Жанр: Научная фантастика
Вирус бессмертия
...а вспомнить знак дальше Павел не мог.
"Видимо, должно пройти время, чтобы все уложилось в уме", - решил он.
И хотя рисунок не был точным, ему захотелось скрыть от Дроздова "главную
шестерню мира".
"Нельзя им ее отдавать, - стиснув зубы, решил Стаднюк. - Иначе они и эту деталь
используют лишь затем, чтобы дергать людей за ниточки".
Он задумался о том, куда спрятать чертеж. В комнате, где почти не было мебели, это
оказалось непростым делом.
За дверью послышались шаги, и Павел вздрогнул, словно его застали за стыдным
занятием, воспоминание о котором заставило его так разволноваться. Он вскочил и спешно
сунул листок под подушку, где уже лежал патрон.
Лязгнул ключ в замке, дверь отворилась, и в комнату вошла Марья Степановна, держа
перед собой под-нос с завтраком и прижимая под мышкой объемистый сверток. Павел
вспомнил свой недавний стыд и хотел смутиться, но неожиданно для себя подумал, что
попусту он думает о такой ерунде, как рукоблудие. В конце концов в таких обстоятельствах
необязательно быть таким щепетильным.
Марья Степановна поставила поднос с едой на стол и распаковала сверток на кровати.
- Это вам одежда, - объяснила она. - Нехорошо целыми днями ходить в пижаме.
Товарищ Дроздов приказал переодеться. Пижаму я в обед заберу, отдам прачке. А вечером
принесу вам новую. Здесь брюки, рубашка и свитер. Одевайтесь, кушайте.
- Спасибо, Марья Степановна, - сказал Павел. Она вдруг показалась ему
необыкновенной. Умной. Терпеливой. Заботливой.
"Надо же, какая она красивая, - подумал Стаднюк. - И не подумаешь, что работает в
НКВД. Хотя строгая, конечно. Это выдает".
Марья Степановна вышла и заперла дверь. Павел начал переодеваться.
"Интересно, - думал он, застегивая штаны, - откуда они за мной следят? Если в стене
дырка, то небольшая, иначе было бы заметно. В маленькую же всю комнату не видно".
Он скосил взгляд на трюмо и в общих чертах понял суть системы, разработанной
Дроздовым.
"Все дело в зеркалах. В отверстие видно только трюмо, зато в нем отражается вся
комната. Хитро".
Перед глазами снова отчетливо проявилась огненная паутина из сна. Павел помотал
головой, но видение не пропало.
"А может, все же отдать им рисунок? Они его возьмут и отстанут".
Он застегнул рубашку и вновь уселся за стол, собираясь вычертить шестерню начисто.
Но вдруг понял, что, даже получив чертеж, Дроздов не оставит его в покое. В любом случае,
как бы дело ни повернулось, жить Павлу оставалось от силы несколько дней. Если он выдаст
рисунок сразу, они заберут работу и пристрелят его в целях сохранения секретности. А если
тянуть время, то пристрелят сразу, как надоест ждать.
"И никакого ведь нету выхода, - обреченно думал Стаднюк. - Разве что... Разве что
сбежать".
Раньше подобная мысль не могла бы возникнуть в его голове, но теперь она показалась
единственно верной. Стаднюк вспомнил, как, проснувшись, он решил, что никто и никогда
больше не посмеет его унизить. Потом это забылось, затерлось, но сейчас вновь проявилось
с потрясающей отчетливостью. Павел осторожно обвел взглядом комнату в попытке найти
что-нибудь пригодное в качестве оружия. Но на глаза не попалось ничего такого, что дало
бы в бою ощутимое преимущество. На равных же схватиться с Дроздовым не
представлялось возможным.
"Если у Дроздова есть патроны к револьверу, - подумал Паша, - то и револьвер
обязательно есть. Одно неверное движение, и он пристрелит меня, как собаку".
Исходя из этих соображений, в качестве оружия не годилась ни ножка от стула, ни сам
стул. Павел всерьез задумался о том, что может противопоставить на первом этапе Дроздову,
на втором красноармейцу с собакой, а на последнем - раскрученной машине Комиссариата
внутренних дел. При такой постановке вопроса товарищ Дроздов выглядел далеко не самым
опасным противником. С другой стороны, до последнего этапа надо было еще дожить. А
если ничего не предпринимать вообще, то это будет лишь пассивным способом
самоубийства.
"Вот влип-то", - обреченно подумал Павел, отгоняя видение огненной паутины.
Впервые в жизни он всерьез подумал о собственной смерти так реально. И хотя она
один раз уже слегка касалась его винтовочной пулей, но то было касание мимолетное, а
теперь старуха с косой терпеливо ждала своего часа, выматывая нервы. Шанс расстаться с
жизнью в ближайшие дни был настолько велик, что руки у Стаднюка похолодели от страха.
"Только не как овца под ножом мясника! - у него постепенно, но неуклонно
начиналась истерика. - Пусть лучше меня убьют хоть в бессмысленном, но в бою!"
Приняв решение драться за свою жизнь, Павел немного успокоился. По крайней мере
теперь ему было совершенно понятно - рисовать не имеет ни малейшего смысла. Результат
будет тем же, а усилия лучше потратить на обдумывание путей спасения. Или на подготовку
к действиям.
Стаднюк вновь оглядел комнату, теперь гораздо внимательнее. На этот раз его
внимание привлекла керосиновая лампа, висевшая на вкрученном в стену шурупе. Между
абажуром лампы и стеной был вставлен спичечный коробок - обычное дело, когда в Москве
нет-нет, да и выключат электричество. Кстати, это говорило о том, что товарищ Дроздов не
курит. Курящему в голову бы не пришло оставлять спички возле лампы, поскольку коробок
всегда в кармане.
Пожалуй, именно лампа была в этой комнате самым грозным оружием, она
единственная, при правильном использовании, могла эффективно противостоять револьверу.
Павел хотел рассмотреть ее подробнее, но остановил себя - за комнатой могли наблюдать.
Поэтому для более подробного знакомства с предметом следовало дождаться ночи и,
вопреки приказу Дроздова, не включать ночник на трюмо. Тогда, в отсутствие окон, в
комнате воцарится полнейшая темнота, под покровом которой можно узнать две важных
вещи - есть ли в коробке спички и сколько керосина залито в лампу. Зрение для этого не
нужно, и то, и другое можно легко определить на слух.
Трудность состояла лишь в том, чтобы выжить до вечера. Для этого необходима была
имитация деятельности. Не реальная деятельность, поскольку, получив желаемое, Дроздов
просто отделался бы от Стаднюка, а именно ее имитация - затягивание времени.
"Значит, ту фигуру, что вертится у меня перед глазами, рисовать нельзя, - решил
Павел. - Попробую все же начать какой-нибудь бесполезный чертеж для отвода глаз.
Главное - запутать все как следует".
Этажом ниже зазвонил телефон. Сидевший за столом Дроздов протянул руку и после
секундной заминки поднял трубку.
- Дроздов на проводе, - сказал он.
- Свержин на проводе. Что Стаднюк?
- Рисует, Матвей Георгиевич.
- Рисует, - задумчиво повторил начальник. - А что именно?
- Схемы какие-то. Мудреные. Говорит, мол, его рукой словно кто-то водит.
- А это не он случаем водит нас за нос? - с нажимом спросил Свержин.
- Не похоже на Стаднюка. Он ведь туповат, да и запуган до крайности.
- Про Варвару ты тоже не думал, что она пустится в бега.
- Ее что, не нашли до сих пор? - поразился Максим Георгиевич.
- А ты как думал? Это, мать твою, только в газетах пишут, что мы шпионов и врагов
народа щелкаем, как орехи. А то ты не знаешь, кого мы щелкаем. Когда же до серьезного
врага дело доходит, до бандитов, до уголовников, то мы как слепые щенки. Царская
жандармерия держала их в страхе, а у нас они по городу гуляют с финками и "наганами".
Вот и приходится народ отвлекать шпионскими страстями. Обосрались мы, Максим. В
стране бандитизм, через южную границу только ленивый взад-вперед не гуляет, в Германию
наши внутренние бумаги попадают раньше, чем к начальству на стол. А тут еще эта Варя,
как заноза под ногтем. Из-за твоих, кстати, стратегических изысков.
Дроздов тяжко вздохнул, не зная, что можно ответить на такую тираду.
- Стаднюк, - продолжил Свержин, - может дать нам шанс выбраться из дерьма, в
котором мы увязли по уши. Но если твои тибетско-монашеские идеи окажутся тоже
стратегическими изысками, я тебе дам просраться как следует. Еще прощу, если ты сам
просчитался, но если ты Стаднюка прикрываешь, чтобы жопу свою спасти, я тебя в дерьме
утоплю. Понял?
- Я как раз об этом хотел сказать, - спокойно ответил Дроздов. - Рисунки Стаднюка
кажутся мне попыткой спасти собственную шкуру. Мы ему сами дали бумаги, перо и
чернила. Даже такой тупица, как он, в состоянии догадаться, что от него ждут рисунка. Вот
он и рисует. Чувствует, что живет лишь до тех пор, пока нам нужен.
- Вот за честность спасибо, - смягчился Свержин. - А то знаешь, я уж было подумал,
что ты и сам таким образом шкуру свою хочешь прикрыть.
- Значит, Стаднюка в расход?
- С этим не спеши. И так уже дров наломал, а зенитчиков я тебе еще после всего
припомню. Я тут знаешь что подумал? Семечко, брошенное в землю, тоже не сразу всходит.
Может, Стаднюк твой еще не дошел? Может, там в голове у него перевариться должно? Это
он сейчас от страха рисует всякую херню, а потом выдаст что-нибудь такое, отчего мы с
тобой оба челюстями щелкнем. А?
- Возможно, - осторожно согласился Дроздов.
Такая версия устраивала его больше всего, поскольку не вынуждала к немедленным
активным действиям.
- Ну, тогда хорошо, - закончил Свержин. И будь настороже.
- В каком смысле?
- Предчувствие у меня нехорошее. Знаешь, объяснить не могу, но ощущение от этого
Голоса Бога какое-то темное. Ну разве нормально, когда человеку в башку внедряется
какая-то хреновина, живет там сама по себе, вынуждая к каким-то действиям? Я вот
вспомнил твой отчет о поездке к Варшавскому. Неуютно от всего этого становится. Так и
представляется кусок черного льда в межпланетном пространстве, у которого ни с того ни с
сего появились мозги. А вокруг - ни души, мать его. Взвоешь?
- Взвою, - поежился Дроздов.
- Вот эта хрень и воет. Орет как-то там по-своему, ищет хоть кого-нибудь, кто
отзовется. А люди сдуру этот вой принимают за Голос Бога. А это, может, никакой и не
голос, а чистое, блядь, отчаяние. А?
- От таких мыслей и мне становится неуютно, - признался Дроздов, несколько
удивленный таким откровением нелюдимого начальника.
- Вот потому я и говорю, чтоб ты был осторожен. Может, этой хреновине
междупланетной так все обрыдло от одиночества, что она таким образом тело другое ищет.
Орет во тьму, вкладывая в этот крик всю душу, а кого этот вой коснется, тот и станет новым
вместилищем чудища.
- Чудища?
- А как иначе назвать? У людей одна мораль, а у твари этой - другая. Может, у нее и
вовсе нет никакой морали, может, и понятия о морали нет. Как у нас с тобой. А? Ты вот
зенитчиков замочил, а ей что? Ей что зенитчики, что Стаднюк, что мы с тобой. Стаднюка она
как раз может и приберечь - все же новое тело. Ему она как раз может дать такие
возможности, от которых мы с тобой оба охренеем, когда с ними столкнемся. Ей ведь надо
выживать в новом мире, о котором она ровным счетом ничего не знает. Для этого нужна
сила. Короче, мы с тобой не Стаднюком занимаемся, а ждем, когда Стаднюк в эту тварь
превратится, способности обретет, а мы их уже попытаемся использовать по мере
возможности. В общем, ухо держи востро.
- Понял, - ответил Дроздов.
- Ну и хорошо.
Свержин дал отбой. Дроздов положил трубку и задумался. Такого спича от
медведоподобного начальника он никак не ожидал. Он-то думал, у Матвея Георгиевича в
мозгу только революционная окрошка да личное упоение властью, а тут вон что!
- Машенька! - позвал он. - Водочки мне граммов сто сообрази.
"Теперь я точно знаю, что делать в случае провала, - злорадно сощурился
энкавэдэшник. - Если Стаднюк не проклюнется, как то семечко, я всем такой театр устрою,
что мало не покажется. Будет им и тварь межпланетная, и всяческое отсутствие морали. Чего
начальство ждет, то оно и получит. А я под шумок так лыжи намылю, что ни одна бешеная
собака не догонит".
Глава 22.
31 декабря 1938 года, суббота.
Москва. Петровский бульвар
- Веселые же нам предстоят новогодние праздники, - вздохнул профессор Варшавский,
помешивая чай в стакане.
Он сидел в кресле за низким столиком, а напротив в таких же креслах расположились
китаец и Варя. День был пасмурным, но солнце за окном то и дело пробивалось сквозь тучи.
- И что мы будем делать? - спросила Варя.
- В первую очередь надо выяснить, где держат Павла, - произнес Ли. - Я более чем
уверен, что он не на Лубянке, что Дроздов действует если не в одиночку, то уж точно без
согласования с высшим начальством.
- У меня создалось такое же впечатление, - кивнул профессор. - Насколько я знаю, в
ведении комиссариата находится множество квартир и домов, где расположены штабы не
очень высокого ранга. Для местного, так сказать, управления.
- Кроме того, - покосившись на Варю, добавил китаец, - есть конспиративные
квартиры, пыточные. - Погоди, - остановил его Варшавский. - Кажется, я примерно
представляю, как нам выяснить, где держат Павку. Только основная работа ляжет на тебя,
Ли.
Китаец широко улыбнулся.
- Как в старые добрые времена? - весело сощурился он. - Замечательно! А то совсем я
засиделся на кухне.
- Ты не особо храбрись, - осадил его профессор. - Здесь тебе не Памир, где на сто
верст один человек. Здесь, дорогой мой, Москва. Это там было ясно, кто враг, а кто друг.
- Разве я не понимаю? - улыбнулся Ли. - Я уже не ребенок.
- Ладно, - Варшавский отпил из стакана. - Суть моей идеи состоит в том, чтобы
вызвать товарища Дроздова сюда. Сделать это несложно, у меня есть некоторые связи с
НКВД. Скажу, что для товарища Дроздова у меня есть особо важная информация.
- А когда он приедет? - испуганно спросила Варя.
- Раз ты слышала наш ночной разговор с Дроздовым, то уже знаешь, что такое гипноз.
Дроздов оказался на редкость гипнабельной личностью, хотя в этом нет ничего
удивительного. Более всего поддаются чужому воздействию люди, привыкшие работать в
системе со строгой иерархией, когда подчиняться приходится каждый день без всякого
гипноза. В мозгу нужная дорожка уже протоптана.
- Так вы у него под гипнозом выпытаете адрес?
- Это как получится, - вздохнул Варшавский. - Понимаешь, Варечка, гипноз - это не
волшебная дудочка, начисто подавляющая волю. Ограничений масса. Так, к примеру,
несмотря на расхожие домыслы, нельзя заставить человека под гипнозом сделать какое-то
действие, которого он бы ни за что не совершил в добром здравии и рассудке. Если хочешь
подробнее, то гипноз просто отключает сознание, позволяя воздействовать прямо на
подсознание. То есть мы как бы обходим разум, хитрость человека, но не можем обойти его
внутренние качества. С инстинктами так вообще ничего поделать нельзя. Даже самый
сильный гипнотизер не заставит человека прыгнуть с крыши. Это все байки. Другое дело,
что бесхитростное подсознание можно иногда обмануть. В примере с той же крышей можно,
к примеру, внушить человеку, что он собирается прыгать не с крыши, а с табуретки. Но для
этого гипнотизер должен умело чувствовать состояние человека, подвергнутого гипнозу. Это
искусство. Заставить человека раздеться так же нелегко, ему придется внушить, к примеру,
что он заходит в баню. Понимаешь?
- Да, - кивнула Варя. - Значит, и грубое должностное преступление человек вряд ли
совершит?
- Это зависит от его отношения к должности, от степени внушаемости и многих других
факторов.
- Как правило, все приходится решать на месте, - добавил китаец. - В зависимости от
обстановки.
- А нескольким людям сразу внушать можно?
- Невероятно сложно, - покачал головой профессор. - Понимаешь, тут главная
хитрость в том, что человек впадает в гипноз как бы по собственной воле. Для этого он
должен накрепко зафиксировать на чем-нибудь свое внимание. Поскольку вниманием
занимается как раз сознание, то ни на что другое сознания уже не хватает. Оно как бы
засыпает, позволяя отдавать приказы в подсознание. Если сумеешь привлечь внимание
аудитории, то сможешь более или менее эффективно ей внушать. Отсюда вывод, что
Дроздов под гипнозом вовсе не обязательно выложит нам адрес квартиры, где держат Павку.
То есть он мог бы выложить, если внушить ему, что он разговаривает с человеком, которому
положено знать этот адрес, но он его еще не знает. Однако я не уверен, есть ли такой
человек, а если есть, то как его зовут. В этом вся сложность.
- Но ведь и ночью вы не знали, кто его начальник!
- Но я знал, что начальник у него есть. Тут важна гибкость подхода. Безусловно
хорошо лишь то, что подвергшийся гипнозу ничего не помнит о внушении. Так что риск для
нас небольшой, а вот кое-что узнать мы можем.
Профессор отставил стакан, поднялся из кресла и шагнул к висящему на стене
телефону.
- Барышня! - сказал он в трубку. - Будьте любезны семь шесть двенадцать. Алло! Это
товарищ Гордеев? А могу я с ним переговорить? Нет, спасибо. Передайте ему, что звонил
профессор Варшавский. У меня есть важная информация для товарища Дроздова, Максима
Георгиевича, но я не знаю, как с ним связаться. Нет, по телефону я не могу сказать. Мне с
ним лично надо переговорить. Мой телефон? Да, запишите. Будьте любезны.
Он продиктовал телефон и повесил трубку.
- Подождем, - улыбнулся он, усаживаясь в кресло. - Кстати, Ли, тебе не мешало бы
подготовиться к непредвиденному развитию ситуации.
- Я уже думаю, где зимой в Москве взять хризантемы.
- Хризантемы? - удивилась Варя.
- Это мне надо на всякий случай, - смутился Ли. - Ситуации бывают разными. Но
здесь зимой снег и нет хризантем.
- Почему же, есть! - воскликнула Варя. - Хризантемы продают на Арбате, их и зимой
выращивают в теплицах. Они, конечно, очень дорогие, но... есть люди, которые могут себе
это позволить. А кому вы их собираетесь дарить? Товарищу Дроздову?
Китаец с профессором рассмеялись.
- Нет, - покачал головой Ли. - Надеюсь, что Дроздову их дарить не придется.
- Кому же тогда?
- Тому, кто обратит на меня слишком много внимания. Ладно, надо мне сходить на
Арбат.
- Подведет тебя когда-нибудь твоя коса, - вздохнул профессор. - Наткнешься на
знающего...
- Знающий и так все поймет, - лицо китайца сделалось серьезным. - Разве я подводил
вас когда-нибудь, профессор? Ай-яй-яй!
Китаец сказал это достаточно почтительно, но Варе показалось, что в глубине его глаз
загорелись искорки насмешки. И Варя подумала, что, вероятно, Ли хитрее, чем кажется, и
старательно изображает перед профессором то, что тот хочет увидеть.
Китаец вышел из гостиной, а через несколько минут вернулся в таком виде, что Варя
невольно прыснула. На нем был казахский национальный халат и шапка, отороченная белым
мехом.
- Моя пошла за цветами, да? - Ли смешно засеменил ножками. - Похож я теперь на
китайца?
- Сойдет, - улыбнулся Варшавский. - Больше всего ты похож на делегата съезда
кочевых народов. Только недолго ходи, а то я без тебя не очень-то хочу встречать Дроздова.
- Моя скоро будет! Не беспокойся, хозяина! Китаец запахнул халат и скрылся в
прихожей. Хлопнула дверь.
- Так, Варя, - сказал профессор, допивая чай. - Теперь подумаем, как обезопасить тебя.
- От чего?
- От меня и от Ли. Как говорят на Востоке, иногда и обезьяна падает с дерева. Если мы
в чем-то ошибемся, ты не должна пострадать.
- Вы так говорите, - удивилась Варя, - словно самому вам все равно, что с вами будет.
- Конечно, не все равно. Но я прожил долгую, на мой взгляд, очень интересную жизнь,
а у тебя еще все впереди. У меня есть свои недостатки, как и у других людей, но я никогда не
был трусом. Я никогда не был кабинетным профессором, я прививал оспу в горных
кишлаках, мне приходилось отстреливаться от басмачей, попадать в плен и даже бежать из
ямы, в каких на Востоке держат заключенных. Я горжусь, что мне и Ли удалось спасти
многие человеческие жизни. То были трудные времена, но мне бывает грустно, что они
ушли. И поскольку судьба дала мне шанс спасти от смерти еще одного человека, я этим
шансом воспользуюсь.
- Но... - испуганно шепнула Варя. - Это же преступление против...
- Против чего? - поднял брови Варшавский. - Против власти, которая выдала мне
картонный диплом? Или что ты хотела сказать? Против Комиссариата внутренних дел?
- Вы прекрасно знаете, как я отношусь к этой власти, - негромко ответила девушка,
опуская взгляд. - Но это ведь система. Разве один человек или даже несколько способны
противостоять этим чудовищным жерновам?
- Ох, дети-дети! Сильно же вас запугали, - вздохнул профессор. - Эта система имеет
власть лишь над теми, кто добровольно ей подчиняется. Как, впрочем, и любая система.
- Да она кого хочешь заставит подчиниться!
- Ну, в этом ты, Варечка, не права. Вот ты ходишь на фабрику, да? На комсомольские
собрания ходишь? А можешь не ходить?
- Да как же не ходить? Все ходят!
- Не все. Есть огромное число людей, о которых ты знаешь, что они не ходят на
фабрику, но твоему сознанию гораздо удобнее и проще вытолкнуть этот факт из
повседневной реальности, чем проанализировать его.
- Какие же это люди?
- Поэты, художники, писатели.
- Ну, вы скажете тоже! - отмахнулась Варя. - Как же можно сравнивать? У них своя
работа, у меня своя. И художники, и поэты тоже подчиняются системе. Они тоже ходят на
комсомольские собрания, на худсоветы, а многие и на нашей фабрике работают. Например,
Зульфия Ибрагимовна. Она художник, а на фабрику ходит. И на комсомольские собрания,
кстати, тоже! Но вы правы, есть художники, которые ходят только к себе в мастерскую и
работают там. Просыпаются, когда им хочется, а с них спрашивают только картины.
- Я специально с этого начал, чтобы тебя не шокировать, - улыбнулся профессор. -
Конечно, они ходят на худсоветы и комсомольские собрания. А как же? Ведь они только
чуть-чуть отошли от системы. Они с ней договорились. Но в Москве огромное число людей,
живущих вне системы, точнее, в рамках совершенно другой системы. Воры, бандиты,
проститутки.
- Что вы такое говорите! - покраснела девушка. - Это же сброд! Отребье!
- Вот тут-то мы и подошли к самому главному. Как специалист по психологии могу
тебя заверить, что воры отребьем считают пролетариев. С их точки зрения, ужасно глупо
ходить каждый день на фабрику, если можно за пять минут стянуть на вокзале кошелек у
растяпы.
- Вы их оправдываете?
- Дело не в этом, - уклонился от прямого ответа Варшавский. - Государству выгодно,
чтобы воров было как можно меньше, а пролетариев как можно больше. Рабочего можно
загнать на завод и заставить по двенадцать часов в сутки создавать материальные ценности, а
взамен давать ему скудный паек. Чем больше рабочих, тем они дешевле. Умрет один,
встанет к станку другой. Раньше, при царе, так с рабочими обходились капиталисты, и
революционеры всех мастей, используя эту ситуацию, подняли пролетариат на революцию.
Но потом революция закончилась, а государство осталось. И теперь оно всячески
пропагандирует культ пролетария! Люди у нас трудолюбивые и в большинстве своем
честные и простодушные. Они и не понимают, что в обмен на лозунги их опять
обворовывают. Вот на всех углах кричат о том, что пролетарий - передовой класс истории.
Передовой-то передовой, вот и идет впереди с киркой да с лопатою, а за ним уж с телегой -
богатые. А воры не хотят, чтобы их эксплуатировали.
- Да разве же у нас рабочих эксплуатируют? У нас нет капиталистов, берущих
прибавочную стоимость! - возмутилась Варя. - Что вы такое говорите? Я терпеть не могу
этих дурацких комсоргов, которые ничего не понимают, только ерунду всякую кричат. Но
это же отдельные люди! И отдельные факты перегибов. Но в общем и целом, если смотреть с
высоты Кремля, с высоты правительства - все не так!
Профессор не выдержал и рассмеялся.
- Варечка, милая! - Он чуть наклонился вперед. - Вас не эксплуатируют, вас начисто
обворовывают. В капиталистическом мире владелец фабрики отнимает у рабочего от семи до
десяти процентов реальной стоимости его труда. А у нас ты получаешь максимум десять
процентов от заработанного. Такой эксплуатации нет больше нигде в мире! Взамен
украденного вам выдают байку, что вы, дескать, являетесь совладельцами фабрики. Но
попробуй-ка по своему желанию изменить ассортимент тканей, которые выпускает твоя
фабрика. Получится у тебя?
Варя насупилась.
- Чего же вы тогда помогаете этой власти?
- Я тебе уже говорил, что помогаю ей в первую очередь повзрослеть. Мне, как и тебе,
удобнее жить в системе. Именно удобнее, не спорь. Я не хочу находиться в состоянии
постоянной войны с государством, как воры, к примеру. Это слишком высокая для меня цена
за независимость. Я не хочу бегать, скрываться, убивать милиционеров и заниматься прочей
растратой сил. Но если система начнет подминать меня или моих близких, я всегда готов
выйти из-под ее контроля.
- Как вор? Но воров ведь ловят!
- Ловят воришек, - поправил Варю профессор. - Начинающих, зарвавшихся,
потерявших осторожность или не набравших опыта. А я, как ты уже знаешь, скрывался от
гораздо более опасных противников, чем толстопузый милиционер с нечищеным тульским
"наганом". А что касается Ли... Он вообще немного из другого теста, чем мы с тобой.
- Не из мяса и костей?
- Я не о том. Он психологически другой, а это куда важнее. Ведь человек - это в
первую очередь мозг, а потом уже тело. Хотя тело у него тоже, скажу я тебе... Вот ты бы
смогла пройти над обрывом по единственной уцелевшей балке взорванного моста? А для Ли
это оказалось не сложнее, чем для тебя пройти по такой же балке, лежащей на мостовой. В
обоих случаях навыки тела нужны примерно одинаковые, а вот закаленность психики
выходит на первый план.
Громко зазвонил телефон. Варшавский поднялся из кресла и взял трубку.
- Профессор Варшавский на проводе.
- Это Дроздов, - раздалось в трубке. - Мне сообщили, что вы хотели со мной связаться.
Что-то важное?
- Да-да! - воскликнул профессор, изображая воодушевление. - Э-э... Максим
Георгиевич, кажется? У меня тут появились новые сведения по тексту Тихонова. Думаю, вам
это будет интересно.
- Сомневаюсь! - усмехнулся Дроздов. - Указанное у Тихонова явление уже
закончилось.
- Но вы ведь хотели получить реципиента? Несколько секунд Дроздов молчал.
- И что? - наконец раздалось в трубке.
- Думаю, что это гораздо более возможно, чем я предполагал
...Закладка в соц.сетях
