павел не имел ни малейшего
представления о целях своего присутствия в столь неожиданном для себя месте, но спросить
об этом у Гринберга опасался. Не потому, что Гринберг выглядел слишком сурово, хотя и
это было правдой - низкорослый, широкий в плечах, с тяжелым взглядом, - но скорее от
того, что в глазах Павла он был облечен властью. Власть для Стаднюка была понятием почти
мистическим - это была сила, которую он и не мечтал получить. Власть, по его мнению,
являлась уделом избранных, то есть людей особого рода. Есть те, кто повелевает, а есть те,
кто подчиняется. Своим запуганным, непривычным к смелому анализу мозгом Паша
понимал, какая бездна разделяет эти два типа людей, но не мог сообразить, в чем именно
заключается разница. В конце концов он утомился от непривычных мыслей, и страх снова
начал овладевать им.
Внутренняя обшивка гондолы была сделана из плотно сшитых полос шелка, а в
глубине на ощупь угадывались еще какие-то мягкие слои, не позволявшие пальцам
наткнуться на твердыню внешней стальной скорлупы. Это вызывало чувство крайней
незащищенности.
"Как крыса в мешке", - с недовольством подумал Паша, прислушиваясь к мерному
шипению аппарата, нагнетающего в гондолу воздух.
Резкие перемены давления то и дело вызывали болезненную ломоту в ушах, а
электрический обогреватель едва справлялся с пробирающим до костей морозом. При
каждом выдохе изо рта вырывалось облачко пара и оседало инеем на стекловидной
поверхности куба перед лицом.
Ты там живой? - приподнялся со своего места Гринберг.
- Да.
- А чего молчишь всю дорогу? Перетрусил, что ли?
- Нет.
- Врешь, брат! - рассмеялся воздухоплаватель. - Если я со своим опытом каждый раз
боюсь в штаны наложить, то тебе-то небось... Хотя тебе, может, и проще. Ты ведь не знаешь,
как тут все работает, на каких соплях приборы склепаны. Особенно аппарат дыхания.
Окрепший холодок ужаса забрался к Павлу под куртку и принялся жестко царапать
спину.
- Но опыт - важная штука. - Гринберг поманил Павла рукой. - Это молодые не знают,
как бороться со страхом и холодом. А у меня есть надежное средство. Подь сюды, говорю!
Павел без особой охоты поднялся и, протиснувшись между обшивкой и гранью куба,
присел рядом с Гринбергом.
- Да на тебе, брат, лица нет, - усмехнулся воздухоплаватель. - Сейчас мы это дело
поправим. - Подмигнув, он достал из-за пазухи четвертную бутылку водки и свернул ей
пробку. - Ну что, дорогой, будем греться. - Отхлебнув из горлышка, Гринберг протянул
бутылку Павлу.
- Я из горла никогда не пил, - попробовал тот возразить, но Гринберг так на него
глянул, что рука сжала бутылку, повинуясь скорее его воле, чем собственной.
Глотнув, Стаднюк поморщился и чуть не выпустил на пол содержимое желудка.
Однако огненный ком не просто обжег пищевод, но и произвел в организме другие, пока еще
незначительные, но важные изменения. По крайней мере стало теплее.
- Как? - спросил Гринберг, словно на допросе.
- Лучше, - признался Паша.
- То-то.
Вместе с холодом немного отступил и страх, оставив место обычному человеческому
любопытству.
- А что это за приборы? - осмелился спросить Стаднюк, глянув на круглые шкалы
сбоку от Гринберга.
- Решил изучить матчасть? - рассмеялся воздухоплаватель и, сделав еще глоток,
вернул бутылку Павлу.
Тот выпил уже без отвращения.
- Это манометры, - показал Гринберг. - Этот наружный, а этот внутренний. По
наружному определяем высоту подъема, видишь, тут градуировка в тысячах метров. А по
внутреннему качество работы аппарата дыхания. Но лучше об этом не думать. Дурацкий
прибор. Что случись, все равно каюк. Так зачем смотреть на него? Вот если бы в нем было
спасение, тогда дело другое. Здесь обычный ртутный термометр. А вот это шкала
электрического термометра.
- Неужели такой бывает? - удивился Паша.
- А ты думал, в Стране Советов поганые инженеры? - покосился Гринберг.
Стаднюк с перепугу прикусил язык, но быстро нашелся с ответом.
- Нет, я просто не знал, что электричеством можно мерить тепло.
- Можно. Этим термометром мы меряем забортную температуру.
- И сколько там?
- Много будешь знать, скоро состаришься. Это секретная информация. Пусть наши
враги сами запускают аэростаты и меряют. А то ты напьешься и разболтаешь кому-нибудь.
- А высота хоть какая?
- Уже восемь километров до земли.
"Мама родная!" - мысленно ужаснулся Паша и сделал глоток из бутылки.
- Ты так все скушаешь, - Гринберг забрал водку. Но и полученной дозы Стаднюку
хватило - по телу разлилась приятная расслабленность, создав ощущение не то безразличия,
не то умиротворенности и спокойствия. Представилось даже, что после окончания
эксперимента, если он не очень секретный, о Паше напишут в газете. Тогда, может, и
девушки будут обращать на него больше внимания.
- Я что-то смешное сказал? - подозрительно глянул на Павла Гринберг.
- Нет.
- А чего рот до ушей?
- Согрелся.
- Понятно.
- А что нам придется делать во время эксперимента? - решил разузнать Стаднюк. - И
когда он начнется?
- На пятнадцати километрах подъем закончится, вот тогда и начнется. Ты молиться
умеешь?
- Что?! - вытаращился Паша.
- Молиться.
- Это еще зачем?
- Дроздов приказал. На высоте пятнадцати километров тебе велено думать о Боге.
"Что за странный эксперимент?" - подумал Паша, снова ежась от страха.
- И все? - на всякий случай уточнил он.
- Все. В наркомате не дураки, они знают, зачем это надо.
Гринберг вновь приложился к бутылке. Стаднюк поднял воротник и пристроился в
уголке, но теснота давила невыносимо. В любой позе, даже когда она поначалу казалась
удобной, затекала рука или нога или начинало ломить шею. Стрелка манометра ползла
вверх, быстро отсчитывая новые сотни метров от земной поверхности. У Павла от взгляда на
прибор снова закружилась голова.
Гринберг прикладывался к бутылке еще несколько раз, но в разговоры уже не вступал.
Такое количество водки без всякой закуски и на него оказало сильное действие. Вскоре его
лицо раскраснелось, а глаза заволокло пьяной пеленой.
- Хочешь еще водки? - сощурился он, когда в бутылке оставалось на два глотка.
- Хочу, - ответил Паша, дрожа от страха и холода.
- На. Только иди на свое место, а то здесь и так тесно.
Стаднюк взял бутылку и протиснулся в противоположный край гермокабины. Здесь
было еще тесней, чем у Гринберга - так неудобно был расположен стекловидный куб. Павел
попробовал устроиться и так, и эдак, но в глыбу упирались то колени, то локоть. Найдя более
или менее приемлемое положение, он разделался с остатками водки и попробовал выполнить
приказ Дроздова.
О Боге подумалось с неожиданной легкостью. Словно в мысли о нем не было никакой
крамолы, никакого морального преступления.sss
"Это потому, что приказ", - успокоил себя Стаднюк.
На уроке в заводском училище говорили, что по легенде Бог живет в облаках. Конечно,
это поповские сказки, но если вдруг на миг представить, что сказки эти хоть на чем-то
основаны, получалось, что Паша поднялся уже выше Бога. Не сам по себе, конечно, а как
средний представитель трудового народа.
"Жаль, что в кабине нет окон, - подумал он со вздохом. - Хотя ночью вряд ли что-то
удалось бы увидеть".
Разогнанный кровью спирт довольно быстро согрел каждый уголок тела, и Павел начал
проваливаться в тяжелую пьяную полудрему. Он попытался представить, как выглядели бы
сверху облака, освещенные мертвенным светом луны. Эта мысленная картинка, словно
свинцовые башмаки водолаза, потащила его в глубину сна. Но едва удавалось в нее
погрузиться, как затекшая нога или придавленный локоть давали о себе знать. К тому же
совершенно некуда было положить голову. Павел пробовал откидывать ее назад,
прикладываясь затылком к мягкому шелку внутренней обшивки, но так начинала болеть
шея. Упираться лбом в твердую поверхность куба тоже оказалось не очень удобно. Вконец
измучившись, Стаднюк решил избавиться от проблемы кардинальным образом - залез на
сам куб и свернулся на нем калачиком. Так, стиснутый между стекловидной поверхностью и
верхним люком, он с облегчением провалился в сон.
Во сне он услышал голос.
- Ты веришь в Бога? - вкрадчиво спросил Дроздов, медленно проявляясь из пустоты
Абсолюта. - Тебе бы лучше поверить, мой дорогой.
Овал его лица дрогнул и плавно превратился в зрачок револьверного дула. Павел
вздрогнул, разглядев стальные полозья нарезки, уходящие в неведомую глубину - туда, где
жила Смерть. Пространство завертелось водоворотом, пытаясь затянуть в приближающееся
жерло, но круглый срез дыры вдруг затянуло тончайшей золотой сеткой, и Павла отбросило,
как на батуте. Приглядевшись, он различил, что нити сотканы не из золота
...Закладка в соц.сетях
