Жанр: Научная фантастика
Вирус бессмертия
... Дементьев. Нечем тебя обрадовать.
- Подробнее можно?
- Докторша, которая была гинекологом на фабрике, три дня назад арестована по
какому-то врачебному делу.
- Надеюсь, ее не расстреляли еще? - нахмурился Максим Георгиевич.
- Нет. По ней еще не принимали решения. Там рулит Козакевич. Знаешь его?
- Знаю.
- Если хочешь, я попробую с ним связаться.
- Не надо. Узнай только, где он сейчас. Через часик я заеду.
- Ладно. Погоди, я перезвоню. Дроздов бросил трубку на рычаг.
"Если это полоса невезения, то она очень вовремя началась, - со злостью подумал он. -
Самое время".
Он вернулся к листу с квадратиками, но мысли рассредоточились и упорно не желали
идти вдоль начерченных линий.
"Что-то ведь очень важное пришло в голову! - Максим Георгиевич энергично потер
лоб. - А! Не нарочно ли мне подсунули Стаднюка? Нет ли за этим чьей-то воли? Может, это
наш профессор так забавляется?"
Недобрая мысль о профессоре снова вызвала резкое учащение пульса, но не такое
сильное, как в прошлый раз. Стоило отвлечься от этой мысли, как сердцебиение пришло в
норму.
"Когда я грохнулся в обморок, мысль тоже была о Варшавском. И тоже недоброго
характера. Точно! Вот так старичок! - озарило Максима Георгиевича. Надо его
повнимательнее разработать. Вот со Стаднюком разберусь сейчас и за старикашку..."
Был бы на месте Дроздова не сотрудник четырнадцатого отдела НКВД, он бы
отмахнулся от такого совпадения, как от назойливой мухи. Однако Дроздову уже
приходилось сталкиваться с делами, в которых фигурировал гипноз. В основном это были
кражи и изнасилования.
"А ведь Варшавский, кажется, психолог, - размышлял Дроздов. - Он упоминал об этом
в беседе. Значит, что более чем вероятно, он владеет гипнозом. Но у меня нет ни малейшего
пробела в памяти! Черт... Маловато у меня информации по гипнозу. А впрочем, вскоре я
смогу получить достаточно сведений о нем".
Подумав еще немного, Максим Георгиевич не стал соединять линией квадратик
Варшавского и квадратик Стаднюка. Он просто очертил круг, в котором оказался и Павел, и
равнобедренный треугольник с ключевыми фигурами по углам.
"Богдан мертв, а начерчен среди живых, - с недовольством подумал Максим
Георгиевич. - Не нравится мне это, ох, не нравится".
Зазвонил телефон.
- Да, Дроздов.
- Это Дементьев. Козакевич сейчас у себя в кабинете. Заканчивает допросы, но скоро
собирается домой.
- Хорошо. Свяжись с ним, скажи, что у меня к нему дельце, но не говори какое.
- Будет сделано, Максим Георгиевич.
- Все. - Дроздов швырнул трубку на рычаг и вызвал Сердюченко. - Бензин есть? -
спросил он шофера.
- Имеется. А что, опять ехать? - зевая, спросил ленивый увалень.
- Незамедлительно! - воскликнул Дроздов. Одеваясь на бегу, он спустился по ступеням
крыль-
ца.
- Так, Сердюченко, - сказал он, усевшись на заднее сиденье, - гони в отдел к
следователям.
Машина рывком тронулась с места и покатилась в
сторону мощеной дороги. Снег кончился, в разрывах
туч виднелись звезды, похожие на блестящие льдинки.
Под урчание мотора Максим Георгиевич продолжал думать о начерченных на бумаге
квадратах. В картине не хватало лишь одного штриха - линии, соединявшей Стаднюка с
кем-нибудь из троих ключевых фигур. И если такой штрих, не дай бог, появится, это будет
означать, что он, Дроздов, опытная лиса, попался в ловушку к чистоплюю-профессору.
Максим Георгиевич постарался припомнить, кто и как собирал для него информацию о
кандидатах в реципиенты. Особенно о Стаднюке. Но никакого следа профессорского
влияния на принятие именно этого решения выявить не удалось.
"Не оказалось бы тут руки Свержина! - с содроганием подумал энкавэдэшник. - Если
он задумал меня подставить, мне точно хана".
Выбравшись из машины у знакомой двери, Дроздов, стараясь не выдать спешки и
нервозности, поднялся по лестнице и постучал в дверь Козакевича.
- Дроздов, - громко сказал Максим Георгиевич, не очень быстро, но решительно
открывая дверь.
- Заходи, - сказал Козакевич. - Дементьев звонил. Что у тебя стряслось? Садись.
Хочешь чаю?
- Он у меня скоро из ушей польется, - отмахнулся Дроздов, протискиваясь в кабинет.
Козакевич сидел за массивным столом, к которому была накрепко привинчена
железная настольная лампа. Ее абажур был укреплен на шарнире так, чтобы луч света можно
было направить в любую сторону. Сам Козакевич был полускрыт тенью - выглядел он не
менее массивно, чем его стол, а очки в круглой оправе казались крохотными на широком
лице.
- Чай не водка, много не выпьешь, - вздохнул Дроздов, садясь на стул сбоку от стола
Козакевича.
- Можно и водки! - улыбнулся Козакевич, блеснув тремя золотыми зубами. - Я уже
отработал. Трудным делом наградили?
Он загремел дверцей сейфа, достал поллитровку "Столичной", два граненых стакана и
поставил все перед Дроздовым.
- Разливай.
Максим Георгиевич отвернул пробку и наполнил стаканы чистой, как слеза, влагой.
Чокнулись, выпили, не закусывая и не запивая. Привычно, как обычно, без интереса, по
необходимости.
- Рассказывай, - понюхав указательный палец, сказал Козакевич.
- Ну, в общих чертах у тебя под следствием человечек, который владеет важной для
меня информацией. Врачиха с фабрики. Гинеколог.
- Шульгина, что ли? Что она может знать? Дело шито такими белыми нитками, что я с
трудом его клею.
- Да меня не она, а одна ее пациенточка интересует.
- Ах, вот оно что... По медицинской части?
- Да. Ты бы мог дать мне возможность ее допросить?
- Да без проблем. Сегодня я тебе помогу, завтра ты мне, - улыбнулся следователь.
- Уговор дороже денег, а денежки даром не дают! - пробормотал Максим Георгиевич
дурацкую фразу. Она давно стала у оперативников чем-то вроде пароля. Паролем верности,
причастности к каждодневно совершаемому злу.
Козакевич дважды хлопнул по кнопке звонка на столе, и через минуту дверь распахнул
охранник в синей форме, без головного убора, но с револьверной кобурой на поясном ремне.
- Приведи мне Шульгину, - приказал хозяин кабинета. - И поживее.
Дроздов еще раз налил водки в стаканы. Чокнулись, выпили.
- Свержин ваш совсем озверел, - усмехнулся Козакевич. - Слыхал, как он пристрелил
Игоря из группы наблюдения?
- Да ты что? - искренне удивился Максим Георгиевич.
- Точно. Сегодня днем прямо в кабинете пустил ему пулю в лоб. Час потом мозги со
стены соскребали.
У Дроздова холодок пробежал по спине, и он налил себе еще на три пальца.
- Хреново? - Козакевич блеснул оправой очков.
- Запутался я в своем деле. Уже не знаю, кто я, дичь или охотник.
- Это бывает. Я иногда тоже так нахитрю, что поневоле мысль возникает, не нашелся
ли кто-то хитрее.
- Вот-вот. То самое.
- Наплюй. Семи смертям не бывать...
- Да знаешь, раскинуть мозгами по стенам тоже не очень хочется.
- А жрать тощий заводской паек тебе хочется? Бесплатного, Максим, ничего не бывает.
Трудяга с завода в нужде может прожить и до старости, да только на кой она нужна, такая
жизнь? Наш с тобой риск - это плата за временную хотя бы безнаказанность, за власть над
другими. А страх... Страх у нас на всех один. На всю страну. Только мы за свой страх
получше кушаем, помягче спим да баб каких хочешь имеем. Страшно, Максим, страшно. А
водочки выпьешь, и уже не так!
- Философ хренов, - отмахнулся Максим Георгиевич. - Статью в газету напиши!
Микрофончиков-то у тебя не натыкано, что ты так языком молотишь?
В голове уже начинало шуметь от водки. Все в мире - и хорошее, и плохое, - сделалось
не таким ярким, как на трезвую голову. Мир усреднился, углы сгладились. Так было лучше.
- Да нет. Нету. Я каждый день сам все углы проверяю. А что до философии... Без
философии в нашем деле каюк. Психушка обеспечена. Нет?
- Все равно страшно.
- А ты еще хлопни.
Друзья опять наполнили стаканы и приняли очередную дозу упростителя мира. Доза
упала на печень и, возбудив ее, раскрасила мир в яркие, контрастные цвета. Тени позеленели
и зашевелились, но не пугали - вернее, пугали не так, как дневной свет, на котором все
становилось до тошноты очевидным.
Наконец охранник привел арестованную. Это ока залась высокая худая женщина лет
сорока на вид. Три дня за решеткой оставили на ее лице красноречивые следы - припухлости
под глазами и пожелтевшую кожу. Но главное - сами глаза. Тусклые, безнадежные глаза.
Мертвые глаза. Человек еще жив, а глаза его уже умерли.
- Садитесь, гражданка Шульгина. У товарища Дроздова к вам пара вопросов. -
Козакевич сверкнул очками, пряча за ними свои глаза, мертвые от выпитой водки.
Женщина села на свободный стул рядом с Дроздовым так ровно, словно спина выше
поясницы у нее не гнулась.
- Вы работаете гинекологом на фабрике? - спросил Максим Георгиевич.
- Работала, - хрипло ответила Шульгина.
- Когда вы проводили гинекологический осмотр в третьей бригаде пятого цеха?
- Осмотр сотрудниц каждый месяц. Последний был две недели назад.
- Если я назову фамилию одной из работниц, вы вспомните, была ли она
девственницей на момент осмотра?
Докторша промолчала.
- Отвечайте на вопрос, Шульгина! - повысил голос Козакевич.
- Вопрос не имеет отношения к предъявленным мне обвинениям, - в сиплом голосе
гинеколога Дроздову послышались новые нотки. Это были нотки отчаянной решимости
человека, почуявшего единственный оставшийся путь к спасению. - Я не буду на него
отвечать. Это врачебная тайна.
- Это может усугубить ваше положение, - пригрозил следователь.
- Не может, - с ледяным спокойствием ответила Шульгина. - Меня все равно
расстреляют. Это не первое дело врачей и, скорее всего, не последнее. И я не дура. Дадите
мне папиросу?
- Ты что, с ума сошла, сучка? - Козакевич пружиной взвился из-за стола, подскочил к
арестованной и с размаху влепил ей оглушительную затрещину.
Женщина молча рухнула на пол.
- Убьешь! - остановил следователя Дроздов. - Погоди! Ты даже представить себе не
можешь, насколько важна для меня информация, которую она может дать.
- Сука! - рявкнул хозяин кабинета, с трудом успокаиваясь. - Папиросу ей подавай...
Дроздов помог Шульгиной подняться и вновь сесть на стул. Она помотала головой,
безрезультатно пытаясь сдержать слезы.
- Я вам никого не сдам, - давясь всхлипами, твердила она. - Ни о ком ничего не скажу.
Если что-то хотите узнать, отпустите меня. Закройте дело. Тогда я отвечу. А так мне нет
никакого смысла ничего говорить. Все равно расстреляете.
- Покурим? - Дроздов бросил косой взгляд на Козакевича.
- Ладно, идем.
Они выбрались в коридор и встали подальше от стен, у которых могли оказаться не
фигуральные, а вполне реальные микрофонные уши.
- Она мне нужна, - шепнул Максим Георгиевич.
- Ты с ума сошел? А кого я под расстрельную статью вместо нее подведу?
- А кто тебе нужен?
- Врачиха, понятное дело. У меня разнарядка на дело врачей.
- А другая врачиха сгодится?
- Что значит "другая"?
- Получше этой. У нее на самом деле рыло в пуху - спирт из больницы ворует.
- Это уже интересно, - кивнул Козакевич. А то я уже устал лепить горбатого...
- Давай меняться. Я тебе ту, а ты мне эту. Закрываешь дело за отсутствием состава. Ну?
Козакевич помялся.
- Буду должен! - поторопил его Дроздов.
- А твоя кто?
- Да жена моего Сердюченко.
- Ты что, совсем сдурел? - уже в голос спросил Козакевич.
- Нет. Но своя шкура ближе к мясу. Дома у Сердюченко сделай обыск. Есть там спирт,
я тебе обещаю.
- Ну ты даешь... Всякого я здесь навидался, да и сам не ангел. Но такое...
- Язык прикуси. И выпиши пропуск на дамочку. Есть причина, поверь!
- Ладно, - вздохнул Козакевич. - Забирай.
Через пятнадцать минут Дроздов вместе с Шульгиной сидел на заднем сиденье
машины. Сердюченко притопывал на улице и курил.
- Теперь я могу задать свой вопрос? - повернулся он к докторше.
- Нет. Я что, похожа на дуру? Я скажу, а ты меня затащишь обратно в эту душегубку?
Нет уж, давай с тобой договоримся так: сейчас мы едем ко мне домой, ты на три дня
оставляешь меня, чтобы я могла пообщаться с дочерью, встретить с ней Новый год и сказать
несколько важных вещей на прощанье. Кто скажет-то ей, кроме матери?
- Трех дней у меня нет.
- Тогда два.
- Ладно, - вздохнул Максим Георгиевич. - Только не вздумай выкинуть какой-нибудь
фокус вроде самоубийства. Тебя тогда черти в аду замучают.
- А что, есть ад страшнее этого? - Шульгина мотнула головой в сторону массивной
дубовой двери.
- Ну, я замучаю или Козакевич! Тебе кто больше нравится? - усмехнулся Максим
Георгиевич.
- Суки вы все, а не мужики! - не удержалась Шульгина. И испугалась.
Однако пьяный Дроздов только расхохотался.
- Золотишко ворованное дочери передать хочешь небось, так домой рвешься?
- А это, мил-человек, тебе знать необязательно! - дерзко ответила бывшая арестантка.
- Захочу, узнаю.
- Лучше не лезь. А то одно узнаешь, другое потеряешь. Ради чего меня вытянул? Оно
ведь для тебя важно?
- Это уж точно. Варварочка Стаднюк меня интересует особенно. Попробовал ли кто ее
заветного местечка или нет?
- Варечка? - ахнула женщина. - Она-то что могла сделать?
- А это, мил-человек, тебе знать необязательно, - съязвил Дроздов.
- Ладно. Уговор вступает в силу. Если вы за Варечку взялись, ей уж не помочь. А дочь
у меня еще ребенок. Вези меня домой, на Волхонку.
Дроздов приоткрыл дверцу и позвал:
- Сердюченко, поехали! Хватит небо коптить. Шофер бросил окурок в снег и,
переваливаясь,
будто ванька-встанька, проковылял к автомобилю и уселся на свое место.
- На Волхонку, Сердюченко. Жми давай, у меня времени в обрез. Приедем домой, я
тебе премию выдам, как обещал.
"Эмка" заскрежетала передачей и выкатилась на дорогу. Максим Георгиевич молчал,
изредка поглядывая на Шульгину. Та сидела с прямой спиной, словно швабру проглотила.
Она и сама была похожа на швабру - тощая и костлявая. Еще была в ней некоторая
мужиковатость, что совершенно неожиданно для Дроздова вызвало у него эротические
ассоциации.
"Совсем у меня ум за разум задвинулся", - с недовольством подумал он.
Наконец доехали до Волхонки. Когда докторша выбралась из машины, Максим
Георгиевич перебрался на переднее сиденье.
- Домой? - спросил у него Сердюченко.
- Да. Отвезешь меня, получишь деньги и до завтра будешь свободен. Поехали.
- Вопрос задать можно? - Шофер тронул машину с места.
- Валяй.
- Вы что, спасли эту женщину из-под следствия?
- Что значит - спас? - нахмурился энкавэдэшник. - Это из рук царской охранки людей
надо было спасать. Оправдали ее, Сердюченко. Понял? Я только немного помог.
- Понятно. Хороший вы человек, Максим Георгиевич! - воскликнул Сердюченко с
неожиданной горячностью. - А я-то грешным делом думал, вы, как все, такой же изверг. Так
вы ж - герой! Другие ради собственной выгоды людей топят, а вы спасаете. Да я теперь не
только спирт вам таскать буду! Я молиться на вас буду!
- Ты эти разговорчики брось, Сердюченко. До беды они тебя доведут, - мрачно сказал
Дроздов и отвернулся к окну. В ранних сумерках мелькали пригнувшиеся под тяжестью
снега деревья, ссутулившиеся от мороза прохожие. Некоторые несли елки, собираясь
назавтра встретить новый тридцать девятый год.
- Надо бы и нам елку поставить, - пробормотал Дроздов. - Мало ли кто придет.
Слышь, Сердюченко? Елку надо. Найди к утру.
- А чего ж не найти? - пожал плечами Сердюченко. - Жинка моя уже приволокла
откуда-то. Так я ее спрошу, где взяла, и вам привезу.
Дроздов снова отвернулся. Упоминание о жинке Сердюченко неприятно царапнуло его
сердце. Он-то думал, что оно уже навсегда замерзло, стало неподвижным холодным куском
черного льда, устройством, которое только качает кровь. Но нет, живет, трепещет время от
времени. Черт бы его побрал! Лучше бы оно действительно застыло навсегда и не
напоминало о себе уколами совести.
Захотелось плакать, но Дроздов только поиграл желваками. Ничего! В Париже все
забудется. Что человечков жалеть, коли им самим себя не жаль? Кто, как не они сами,
позволяют себя так дурачить? Кто виноват-то им, что вместо свободы выбрали плен и миску
с похлебкой? Как коровы. Стоят в стойлах и жуют, пока не наступит время идти на бойню.
Наконец добрались в Сокольники и подъехали к дому.
- Посиди, я сейчас тебе денег вынесу, - сказал Дроздов. - Тебя как зовут-то, по имени?
А то все Сердюченко да Сердюченко.
- Тарасом меня кличут, - улыбнувшись начальнику, сообщил растроганный водитель.
Он протиснулся в калитку, взбежал по крыльцу и, не раздеваясь, прошел в гостиную.
Там он отпер сейф и на несколько секунд задумался, какую сумму выделить шоферу в
качестве премии. Точнее, какой суммы ему, Дроздову, будет достаточно, чтобы забыть о
жене Сердюченко.
- Пятьсот дам, - сказал он вслух и отсчитал пачку новеньких пятирублевок с
изображением летчика.
И тут Дроздову опять стало худо. Ему почудилось, что на пятирублевке изображен не
абстрактный летчик, а Гринберг в шлеме.
- Тьфу! Черт! - выругался он и, увидев початый графин водки, схватил его и глотнул
прямо из горла.
"Пятисот рублей Сердюченке пока достаточно, - думал Дроздов, спускаясь во двор. -
Потом еще выдам".
Он постучал по стеклу кабины и, когда водитель открыл дверь, сунул ему деньги.
- Держи, Сердюченко, купи себе на Новый год чего. Или жинке.
- А чего много так? - поразился шофер.
- Мы с тобой выполнили важнейшее поручение трудового народа, партии и товарища
Сталина. Бери, бери, Сердюченко. Будем приближать светлое будущее, где от каждого по
возможностям, а каждому по потребностям. Все, езжай, отдыхай. Автомобиль разрешаю в
гараж не ставить. Разок и возле твоего дома переночует. Ничего не случится.
- Та ни! Товарищ Дроздов! Ничего я такого не зробыл, чтобы премию мне такую!..
- Партии виднее, Сердюченко. Бери! - потяжелев взглядом, сказал Максим Георгиевич
и захлопнул дверцу.
"Эмка" тронулась.
Дроздов поежился и вернулся в дом, не дожидаясь, когда машина скроется за
поворотом.
Глава 20.
30 декабря 1938 года, пятница.
Пароход "Normandie". Атлантический океан
Карл доволок Еву до своей каюты. Втолкнул ее внутрь, шагнул через порог и запер за
собой дверь.
- Раздевайся, - приказал он. - Сама! Иначе я все порву. Ты нужна мне голой и
беззащитной. Да поскорее!
Карл вдруг перепугался, что она затянет время и у него снова начнется припадок
слабости. Ева начала раздеваться, но делала она это заторможенно и без эмоций, как
механическая кукла.
"Неужели никто не войдет, не прекратит этот ужас?" - кричала одна часть ее сознания.
"Разве ты не хочешь его?" - удивлялась другая.
Маленькая нерешительная душа с ужасом созерцала происходящее, не веря в его
реальность. Душа не верила в то, что человек может быть таким... Таким беспощадным,
таким отвратительным.
Но ее руки сами взялись за подол, подобрали его и потащили юбку вверх. Лиф платья
был туговат, и заторможенная Ева замешкалась. Лицо ее похотливо улыбалось, а мозг
недоумевал - что она делает?
Карл не выдержал и рванул ткань. Лиф затрещал по швам. Освободив девушку от
платья, Шнайдер порвал на ней комбинацию, торопясь увидеть то, что скрывалось под всей
этой требухой с рюшечками.
У нее оказалась неплохая фигура, возбуждающая круглая грудь и приятная курчавость
между бедер. Ева стояла и, как идиотка, пожирала его сияющими похотью глазами. Но
похоть эта была не ее, не Евы Миллер. Она была пленницей этой похоти и боролась с ней
изо всех сил.
- А что будет, если я тебя ударю, кошечка? - спросил он, начиная злиться. - Ты
по-прежнему будешь пожирать меня глазами? Потаскуха!
Для пробы он схватил ее за волосы и, крепко сжав пальцы, подтянул ее лицо к своему.
Он почувствовал запах помады, выпитого "Мартини", почувствовал теплый запах женского
тела. Но душа Евы Миллер молчала, стиснув зубы.
Карлу захотелось, чтобы она хотя бы возненавидела его.
Плоть фрау Мюллер уже не была ему нужна. Она уже не возбуждала его. Что толку в
плоти? Это же мясо! Можно купить кусок говядины и получить от него точно такое же
удовольствие. Главное - душа. А где она?
- Где ты ее спрятала, сука? - рявкнул Шнайдер и толкнул Еву.
Она упала на кровать и приняла самую обольстительную позу, на какую было способно
ее тело без управления разума.
- Может быть, твоя душа там, куда стремлюсь я? спросил он не столько ее, сколько
самого себя. - Может, внутри твоей плоти, внутри твоей влажной горячей плоти - твоя
душа?
Ева ничего не понимала, она извивалась, как молодая сытая тигрица.
Карл торопливо разделся, предвкушая предстоящее. Энергия, бурлившая в нем,
достигла наивысшего накала, он готов был кинуться на Еву и вонзиться в нее, как брошенное
копье.
Хотя, конечно же, возбуждал его не вид обнаженной женщины, не мысль о первом в
его жизни соитии. В его мозгу раскинул треугольные лепестки вписанный в круг цветок,
наполняя тело ни с чем не сравнимой силой. Карл почти перестал видеть - все поле его
зрения заслонял огненный круг с треугольниками внутри. Вид этой фигуры, с одной
стороны, вызывал необузданное сексуальное желание, с другой - давал возможность его
немедленно удовлетворить, а с третьей не позволял ничего сделать, пока фигура перед
мысленным взором не примет завершенный, совершенный вид. И он понял, что причина
холодности Евы Миллер в этом.
- Черт! - выругался немец. - Проклятье! Надо ее нарисовать, иначе я с ума сойду. Эти
треугольники разорвут мне мозг, если я не уложу их в строгом порядке. Надо дорисовать эту
чертову фигуру и разделаться с этой замороженной девкой.
Вместо того, чтобы окончательно раздеться, он натянул брюки и застегнул пояс. Затем
бросился к оставленному на столе карандашу и принялся рисовать в блокноте, пытаясь
повторить узор видения. Но рисунки по-прежнему выходили убогими. Карл злился все
больше, исчерчивая лист за листом. Наконец блокнот кончился. На последних листах линии
получились гораздо ровнее, чем прежде, что оставляло надежду на более точное
воспроизведение огненного знака.
Ева, что-то бормоча под нос, ползала по полу, то пытаясь одеться, то в недоумении
начиная размахивать руками. Но Карл не обращал внимания на обезумевщую писательницу.
Он отбросил испорченный блокнот и принялся рисовать карандашом прямо на столе.
Сначала он пытался начать с вычерчивания окружности, но вскоре вспомнил собственную
теорию насчет слова "вечность" и задумался.
"Надо прорисовывать сегмент за сегментом, так будет лучше".
Однако стол к тому времени был исчерчен дальше некуда. Карл прыснул на него из
сифона и принялся стирать карандашные штрихи обрывком Евиной комбинации. Но только
размазал все, сделав стол окончательно непригодным для рисования.
- Что за день! - взревел Карл. - Все ни к черту! Он вскочил со стула и, схватив Еву за
локоть, быстро поднял ее на ноги:
- Ты еще здесь? Что ты тут делаешь? Что ты трясешься? Хочешь меня?
Карл наградил девушку звонкой пощечиной, но эффект ему не понравился - вместо
рыданий он услышал горячий шепот:
- Тебе нравится бить меня? О! Сделай мне больно!
Рассвирепев, Шнайдер пнул Еву Миллер, она стукнулась затылком о край стола, и у
нее носом пошла кровь.
Теперь она его совсем не интересовала. Карл начал рисовать на единственной
свободной стене. Сегмент за сегментом он воспроизводил по памяти узор огненного знака.
Так выходило гораздо точнее. Но Карл не закончил и четверти круга, когда карандаш от
сильного нажима сломался. Немец бросился к чемодану, вывернул все вещи и отыскал
перочинный нож. Однако руки его так тряслись, а огрызок карандаша был настолько
коротким, что он только окончательно испортил его. В ярости Карл отшвырнул бесполезную
деревяшку и заметался по каюте взглядом в поисках хоть чего-то пригодного для рисования.
Наконец его взгляд привлекло большое кровавое пятно на подушке.
- А ну иди сюда, потаскуха! - Он поманил Еву пальцем.
Писательница, все еще находясь под воздействием огненного цветка, придвинулась к
нему, и Карл с наслаждением ударил ее кулаком в нос. Ева без чувств рухнула на кровать, а
кровь полилась чуть ли не фонтаном. Карл зачерпнул алую жидкость ладонью и принялся ею
дорисовывать знак.
Чем меньше ему оставалось, тем точнее становились линии. Ева пришла в чувство и
застонала, но Карл уже ничего не видел и не слышал вокруг - ему оставался последний
сегмент.
- Первая буква слова "вечность" одновременно является и последней, - шептал он,
размазывая кровь по стене. - Значит, рисунок по ходу часовой стрелки должен изменяться до
половины длины окружности, а потом вновь возвращаться к исходному.
Он замкнул круг, сделал еще несколько штрихов и удовлетворенно слез с кровати,
чтобы оглядеть свое творчество. Его колотило крупной дрожью, стучали зубы. Все его
внимание привлекла нарисованная на стене фигура, весь мир вокруг перестал для него
существовать.
Ева снова застонала и открыла глаза.
Похоже, чары Карла действовали на нее только тогда, когда он думал об этом и хотел
этого, но сейчас его больше интересовало кровавое рисование. Фрау Миллер перестала
стонать, медленно, стараясь не делать резких движений, поднялась и села на кровати. Она
подумала, что надо бы закричать - так ее учили с раннего детства, мол, ты девочка, тебе не
стыдно быть слабой, ты можешь плакать и звать на помощь. Это мужчина должен уметь
постоять за себя, а твое дело - пользоваться его защитой. Но кричать не хотелось. Было
жалко бесполезно тратить силы.
Внезапно Ева Миллер поняла - никто ей не поможет. И звать ей некого. И никому до
нее нет дела, а если она хочет выжить, то должна позаботиться о себе сама..
Что-то надломилось в ней, она вдруг поняла, что большинство общественных устоев,
запретов, табу, предрассудков создано лишь для того, чтобы превратить ее в овцу. Не
женщин вообще, сейчас ей до них не было дела, а именно ее, Еву. От этого ей стало горько и
неожиданно спокойно. Так спокойно, как бывает спокойно мертвому. В этот момент в Еве
Миллер умерла обычная немецкая девушка, воспитанная в идеалах среднего сословия, и
проснулась фурия. Хладнокровная и безжалостная.
Она надела на голое тело порвавшееся по швам платье. Потом спокойно, не торопясь,
взяла со стола сифон и с размаху шарахнула Карла по шее. Он даже не вскрикнул - рухнул,
как сноп, а изо рта пошл
...Закладка в соц.сетях
