Жанр: Наука
Теория языка
...ев, когда указанные условия не
выполняются и
вследствие этого возникают значительные и хорошо известные трудности
взаимопонимания;
достаточно, если будет признано, что восприятие и понимание осмысленной речи
нормальным слушающим человеком предполагают одновременную работу его
собственного
передающего механизма, и наоборот. Было бы наивно предполагать наличие
взаимодействия
между говорящим и слушающим лишь в том случае, когда можно наблюдать реальные
артикуляционные движения последнего; наивно придавать слишком большое значение
моторному аспекту при описании гораздо более общего резонансного феномена,
который я
имею в виду. Нет, в этом случае происходит лишь внутреннее (мысленное)
реконструирование, при котором мускульных усилий в речевом аппарате слушающего
засвидетельствовать не удается (по крайней мере самыми грубыми методами).
Если указанный тезис о перекрестном взаимодействии применить к проблеме
слогового членения звучащей речи, то решительный сторонник моторной теории слога
начнет, по-видимому, с того, что попытается облечь все рассуждения в термины
моторной
фонетики (motor-phonetics). Практически так и поступает Стетсон, этим
объясняется его
резкая критика всех акустиков, приобретающая оттенок борьбы во имя методических
догматов; такой убежденный бихевиорист, как Стетсон, уже потому не способен ни
на какие
уступки в этом вопросе, что более всего следит за тем, чтобы не ступить на
опасный путь
якобы устаревшего феноменологического анализа. Тем самым его критика бьет мимо
цели,
допуская промахи, непростительные для психолога.
Стетсон хочет утвердить некоторую теорию слога в качестве единственно
адекватной,
перечеркивая акустическую теорию. Его взгляды в известной степени допустимы и
имеют
смысл, поскольку резонансный фактор действительно влияет на восприятие
слушающего. В
известной степени следует признать верным утверждение, что при приеме слоговая
кривая
воспроизводится собственным передаточным механизмом принимающего. В результате
возникает эхо этой слоговой кривой в виде дыхательных импульсов; тем самым
слушающий
воспринимает сообщение уже в виде им самим порожденной кривой: он может отличить
слог а от слога b, не прибегая к акустическим признакам. Область, в которой
имели место
подобные различия, называли раньше кинестетической. Радикальные новаторы типа
Дж.Б.
Уотсона и Стетсона упрощают это понятие и предлагают приблизительно следующую
аргументацию: то, что у меня, исследователя, имеется в виде белого изображения
на черной
фотобумаге, имеется и у воспринимающего субъекта; поэтому (как свидетельствует
опыт)
последний может "вести себя" различным образом в зависимости от того, что он
воспринимает. Это сущность чистой моторно-фонетической теории слога Стетсона.
Объективность в сочетании с наглядностью, конечно, всегда были убедительным
аргументом в науке. Остается лишь один вопрос - достаточно ли приборов Стетсона,
чтобы
в явном виде представить полную картину восприятия. Мы не станем ограничивать
нашу
критику изображением столь тщательно выполненной кривой слога maul; мы можем
упрекнуть Стетсона - приверженца моторной теории - в том, что он принципиально
не
способен прочесть на своих графиках кое-что из того, что содержит акустическая
кривая.
Если то, что на них отсутствует в принципе, но имеется в акустических кривых,
так же
существенно для речевого общения, как дыхательные импульсы, то всякий апологет
"объективного" анализа должен снизойти до того, чтобы до поры до времени
учитывать
наравне со своим собственным моторным анализом достижения акустиков, которые в
ряде
важных моментов идут дальше в анализе релевантных аспектов речевого общения.
Ничего
большего мы и не требуем. Вместе с тем нам не хотелось бы, чтобы все сказанное
воспринимали как простое упражнение в остроумии: следует подчеркнуть
определенную
односторонность обоих подходов и обратить внимание на психологические проблемы
теории слога.
Основная заслуга Стетсона - это введение важного понятия баллистического
движения
в теорию слога; мы бы хотели, чтобы начатая им работа в этом направлении была
доведена
до конца. Предположим, при быстрой речи по слогам не происходит баллистических
движений дыхательного и речевого аппарата, а некоторое незакрепленное
постороннее тело
свободно падает на звучащую струну, как это, например, имеет место при игре на
рояле. В
этом случае результат моего мышечного импульса будет зависеть от качества струны
(материала, длины, натяжения), а не только от действия мышечной силы. Вопрос:
какое
отношение это имеет к колебаниям воздуха, производимым речевым аппаратом
говорящего?
Ответ: они точно так же не находятся в полной и однозначной зависимости от
дыхательных
импульсов, а зависят еще и от меняющегося напряжения, конфигурации полостей и
т.п. в
звукообразующем механизме и не могут быть полностью и однозначно отражены
гальванометром, фиксирующим лишь мышечные усилия. Акустические же кривые могут
сообщить нам о многих важных параметрах речевого общения. Стетсон должен был
предположить в своих кривых единственный вокалический анализ, прежде чем
объявлять
устаревшими результаты исследователей противоположного толка, от Гельмгольца до
Штумпфа; а едва лишь он попытался обнаружить вокалические кривые в мышечных
импульсах, потребовалось лишь немного элементарной физики, чтобы предсказать ему
блестящее фиаско. Ибо ни колеблющиеся голосовые связки, ни какая-либо другая
колеблющаяся часть голосового аппарата не будут для его удовольствия
вырабатывать
двигательные импульсы в виде вокалических кривых - просто потому, что их
колебания
происходят так же независимо и автономно, как и колебания обычной натянутой
мембраны.
Далее, нас пытаются уверить, что гласные - излишняя роскошь в человеческом
общении: ведь обходятся без них глухие, способные - при хорошей подготовке -
читать по
губам говорящего. Это довольно странный способ доказательства, с которым можно
сравнить лишь изящный пример "избыточности" согласных при восприятии речи по
телефону (см. ниже, с. 259-260), после чего остается сделать вывод, что как
гласные так и
согласные, в сущности, не нужны. Ясно, что мы совершаем здесь логическую ошибку,
поскольку из того, что существует окольный путь, не следует, что не существует
или не
нужен прямой путь; из того, что в каких-то случаях Х может быть легко заменен на
Y, не
следует, что Х вообще избыточен. Зато легко обнаружить (если это необходимо,
даже и
бихевиористскими методами) то, что реально слышит человек, обладающий слухом. Но
в
том, что Tische 'столы' - Tasche 'карман' - Tusche 'тушь' не являются тремя
различными
немецкими словами, Стетсон не сможет убедить ни одного говорящего по-немецки,
несмотря на то что различие гласных в этих словах никоим образом не может быть
отражено
в стетсоновских кривых.
Тому, кто понимает, любопытно наблюдать эти эквилибристические ухищрения
"строгого бихевиоризма", пытающегося распространить свой подход, основанный лишь
на
анализе наблюдаемых движений, на любую область психологии. В нашем случае
попытка
рассмотрения мускульных импульсов в качестве единственной основы для процесса
приема
и передачи сообщений в рамках психофизической системы обречена на провал прежде
всего
в силу того простого физиологического фактора, что слуховой аппарат по-разному
реагирует
на такие формы и оттенки звуковых волн, которые никак не могут быть отражены
гораздо
более инертными мышечными импульсами. Объем воспринимаемого слухом превышает
объем того, что мы можем воспроизвести собственным голосовым аппаратом, по
многим
параметрам (высота, глубина, интенсивность). Всего сказанного уже вполне
достаточно,
чтобы обнаружить неестественность и неадекватность тотальной резонансной
гипотезы
радикальных сторонников моторной теории. Еще отчетливей, однако,
несостоятельность
этой гипотезы обнаруживается при рассмотрении расстройств речи: подразделение
этих
расстройств на преимущественно сенсорные и преимущественно моторные является
одним
из наиболее примитивных, которые только можно представить .
Несмотря на все вышеизложенное, как психическое, так и физическое
реконструирование (резонанс) существует и сохраняет важнейшее значение.
Некоторые
акустики, специалисты по проблеме слога абсолютно не признают, например,
"ударные
слоги" Зиверса или нелепое (с их точки зрения) понятие "тяжести" слога, которое
приписывается слогу в речи независимо от того, связана ли в каждом конкретном
случае эта
тяжесть с реальной громкостью или высотой звука (или обеими характеристиками
сразу), с
укороченностью или же с удлиненностью слога. Эти и другие трудности исчезают,
если
признать некоторую ограниченность односторонне акустического анализа.
Действительно, в
каждом языке существует известная степень свободы относительно того, как
проявляется
изменение "тяжести" в звуковом потоке речи. То, почему это возможно и
беспрепятственно
допускается в речи, наиболее простым способом объясняется в терминах моторной
теории.
Последовательный же сторонник ее всегда работает, сознает он это сам или нет, в
рамках
резонансной гипотезы.
5. Результаты
Итак, резюмирую: слоговое членение звукового потока речи в целом является
частью
материально обусловленного оформления (звуковых гештальтов) и может проявляться
различным образом. Слова и предложения, которые производит говорящий, в своем
звуковом строении во многом следуют за естественным, как бы заранее заданным,
оформлением и не настолько радикально изменяют его, чтобы естественная звуковая
волна
слогового ряда могла исчезнуть. Естественная звуковая волна слогоделения должна
ощущаться, поскольку акустическая индивидуальность звукового образа слов во
многом
характеризуется своей одно-, двух-, трех-или многосложностью.
§ 18. МЕЛОДИЧЕСКИЙ ОБЛИК И ФОНЕМАТИЧЕСКАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА
СЛОВ
Фонемы как звуковые признаки
Существуют сложно построенные и простые предложения; существуют сложные и
простые слова; понятие "простой" должно определяться особым образом для каждой
области, что не составляет никаких трудностей, если не забывать ключевого
положения о
знаковой природе языка и другую аксиому, согласно которой язык есть двухклассная
система знаков (S-F-система - система с символическим полем). Основные положения
о
знаковой природе языка призваны предохранить исследование языковых единиц от
односторонне материального крена. Так, справедливо, например, что при
акустическом
анализе у каждого гласного звука выделяются простые тоны в качестве основного
тона и
форманты, а у согласных - мгновенные и длительные шумы; неверно, однако, что
указанные
тоны и шумы относятся тем самым к элементарным единицам языка. Ведь простые тоны
и
шумы, каким бы образом они ни производились, не имеют в речевом общении курсовой
стоимости, будучи материальными явлениями, подобно бумаге для денежных купюр, но
неязыковыми знаками.
В какой степени сказанное относится к так называемым "звукам" типа а или р,
которым в письменном тексте соответствуют зрительно воспринимаемые обозначения,
может быть установлено единственным способом с помощью все того же ключевого
положения о знаковой природе языка. Если этим звукам можно приписать ясно
определенную знаковую функцию, если их можно и нужно называть "звуковыми
знаками" -
тогда они включаются в число языковых единиц, во всяком же другом случае - нет.
Логически адекватное доказательство положительного решения впервые было
разработано в
рамках фонологической теории, однако столетиями раньше правомерность выделения
этих
"элементов" языка было подтверждено практически изобретением буквенного письма и
теоретически - первыми лингвистическими исследованиями. Теперь мы перейдем к
сути
дела и рассмотрим теоретическую проблему элементарных единиц языка на примере
фонем.
1. Фонематические и химические элементы, сравнение
Любой опытный фонолог легко составит список лингвистически релевантных
звуков
данного языка и может определить их число: в немецком языке имеются такие-то
фонемы,
общее их количество - скажем, около 40. Во всем этом не больше тайны, чем в том,
как
старые (да и современные) химики составляют список химических элементов, в
котором мы
можем встретить не только старых знакомых вроде водорода, кислорода, серы,
селена и др.,
но и какие-то новые элементы. Тот или иной новый элемент может быть в результате
тонкого анализа открыт и в немецкой фонологии. Так, например, мы различаем два
множества немецких слов (точнее, слоговых основ), противопоставляющихся тем, что
одни
содержат краткий открытый e, а другие - долгий закрытый е. Подражая терминологии
инструментальной акустики, эту пару звуков можно обозначить как "несжатый" и
"сжатый"
е. Существуют, как известно, открытые и "сжатые" органные трубы, звучание
которых
несколько различается; как показал Штумпф, это инструментально-акустическое
противопоставление в звуковом отношении идентично соответствующему
фонологическому.
Таким образом противопоставлены друг другу слова Herr 'господин' и hehr
'вeличecтвeнный,
возвышенный'; Fell 'мех' и fehl 'неуместный'. Менее ясно, однако, обстоит дело с
гласными
фонемами предударных и конечных заударных слогов, как в словах ge- (liebt)
'любимый' и
(lieb)-te 'любил'. Вполне возможно, что тот же самый орфографический символ
обозначает
здесь еще одну, третью фонему. Все эти тонкости, которые весьма интересуют
теоретика,
разумеется, однако, не могут быть решены чисто теоретическим путем и с ходу .
Князь Трубецкой предложил (пока еще в общих чертах) системную концепцию для
описания гласных фонем, которая (если она будет подтверждена фактами) может
сравниться
с концепцией его соотечественника, химика Менделеева, по глубине и убедительной
простоте. Проводя данную аналогию, следует, конечно, помнить, что служило
объектом
классификации в той и в другой теории: в одном случае это вся совокупность
гласных фонем
человеческих языков, в другом случае - химические элементы. Химики имеют дело с
веществами, обладающими молекулярным весом и способностью вступать в различные
химические реакции; лингвисты - только со знаковыми структурами (а фонологи,
соответственно, - со звуковыми признаками слов). В чем же заключается основное
различие
между фонематическими и химическими "элементами"?
Следует подчеркнуть, что в любом случае знаки и вещества принадлежат к двум
различным сферам научного исследования. Знаки предполагают существование
психофизической системы типа человеческой. Подобные системы, как представляется,
выполняют роль детекторов, без которых знаки не могут быть обнаружены во внешнем
мире. Для нас остается полностью неизвестным, имеется ли какая-нибудь аналогия
между
системными связями в реторте химика и связями внутри психофизических систем. Для
научного описания химических процессов знаковый фактоp является излишним;
напротив, в
лингвистике невозможно обойтись без него и без связанного с ним принципа
абстрактивной
релевантности.
Способы доказательства в фонологии максимально просты. Чтобы подтвердить,
что в
немецкой речи гласные a-i-u функционируют в качестве фонем, следует показать,
что
участники речевого общения по-разному реагируют на слова типа Tasche 'карман' -
Tische
'столы' - Tusche 'тушь'. Для этого не требуется даже проводить экспериментов над
носителями немецкого языка. Если различия в поведении подобного рода при общении
пчел
должны быть подтверждены наблюдениями над телодвижениями участников "диалога",
то
лингвисты находятся в более удобном положении: всякий носитель немецкого языка
непременно подтвердит, что Tasche и Tusche "являются" двумя разными словами. С
логической точки зрения, однако, оба вида доказательства можно поставить в один
ряд.
Химик добивается доказательств другим способом: с помощью своих особых
средств
он выделяет, например, чистое золото или чистый водород и устанавливает свойства
этих, не
поддающихся дальнейшему разложению элементов. Можно согласиться с тем, что в
обоих
случаях производится некоторый "анализ", или "редукция". Химическая редукция
признается завершенной (в той области, которая нас здесь интересует), если уже
невозможно
никакое дальнейшее разложение элементов с помощью строго определенного набора
средств
химического анализа и выделенный таким образом элемент обнаруживает свою
тождественность при соответствующих реакциях и испытаниях. Фонологическая
редукция
завершается в том случае, когда удается обнаружить максимально близкие по
звучанию, но
при этом различающиеся в пределах данного языкового коллектива слова. Сколь бы
велика
ни была близость таких слов, между ними обязательно должно сохраняться по
крайней мере
одно фонемное различие (как в паре Tasche - Tusche), иначе перед нами просто не
будет двух
различных в звуковом отношении слов, а останется только одно слово. То, что это
последнее
может в разных контекстах иметь более одного значения (как liebe в ich liebe и
die Liebe),
уже не факт фонологии; для его установления требуется лингвистический анализ
другого
рода.
Собственно говоря, на данном этапе нам ничего больше не требуется. Химик
опирается
в своих исследованиях на общую идею атомной структуры, материи. В терминах
молекул и
атомов рассуждали достаточно давно, но упорядочить простым образом всю
совокупность
известных химических элементов удалось лишь Менделееву с помощью гениальной идеи
периодической системы. Прогресс в этом направлении значительно ускорился, когда
наиболее простые, начальные элементы системы также были признаны состоящими из
еще
более простых единиц. Как же обстоит дело с фонемами? В психологии давно
осталась в
прошлом эпоха атомизма, и мы могли бы при случае воспользоваться тем, что
адекватный
анализ звуков языка еще раз с особенной убедительностью и простотой доказывает,
что
старая атомистическая модель в психологии находится в противоречии с фактами и в
целом
ряде случаев отрицательно сказалась на теориях современников Маха и Вундта.
Однако
сейчас это была бы явная критика post festum. Гораздо важнее признать, что по
мере
овладения фонологическим анализом мы получаем образец анализа вообще, пригодного
для
решения широкого круга задач, связанных с анализом межсубъектного
взаимодействия, и
ведущего к созданию нового понятия элемента. Достигнув полного понимания этого
нового,
мы, впрочем, убеждаемся, что оно не является во всех отношениях абсолютно новым,
а
связано многими нитями с тем, для чего еще в древности и позже использовалось
наряду со
словом Urstoff наименование "elementum" .
2. Мелодический облик и особые приметы словесных единиц
Словарный запас языка типа немецкого включает много тысяч звуковых образов,
которые должны достаточно отчетливо отличаться друг от друга для того, чтобы
обеспечить
однозначность при речевом общении. Если психолог заинтересуется тем, как это
достигается, то он обнаружит главным образом те же самые средства, которые
хорошо
знакомы ему и по другим объектам. Например, мне приходится встречать множество
людей
(число которых приблизительно равно числу звуковых образов в моем языке) и
различать их;
этот процесс до определенных границ может происходить без особых вспомогательных
средств: я опознаю сотни близко знакомых мне людей по лицу или рост/ по особым
жестам
или голосу. Или, если воспользоваться более научной терминологией, по
комплексной
характеристике (Komplexcharaktere), опознаваемой мной без особого труда, ибо она
как бы
сама собой раскрывается и удерживается в процессе общения; во всяком случае, эта
комплексная характеристика возникает многократно и не обнаруживает явного
членения на
отдельные составляющие.
И только за пределами круга хорошо отличающихся друг от друга близких
знакомых
необходимо вмешательство специальных признаков (Kennzeichen), из которых мы при
необходимости образуем "особые приметы" (Signalement) и используем их в случае
трудностей с опознанием, так же как это в свое время сделала старая нянька
Одиссея,
узнавшая своего господина после 20 лет разлуки по рубцу, омывая ему ноги .
Предположим теперь, что мне необходимо отличить друг от друга не людей, а
несколько тысяч куриных яиц. В этом случае я уже мог бы, например, искусственно
нанести
на данные мне объекты какие-то опознавательные знаки. По соображениям экономии,
а
также имея в виду задачу последующего сравнения, я выбираю цветные точки и
устанавливаю, что на каждое яйцо следует нанести три такие точки. Если, далее, я
расположу эти точки в ряд и буду учитывать также последовательность их
расположения
(например, начиная от острого конца яйца к середине), то можно будет легко
подсчитать,
сколько мне необходимо различных точек, или отметин: 16 элементов образуют 4096
сочетаний по три. Число же звуковых знаков (фонем) языка типа немецкого
приблизительно
втрое больше использованного здесь набора из 16 цветных точек.
Словесные образы языка обладают как акустическим обликом, сопоставимым с
внешним видом, ростом или походкой человека, так и признаковой характеристикой
(как у
размеченных мной куриных яиц). Разумеется, последняя не приписывается им потом и
извне, а заложена в них с самого начала, уже при образовании в речевом аппарате
человека.
Это в высшей степени закономерно для производства материальных объектов,
единственное
назначение и смысл которых состоит в том, чтобы функционировать в качестве
знака. Так и
речевой аппарат человека постоянно производит лишь то, что обладает знаковой
функцией.
Конкретные речевые произведения, если рассматривать их просто как flatus vocis,
представляют собой самые минимальные кванты энергии, которые должны лишь
возбудить
ответные колебания в слуховом механизме и ни на что другое уже не пригодны.
Обычно с их
помощью нельзя даже сколько-нибудь заметно поколебать пламя свечи, а тем более
задуть
его; при этом они превосходно преобразуются в электрические колебания и
наоборот, что
еще раз доказывает их знаковую природу.
"Облик" и "особые приметы" суть образные наименования для двух (не для
одного и
того же!) методов, обеспечивающих различение: "облик" в нашем понимании является
гештальтом, а "особые приметы" (признаковая характеристика) по самой природе
вещей
являются либо полностью, либо в значительной степени агрегатом, "сочинительным
комплексом" (Undverbundung). Для чего нужны две различительные технологии? То,
что мы
описываем, кажется сходным с одной из тех многообразных "защит", которые
повсеместно
бытуют в сфере органических структур, а также заимствуются оттуда в сферу
технических
механизмов, связанных с опасностью для человека. Верно ли это первое впечатление
или оно
нуждается в коррекции, остается пока еще для нас неясным. В любом случае далеко
не
самоочевидно, что голосовой аппарат человека способен настолько отчетливо
производить
десятки тысяч кратких звуковых образов, что каждый из них будет без труда
воспринят
слуховым аппаратом другого человека со всей адекватностью и не будет смешан с
остальными.
Целостный облик, о котором шла речь выше, практически исчезает и едва
прослеживается при оптической символизации словесных образов в печатном тексте,
тогда
как признаковая характеристика, напротив, сохраняется более или менее хорошо.
Когда
психологи более 40 лет назад предприняли первую попытку научного анализа
процесса
чтения печатного текста, то одной из главных проблем, вызвавшей наибольшие
разногласия,
стала природа напечатанного словесного образа: следует ли рассматривать его как
целостный облик или как набор "примет". Представители теории гештальтов Б.
Эрдманн и
Додж считали главным оптическую "цельную форму", в то время как Вундт отстаивал
противоположный тезис, согласно которому словесный образ воспринимается по
отдельным
признакам "детерминирующих букв". Дискуссия тогда закончилась безрезультатно и,
пожалуй, не заслуживает того, чтобы ее продолжать теми же несовершенными
методами.
Однако историк науки не может не отдать должное тонкой интуиции Вундта.
Действительно, ведущим принципом всякой буквенной письменности является
стремление оптически передать "особые приметы", характерные признаки
акустического
словесного образа, оставляя на заднем плане его целостный облик. На письме мы
пытаемся
оптически символизировать фонемы. То, что оптические фонемные знаки печатного
текста,
отделенные друг от друга (пробелами меньшей величины - внутри групп - и
пробелами
большей величины - между соседними группами), задаются определенной "цельной
формой", является самоочевидными неизбежным, однако это не связано с первичным
предназначением этого способа фиксации. Опытный читатель, конечно, ориентируется
на
всю совокупность знаков и улавливает наиболее часто повторяющиеся цельные формы,
воспринимаемые им глобально; и этом ни один специалист не может сомневаться.
Главным
является другое - справедливо ли буквенное письмо получило свое название,
является ли
главным для него систематическая передача "особых примет" акустического
словесного
образа или что-то иное. И тогда более справедливой оказывается точка зрения
Вундта, ибо
ее подтверждает фонологическая теория.
При обсуждении темы "буквенное письмо и фонология" нередко отмечают тот
факт,
что оптическая символизация и произношение могут случайно расходиться - как это,
например, имеет место в современном английском языке, где, как известно, порой
пишется
"Оксфорд", а читается "Кембридж" (ср. хотя бы такие слова, как Lawyer или
laugh). На это
можно ответить, что, Во-первых, подобное расхождение все-таки сильно
преувеличено и,
Во-вторых, не является аргументом против основ фонологической концепции.
Действительно, наше основное положение гласит, что признаковая символизация была
бы
просто невозможна без естественной опоры на акустический образ. Какова должна
быть
степень полноты и адекватности такой символизации, чтобы процесс чтения и письма
не
оказался слишком труден, безусловно, вопрос гораздо менее существенный. Точно
так же
отпадают и другие, в значительной мере искусственные возражения перед лицом
реальных
достижений фонологии.
3. Звуковые характеристики и в
...Поділитися у соцмережах
