Жанр: Наука
Теория языка
...жность услышать
отсутствующее, и у
критика - даже при самом благожелательном отношении к Элю - не может не
зародиться
такое же сомнение, какое - в духе Штейнталя - испытывает, надо полагать, каждый
специалист. А что, если предложить исследовать всю коллекцию еще раз, но под
новым
углом зрения, чтобы отогнать такого рода сомнения? Эль ведь собрал из 1000
привлеченных
им языков такой обширный материал, что он мог бы провести сопоставление систем и
при
этом не стремиться доказывать, как это делалось прежде, что, например,
гуттуральная
характеристика живописует нечто в тысячах обсуждаемых слов. Нет, по моему
мнению,
теперь надо было бы действовать иначе; так, для хорошо поддающихся отграничению
предметных областей, скажем, для названий (внеязыковых) дыхательных шумов
человека,
для названий шумов, производимых движущимися людьми и животными или для видов
походки, вычленить системы для каждого языка в отдельности. Ведь было бы
интересно
узнать, как системно организованы подобные группы, допустим в языке А так, а в
языке В
немного иначе. В тех случаях, когда отсутствуют надежные критерии поддающейся
обозрению истории языка, теоретик должен подыскать достаточную замену.
Сопоставление
систем и вынесение на его основе суждений о характерных техниках живописания тут
и там
- это пока единственная доступная цель исследования, которую я себе могу
представить как
замену отсутствующих исторических данных. Если исходить из немецкого языка,
сразу же
возникает, например, вопрос, во всех ли языках живописание осуществляется, как в
немецком, смешанными вокалическо-консонантными средствами. Гласные в немецких
названиях таких шумов, как brummen '(глухо) ворчать', summen 'гудяще жужжать',
surren
'гудеть', в сравнении с klireen 'дребезжать', schwirren 'пролетать со свистом',
bimmeln
'бренчать, трезвонить', schrill 'пронзительный', вне всякого сомнения, не
иррелевантны; а как
обстоит дело в других языках и в семьях языков? Есть ли такие языки, в которых
живописание осуществляется преимущественно консонантными средствами, или,
напротив,
такие, в которых используются для этого в основном вокалические средства, и как
вообще
может быть? В нашем случае достаточно показать конец одной-единственной нити
Ариадны; и, несмотря на старания Эля, вся область звукоподражательных слов
предстает
перед нами как совершенно неразгаданный лабиринт.
Гораздо определеннее, как мне представляется, результаты одной небольшой
специальной работы Эля и все его попытки систематизации, опирающиеся на ту же
методическую базу; я имею в виду поучительный сравнительный обзор названий такой
интересной группы живых существ, как бабочки .
"Названия мотыльковых (Рарiliо-Wцrter) - это слова-картинки. иначе говоря,
с их
помощью, используя определенные языковые средства, подходящие сочетания звуков,
стремятся обозначить определенное, бросающееся в глаза, и только бросающееся в
глаза,
явление в мире животных. Давно было подмечено, что такие слова, в особенности
пестрый
ряд германских диалектных форм, содержат явную редупликацию и что удвоение
слогов
изображает регулярное поднимание и опускание крылышек летящей бабочки" (Oehl op.
cit.,
S.76). Предшественником в данном вопросе можно считать Ренварда Брандштеттера,
который в своей работе "Редупликация в индейских, индонезийских и
индоевропейских
языках" доказательно приводит около 14 "звукоподражательно-редуплицированных
образований" из совершенно различных языковых групп. Коллекция Эля необычайно
расширяет кругозор и приводит к процитированному единому результату. Кроме того,
приводится убедительное обоснование.
"Бесчисленные редуплицированные названия мотыльковых некогда были
осмысленными, полнозначными: удвоение некоторых легких слогов должно было
символизировать легкое порхающее движение обоих крылышек бабочки. Но все эти
формы
вроде рере, pepele, lepepe и т.п. не были этимологически связаны с языком, они
были как бы
чужеродными вкраплениями. Это первоначальное особое положение было все же стерто
- то
быстро, то медленно - двумя новациями: действием звуковых законов и
переосмыслением на
почве народной этимологии, нередко тем и другим одновременно. Разъедающему,
"выветривающему" воздействию звуковых законов подвержено каждое слово, если оно
долгое время существует в языке, а возможные при этом изменения облика слова,
как
известно, бесчисленны" (Oehl. Ор. cit., S. 80).
Достаточно начать с этого, чтобы в полной мере постичь силу структурных
законов
языка, противодействующих принципу живописания. Ведь выражение "выветривающее"
воздействие звуковых законов - это лишь образ, это положение вещей, увиденное с
берегов
гипотезы живописания. То, что лежит на стороне тенденций, противодействующих
живописанию, и что вызывает выветривание и однозначность и управляет ими,
представляет
собой не что иное, как специфику человеческого языка. Структурная модель,
которая не
обнаруживается в живописании, была найдена нами в сфере других, используемых
человеком, репрезентативных средств.
§ 14. ЯЗЫКОВЫЕ ПОНЯТИЙНЫЕ ЗНАКИ
Донаучные и научные понятия
Все, кто строит логику так, как это было принято у англичан со времен
Гоббса и в
наиболее зрелом виде проявилось в труде Дж.Ст. Милля, прежде всего обращаются к
именам, вообще к назывным знакам языка. При этом имеют в виду естественный язык
и
считают своей обязанностью дифференцировать номинативную значимость языковых
знаков
в науке, проясненную благодаря особым усилиям и, наконец, зафиксированную в
дефинициях, и донаучную номинативную ("курсовую") значимость соответствующих
слов.
Теория языка должна выступать в качестве наблюдателя логического отбора и
отмечать коечто:
ее горизонт и интересы имеют истоки в области донаучного, в частности
учитывают
общие результаты этимологии. Этимон многих слов разговорного языка мертв, В
настоящее
время из девяноста миллионов говорящих на немецком языке вряд ли хотя бы один
человек на десять тысяч знает, какова этимология слов Pferd 'лошадь', Kuh
'корова', Schaf
'овца', Gans 'гусь', А для того, кому этимология этих слов известна, это
остается мертвым
знанием, которое он никак не ощущает, употребляя слова на практике. Даже самый
дерзкий
поэт не в силах заставить их снова зазвучать, если бы он по примеру некоторых
французов
захотел заняться poesie pure и создать лирическую музыку этимонов . Иначе
обстоит
дело со словами, этимон которых еще в какой-то степени жив. Но оставим этот
вопрос и
посмотрим, какой вклад в теорию языка вносит анализ "курсовой значимости" такого
немецкого слова, как Hebel 'рычаг'.
Что означает Hebel в обиходном языке, может более или менее точно передать
каждый
школьник или дровосек, если ему помочь найти подходящие средства для экспликации
-
пусть на примерах - того живого знания о предмете, которым он обладает. Дровосек
вряд ли
отнесет к рычагам соломинки и ивовые прутья, но непременно отметит, что
правильно
действующим рычагом можно сдвигать с места и поднимать приличные (так сказать,
непосильные человеку) грузы, например стволы деревьев. Вероятно, дровосеку
покажется
несущественным, из какого материала изготовлен рычаг (из дерева или железа).
Физик же,
напротив, сразу отметет в сторону слишком свойственную человеку мысль о
практическом
применении и даст определение, которое облегчит ему формулировку законов рычага:
"С
моей точки зрения рычаг - это любое тело, вращаемое вокруг твердой оси".
То, что происходило в древности, когда жизненно необходимые животные,
растения и
предметы быта получали первые имена по примечательным простым признакам, не
вовсе не
сравнимо с обычаем физиков; в некотором смысле это простейший пример того же
самого,
что повторяют на высшем уровне те или иные ученые. Договоримся. что все было
именно
так, как это представляется этимологам, разыскивающим в этимонах слов Hund
'собака', ross
'конь', Kuh 'корова' сначала какое-либо (выделяющееся при чувственном
восприятии) особое
свойство домашних животных - давних спутников человека. Подобные этимологические
фиксации значения были просты; только нужно иметь в виду, что творцы языка
предпочитали лежащие на поверхности, а науки - иногда очень абстрактные
признаки. Не
стоит, разумеется, забывать и того, что науки придают существенное значение
протокольной
точности и эксплицитности своих определений.
Они также стремятся к тому, чтобы определяемые понятия входили в логически
когерентные системы, представляющие собой как бы лестницу, по которой можно
подниматься или спускаться шагами абстракции или детерминации. Такое строение
знания
внутренне легко постижимо и возведено в соответствии с интересами человека. Не
следует
забывать, что уже и в так называемом донаучном составе назывных знаков звукового
языка
существуют аналогичные устремления. Уже в отношении между "основами" и их
производными можно видеть мощную тягу к системности координационных языковых
знаков. Если к тому же сюда присоединить такое явление, как "классы слов" -
имена,
глаголы, предлоги и др., - чувствуешь себя еще дальше от полюса,
характеризуемого
хаотической номинацией, чем от противоположного полюса, который может выбрать в
качестве идеала терминологии какая-либо наука. Но это всего лишь оценка, на
которой не
стоит особенно акцентировать внимание. Еще раз начнем с самого начала.
1. Этимон. Магическое мышление и номинация. Открытие психологии
мышления: семантические сферы
Небезынтересно еще немного продолжить сравнение современного научного
образования понятий с тем - в основном доисторическим - процессом наделения
значением
назывных слов, о котором мы можем судить по некоторым указаниям истории языка. В
целом предположение этимологов о том, что сначала нуждались в названиях
наглядные
вещи, процессы и т.д., хорошо обосновано и аргументировано. Далее: творцы языка
различали названное в пределах вида или группы по таким опознавательным или
различительным признакам (диакритикам), которые бросались в глаза живым
существам
нашего вида, заботящимся о непосредственном практическом использовании,
овладении и
защите. Эта давняя путеводная мысль этимологии ограничивается или дополняется
новейшими представлениями, но не отменяется ими полностью. Уже для очень раннего
периода истории человечества следует выдвинуть гипотезу о магическом образе
мышления и
жизненных установок; это несколько меняет картину. Называние вещей их "истинным"
именем в такой модели мира превращается в могучее (спасительное или опасное)
средство
апелляции говорящего к самому миру вещей. Умонастроение, о котором идет речь,
обнаруживается во всех ранних размышлениях о языке. Оно постоянно возникает и у
наших
детей, как особенно хорошо показал Пиаже. Но при интерпретации широко известного
явления нужно остерегаться давно известной ошибки proteron hysteron . Человек,
находящийся в стадии становления, в целом размышляет не до, а после творения, он
также
начинает размышлять об именах, только если они уже имеются. Они рождаются именно
так,
как это в общих чертах представлялось здравому смыслу дальновидных этимологов.
Например, сообщения людей, близко знакомых с современными пигмеями, в этом
отношении целиком совпадают с тем, что трезвый, непредвзятый взгляд замечает в
наших
детских. Из моей сферы деятельности в другой связи нужно сообщить о результате
широкой
записи ситуаций языкотворчества в решающей фазе развития троих детей. Все, что
можно
было увидеть в этих ситуациях, протоколировалось опытнейшими наблюдателями, а
все, что
можно было услышать, с помощью микрофона записывалось на пластинки. Несколько
утомительное, но в то же время плодотворное изучение этих вновь и вновь
воспроизводимых
и сопоставимых в любом месте записей приносит много нового, начиная с фонетики и
кончая тем, что нас интересует. Становление языка, то есть своего рода
первопроизводство,
превращение определенных звуковых комплексов в указательные и назывные знаки с
фиксированным употреблением, в ряде случаев можно представить в наглядной
схематической форме. Удивительно, например, как последовательно to-дейксис
Бругмана
действительно выражается дентальными всеми тремя детьми. Наиболее удавшиеся из
общего числа пластинок (а их около сотни) также свидетельствуют о том, что
утверждалось
выше: рождение первых назывных слов целиком и полностью свободно от рефлексии и
носит, так сказать, исключительно "до-магический" характер.
Представления Леви-Брюля и его часто еще более радикальных современных
сторонников, как мне кажется, должны быть основательно пересмотрены. Ребенок,
насколько нам известно, приобретает первоначальный запас назывных слов до
малейшего
дуновения рефлексирующего магического мировоззрения. И когда происходит это
дуновение, оно ни в коем случае не овевает и не окрашивает все жизненные
ситуации, но
оставляет рядом с собой место для другого направления развития. Разумеется, в
случаях
аффективного сверхнапряжения, а также по другим причинам мир ребенка
претерпевает
превращения и начинает соответствовать представлениям теоретиков магической
модели
мира; только следует иметь в виду, что наряду с этим одновременно и непрерывно
существует нечто другое, а именно лишенное магии экспериментирование ребенка,
благодаря которому новичок. в жизни шаг за шагом и по мере победоносных успехов
в
"овладении материалом" (как мы теперь это обычно называем) созревает до
властителя
жизни. Ребенок беззаботно меняет одну позицию на другую; так, например, кусочек
дерева,
только что "бывший" плачущим и успокоенным им питомцем, он может в следующее
мгновение со спокойной душой положить в печь. И никак не питомец, а всего лишь
обычное
полено весело сгорает у него на глазах. Можно точно изучить виды перенесений из
одной
позиции в другую.
Не могу представить себе, что в девственных лесах можно было бы обнаружить
нечто
существенно иное при достоверных наблюдениях: primum vivere, deinde philosophari
Чтобы жить, нужно учиться, достаточно успешно собирать плоды, охотиться и т.д. и
при
этом, как ребенок, подниматься с одной ступени опыта на другую. Когда все это
происходит
в коллективе в результате изобретения и употребления назывных слов, то проблема
"признаков", отраженных в названиях, решается в зависимости от того, насколько
они
соответствуют внешнему виду и поведению называемых объектов. Теоретик,
захотевший
оспорить мудрость здравого смысла, сначала должен был бы опровергнуть
представления
лучших современных знатоков пигмеев и детской психологии и доказать, что он в
состоянии
конструктивно довести до конца идею о всецело магическом устройстве жизни,
касающемся,
естественно, жизнеспособных людей. Жизнеспособны на своем жизненном пространстве
современные так называемые примитивные народы, такими же должны были быть и наши
предки, иначе ни они сами, ни их потомки не выдержали бы естественного отбора.
Наш тезис о простоте вначале - при первом наименовании - и в конце - в
науках -
оставляет место для промежуточной стадии, когда мы имеем дело с уже неживым,
стершимся или мертвым этимоном, но когда еще не возникли вновь упрощающие
новообразования. Именно эту стадию сначала заметили психологи мышления, коим я и
сам
был два десятилетия назад, пытавшиеся самостоятельно выяснить на конкретных
примерах
употребления слов, что имеет в виду и представляет себе говорящий и слушающий
потребитель языкового знака типа Pferd. Один из их общих выводов, актуальный и
до
настоящего времени, заключался в дифференциации подразумевания и (наглядного)
представления; второй вывод воплотился в понятии "сфера", которое использовали
многие
прежние психологи мышления и наиболее адекватную интерпретацию которого
предложила
Ш.Бюлер. Наблюдатели, обучавшиеся на методически безупречнейших и достовернейших
опытах, все снова и снова отмечали, что часто вообще речь идет не о наглядных
представлениях о вещах, а лишь о направленности (интенциях) думающего на тот или
иной
момент или элемент мира, воплощенного в его скрытом знании. Я сам говорил в этом
смысле об "интенциях", а Ш.Бюлер показала, что качественная определенность
(poiotes)
того, на что нацелен в каждом отдельном случае рефлексирующий говорящий,
сферически
отграничивается от всего того, что не является в данный момент объектом его
переживаний.
"Pferd", если вернуться к этому примеру, грубо говоря, принадлежит в моем запасе
знаний к
сфере "животные" или "домашние животные". Такая сферическая организация
обнаруживается в переживании также и там, где отсутствуют какие-либо конкретные
образы
предметов. Они отсутствуют в переживании рефлексирующего говорящего там и
постольку,
где и поскольку он в них не нуждается.
Наблюдения психологов мышления, о которых только что шла речь, нельзя
считать ни
неправильными, ни второстепенными, но они не могут в полной мере ответить на
лингвопсихологические вопросы о процессах в психофизической системе говорящего и
слушающего, обобщенных в виде понятийных знаков. Горизонт этих исследователей
был
слишком узок из-за методики, ими применяемой, и излишней осторожности в
теоретических
выводах; он должен быть расширен, прежде чем специалисты снова возьмутся за
дело, ибо
сначала следует обратить внимание на то, что можно позаимствовать у лингвистов.
Наше
заключительное слово было "сфера", и хотелось бы снова вернуться к нему, чтобы
обрисовать, как мне представляется обмен между языковедами и психологами.
В арабском и других семитских языках существует любопытный способ
словоизменения и словообразования. Например, значения арабских слов с
консонантным
каркасом k t b характеризуют способность человека писать. Меняющаяся вокализация
этого
консонантного каркаса определяет специализацию значения: арабское kдtab 'он
писал', kдtib
'писец', kitдb 'книга'. Арабист, знакомый с этим широко распространенным
способом, сразу
же понимает, что, вводя понятие "сфера", немецкие психологи мышления дают ему
мощный
импульс для анализа. Независимо от того, как бы он сам ни описывал объект
исследования,
упоминал ли сначала консонантный каркас или вокализацию, он может утверждать: в
арабском языке целостное значение слов типа kitдb 'книга' создается двумя
элементами, один
из которых соответствует предметной сфере, открытой при экспериментах немецких
психологов мышления. Индоевропеист также найдет, что сказать в этой связи, ведь
ряды
слов в современном немецком языке, такие, как sprich, Sprache, Spruch, очень
подходят к
рассматриваемой теме. В конце концов возникает потребность опросить консилиум
знатоков
всех человеческих языков, как обстоит дело с сопоставимыми решениями той же
самой
задачи в других языковых семьях. Если психология будет исходить из этой
фактологической
основы, ее исследования приобретут широкую перспективу,
Вот, пожалуй, и все о вкладе психологии мышления в решение проблемы
переживаний
и о психологической технике обращения с понятиями. Более подробные сведения об
этом
содержатся в книге Александра Виллволла .
2. О синхитических понятиях
Логически можно различными способами объяснить факт так называемых неясных
понятий разговорного языка. Манифестация сферической организации нашего знания в
целом свидетельствует о том, что во многих случаях актуального словоупотребления
достаточно вместо содержания понятия как-то определить его объем, то есть
область
употребления знака в ряду других. Напомним о следующем: Й. фон Крис в своей
оригинальной "Логике" уделяет много внимания явлению, обозначаемому им термином
"синхитическое образование понятий". Известно, например, что юристы сталкиваются
со
значительными трудностями, когда они должны с достаточной точностью и простотой
определить, что обозначают в том или ином законе понятия "дом", "транспортное
средство",
"авария". Как полагает фон Крис, причина заключается в том, что группы
предметов, за
которыми закреплены эти названия в обиходном языке, организуются по не очень
точно
фиксируемому многофакторному подобию, а не на основе одного-единственного
показателя. Оставим в стороне детали концепции Криса; я, например, не согласен с
ним,
когда он причисляет к синхитическим понятиям обычные названия цветов - rot
'красный' и
blau 'синий' - и считаю, что здесь анализ Херинга более точен, но в том, что
касается
понятий Haus 'дом' или Diebstahl 'кража', он, возможно, и прав.
Общая область синхитических понятий, по существу, совпадает с областью
назывных
слов разговорного языка, которые характеризуются следующими двумя признаками:
Вопервых,
они имеют в повседневном языке курсовую значимость, которую нельзя
однозначно
установить ни при помощи еще живого, ощутимого этимона, ни научно. И Во-вторых,
при
этом речь идет о предметах, которые в соответствии с нашей дифференцированной
культурой ныне сильно отличаются друг от друга, хотя и сохраняют прежнее
название
класса. Что значит "ein Buch"? В настоящее время имеется множество объектов,
соответствующих этому названию, - печатные книги, записные книжки, коммерческие
"книги" - записи на отдельных листках в картотеке. Очевидно, было бы проще
передать3. Несовместимость радикального номинализма с центральным фактом
фонологии
А теперь кое о чем другом. Схоласты в русле платоновско-аристотелевского
направления охотно предавались философским размышлениям о языке; так, они
задавали
вопрос, как связаны с миром Nomina, являются ли они чем-либо большим или иным,
нежели
flatus vocis, и какое познавательное содержание они предоставляют их
потребителю. Будучи
теоретиками языка, отбросим все метафизическое в различных ответах схоластов на
этот
вопрос и отметим в споре об универсалиях нечто важное для хода наших
рассуждений.
Современный теоретик языка обратит внимание на одно положение, благодаря
которому
может быть продолжена и последовательно достроена схоластическая модель
языкового
понятийного знака. Символически изобразим известное flatus vocis в виде круга;
это
чувственно воспринимаемое явление в языковом знаке, таком, как "Pferd". То, чего
касались
спор и размышления, репрезентируемое такого репрезентанта обозначает
четырехугольник.
Схоласты, как любые логики, понимали, что в выражениях типа das Pferd ist kein
Wiederkдuer
'Лошадь не жвачное животное' звучание "Pferd" репрезентирует не конкретный
объект, а
абстрактную и общую сущность. Изобразим это в виде маленького заштрихованного
четырехугольника, поскольку абстрактная сущность обнаруживает часть тех же самых
свойств, которыми обладает соответствующий конкретный объект. Со звучанием
"Pferd"
связан исключительно или преимущественно либо в крайнем случае наряду с большим
четырехугольником маленький четырехугольник, вид "лошадь" как таковой:
Единственный вопрос: а что, если эту фигуру объективно следовало бы
представить
иначе? Например, так:
Действительно, такое исправление оказалось необходимым и плодотворным в
эмпирической работе языковеда. Его требует именно фонология, поскольку не вся
конкретная звуковая материя (flatus vocis), но лишь совокупность ее релевантных
моментов
имеет решающее значение для назывной функции языкового знака. Общий закон
сематологии заключается в том, что все предметы и процессы в мире, используемые
нами
как знаки, употребляются по принципу абстрактивной релевантности. Когда,
например,
применяют сигнальные огни в пароходстве, на железной дороге, в уличном движении,
то
действуют соглашения типа: красный - опасность, проезд запрещен; зеленый -
опасности
нет, проезд свободен, Само собой разумеется, что каждый сигнальный объект,
используемый
мной, каждый фонарь будет конкретным предметом с неисчерпаемым количеством
признаков, таких, как внешний вид и величина. Но для движения и партнера по
движению
релевантен лишь один момент соглашения - красный цвет или зеленый. Аналогично
обстоит
дело со звучанием имен, но это не бросается в глаза. Когда "то же самое" слово
Pferd
произносится сотнями немцев, оно каждый раз звучит несколько по-иному; по
различию в
голосе я узнаю своих знакомых и часто по звучанию слов определяю настроение
знакомых и
незнакомых людей. Различия в звучании слов значимы для патогномики и
физиогномики, но
иррелевантны для назывной функции немецкого слова Pferd.
Из этого следует немаловажный для теории языка вывод: любой flatus vocisноминализм
может быть мгновенно и искусно отметен только при помощи корректных
сематологических процедур. Ведь ответ на схоластический вопрос об универсалиях в
духе
flatus vocis есть следствие того, что некоторые мыслители робеют перед
погружением в
абстрактное и общее, необходимым, когда речь идет о правой части нашей фигуры;
они
спасаются, обращаясь к левой части, где речь идет якобы о подлинной
конкретности. Но
фонология показывает, что беглецы от абстрактного попадают из огня да в полымя.
Радикальный номинализм появился в самом начале спора об универсалиях и потом был
почти единодушно отвергнут всей схоластикой; влечение к нему то и дело
вспыхивает в
наше время. Мы повторяем аксиому о знаковой природе языка и еще раз
устанавливаем, что
любая попытка построить сематологию чисто физикалистски - это попытка с
негодными
средствами, и, даже когда мы имеем дело с простейшими фактами языкового
знакового
общения, осуществляемого между людьми, такая попытка обречена на неудачу или по
крайней мере на топтание на месте.
Исторический экскурс: кто хочет проследить драму колебаний многоопытных
мыслителей по поводу тезиса о flatus vocis, может открыть книгу Г. Гомперца
"Учение о
мировоззрении", т. 2 . Там на с. 81 можно узнать, как эпикурейцы представляют
себе это
странное учение и упорно защищают его вплоть до абсурда от стоиков и "почтенного
Упаварши", индийского мыслителя. Только они наивно апеллируют к "буквам",
недифференцированно употребляя этот термин по отношению к понятиям,
разграниченным
в современной фонетике и фонологии. Нас. 118 и сл. Гомперц снова возвращается к
этой
проблеме и описывает современную дискуссию между Дж.Ст. Миллем и Гербертом
Спенсером по тому же поводу. Я благодарен Гомперц за это напоминание; в то же
время сам
Гомперц отвергает тезис о flatu
...Поділитися у соцмережах
