Жанр: Наука
Теория языка
...танцию и оставить
простор для такого рода спецификаций. Вторая часть списка у Миклошича
недостаточно
полна; вероятно, отчасти потому, что он видел перед собой славянские языки, а
не, скажем,
современный французский или современный английский язык. Ведь это не формы слов
придают разное "значение" двум следующим английским предложениям: Gentlemen
prefer
blonds 'Джентльмены предпочитают блондинок' и Blonds prefer gentlemen 'Блондинки
предпочитают джентльменов'. В этом отношении перечень Пауля несравнимо
дальновиднее;
этот перечень, если предварительно прояснить вопрос о материальных опорах и
классах
слов, очевидно, полностью исчерпывающий. Ведь количество синтаксических средств
в
системах такого типа, как язык, нельзя произвольно увеличивать; они исчислимы
соответственно классам; они представляют собой замкнутую систему, размеры
которой
могут быть указаны. Пауль перечисляет семь групп; мы сведем их к трем
естественным
классам, не прибавляя ничего существенно нового, но и не упуская ничего из
названного
Паулем. §86 его книги "Принципы истории языка" звучит очень просто и
непритязательно:
"Для выражения связи представлений в языке существуют следующие средства:
1)
простое соположение слов, соответствующих определенным представлениям; 2)
порядок
слов; 3) различия в силе произношения отдельных слов, сильное или более слабое
ударение
(ср. нем. Karl kommt nicht 'Карл не придет' - Karl kommt nicht 'Карл не придет';
4) модуляция
высоты тона (ср. Карл придет - утвердительное предложение и Карл придет? -
вопросительное); 5) темп речи, обычно тесно связанный с силой произношения и с
высотой
тона; 6) служебные слова, то есть предлоги, союзы, вспомогательные глаголы; 7)
флективное
изменение слов, где можно выделить два случая: а) когда сами формы флексии
обозначают
характер связи - между словами (лат. patri librum dat 'он дает отцу книгу');
когда
соотнесенность форм (согласование) указывает на принадлежность слов друг к другу
(лат.
anima candida 'честная душа'), Само собой разумеется, что из названных средств
выражения
связи представлений два последних могли сложиться лишь постепенно, в ходе
длительного
исторического развития, тогда как первые пять уже с самого начала находились в
распоряжении говорящего. Однако 2-й, 3-й, 4-й и 5-й способы тоже не всегда
непосредственно зависят от естественного протекания представлений и ощущений и
определяются не только им; они могут совершенствоваться и сами по себе, в силу
преемственности.
В зависимости от количества одновременно примененных средств и от их
четкости
характер связи, которую следует установить между представлениями, может быть
обозначен
с большей или меньшей степенью точности. Со способом установления связи между
представлениями дело обстоит точно так же, как и с отдельным представлением: и в
том, и в
другом случаях языковое выражение вовсе не обязательно должно быть адекватным
тому
психическому состоянию, в котором находится говорящий и которое он хочет вызвать
в
психике слушающего. Это языковое выражение может быть гораздо менее четким и
определенным" (русск. пере в., с. 145-146). Мы считаем, что первое из названных
Паулем
средств, фактор соположения, объяснен и четко вычленен уже тем, что было сказано
непосредственно за описанием эксперимента Ш.Бюлер. В связи с синтаксической
функцией
порядка следования языковых элементов в разных языках на примере композитов
рассмотрим вслед за смелой теорией В.Шмидта некоторые относящиеся сюда вопросы.
Остаются еще музыкальные и фонематические модуляции. В подтверждение того факта,
что
обе группы Пауля тесно связаны друг с другом, достаточно лишь сослаться на
историю
языка; вместе с тем 'усилие, высота тона, темп, паузы' создают такие
образования, которые
хотя и иначе, но сопоставимым образом встречаются и в музыке. Поэтому мы и
называем их
музыкальными модуляциями. Их принадлежность к числу контекстуальных факторов
можно
считать доказанной, если хотя бы всего в нескольких языках, как, например, в
немецком,
фразовое ударение или фразовая мелодика предопределяет, как надо воспринимать ту
или
иную структуру - как констатацию, вопрос, приказ и т.д. В детском языке в
процессе его
развития музыкальные модуляции появляются необычайно рано; вполне возможно, что
они
столь же рано и повсеместно распространены в "сообществах и семьях языков мира",
только
я этого не знаю.
В. Шмидт рассматривает пре- и постпозицию на одном очень характерном
примере - а
именно в атрибутивном словосочетании - и с учетом всех известных человеческих
языков
формулирует правило, что существует последовательная корреляция, с одной
стороны,
между препозицией определяющего элемента, как, например, в Hausschlьssel 'ключ
от дома',
и суффиксальными образованиями, и, с другой - между постпозицией и
префиксальными
образованиями. Это очень интересная (и по своему существу возможная) корреляция,
которая заслуживала бы большого внимания и в том случае, если бы она не была
всеобъемлющей и не присутствовала во всех языках.
Пока оставим в покое корреляцию между различными связующими средствами и
докажем тезис, что, кроме перечисленных средств нет и не может быть никаких
иных. При
словах "фонематические модуляции" думают не только о самостоятельных формальных
средствах (предлогах, послелогах и т.п.) и о таких формальных средствах, какими
часто
бывают суффиксы и префиксы, но также, конечно, и о добавленных или опущенных
фонемах как таковых, которые не увеличивают и не уменьшают количество слогов;
думают
и о таких явлениях, как умлаут и аблаут в немецком языке, или о значительно
более
последовательном сингармонизме гласных в семитских языках. В этом случае ничто
не
опускается и ничто не прибавляется, однако фонематическая модуляция
осуществляется;
куда-то необходимо поместить и так называемые инфиксы. Таким образом, мы подошли
к
концу, упомянув очень важную мысль, высказываемую теми, кто не ожидает найти
ничего
удивительно нового во вновь обнаруженных языках.
Если бы слово было предоставлено только фонетисту, то нельзя было бы ни
узнать, ни
заранее предвидеть, сколько и какие именно модуляции конкретного звукового
потока
необходимо было бы оценить говорящему человеку с целью манифестировать
синтаксические функции. Но ситуация сразу же изменится, если вслед за фонетистом
слово
возьмет фонолог, поскольку, утверждая, что каждый язык использует для различения
определенных отрезков звукового потока лишь строго охарактеризованную систему
звуковых примет (Lautmale), он сразу же исключит большую часть мыслимых и
практически
осуществимых и даже встречающихся модуляций. Это не означает, что они будто бы
иррелевантны там, где они выступают, это означает лишь то, что они иррелевантны
для
репрезентативной функции языка. Вибрации голоса говорящего, например, и
модуляции
тембра крайне важны в патогномическом отношении; но они, насколько мне известно,
не
имеют грамматической релевантности ни в одном человеческом языке.
В самом деле, придуманный нами фонолог должен быть очень осмотрительным,
наблюдательным, готовым воспринимать намеки справа и слева. Я представляю себе,
что
справа от него стоит грамматист, а слева - психолог, поскольку так оно и должно
быть. Ведь
не фонология, а грамматика, точнее, учение о слове, характеризует определенные
отрезки
речи как слова или как части слов. И это входит в число предпосылок нашего
перечня. А
современный психолог настоятельно укажет на то, что к звуковой характеристике
этих
образований, помимо звуковых признаков - фонем, - относятся также определенные
гештальтные свойства. Аналогично тому, как в предложении существуют
крупноформатные явления, подобные так называемой фразовой мелодике, фразовому
ритму
и темпоральным гештальтам, и в слове представлены такие же, но только
малоформатные
гештальты. Существует словесный акцент и словесная мелодика; о них, естественно,
не
следует забывать, и они не забыты в нашем перечне. Они относятся к музыкальным
модуляциям, которые могут быть релевантны либо непосредственно синтаксически
(например, как так называемая фразовая мелодика), либо окольным путем через ту
модуляцию, которая осуществляется в звучании отдельного слова; ьbersetzen
'переводить (с
одного языка на другой)' и ьbersetzen 'перевозить' в немецком языке - разные
слова, хотя,
разумеется, в обоих случаях это глаголы. Однако такого рода модуляции точно так
же, как
умлаут и аблаут, могут видоизменять и принадлежность к классу слов или служить
непосредственно связующим средством; вспомним, например, о законе ударения в
немецких
композитах. Или скажем еще раз то же самое, но иными словами: каждое слово имеет
свой
мелодический облик, который не определяется целиком и полностью экспрессией но
отчасти
передает и его символическую значимость, а также его синтаксическую валентность.
Если принять перечисленные нами общие условия придания гештальтов звуковому
потоку человеческой речи, то станет ясно, что наш перечень полон и завершен.
Точнее
говоря, не удастся обнаружить никаких сфер варьирования, которые следовало бы
присовокупить как релевантные или, наоборот, исключить как иррелевантные.
Однако, как
мне кажется, важнее, чем доказывать его полноту, было бы попытаться на основе
фактического материала, накопленного при общем сопоставлении языков, Во-первых,
разработать для всех языковых семей типологию различным образом
скомбинированного
употребления перечисленных конститутивных полевых знаков и, Во-вторых, повсюду
систематически указать функции этих средств, поскольку функции одного и того же
средства могут очень сильно отличаться от языка к языку.
3. Апология синтаксиса извне
Когда во второй половине XIX столетия и в синтаксисе предпочтение было
отдано
чувственно воспринимаемому моменту, то было это велением индуктивного метода
исследования. Например: определи вначале способы проявления падежей имени
существительного, прежде чем говорить об их семантических функциях. Но, повидимому,
в
еще большей степени дело было в некоторой неуверенности, если не сказать
беспомощности,
перед второй частью задачи. Тогда вследствие этого стали, как известно, отдавать
предпочтение пути "извне внутрь" и делают это до сих пор. Йон Рис в своей важной
книге
"Что такое синтаксис?" описал ситуацию в доступной форме. Путь извне, который мы
здесь
выбрали, можно защитить от сомнений, высказанных Рисом. Почему бы последователю
Миклошича не расширить соответственно материалу перечень явных синтаксических
моментов за пределы классов и форм слов?
Поле символов, если оно предназначено для того, чтобы в акте языкового
общения
стать языковым посланием отправителя получателю - чему оно и обязано служить, -
должно
стать доступным для чувственного восприятия. Поэтому для синтаксиса путь
Миклошича
(путь извне, в понимании Риса) может и должен быть доступным. Все возражения и
сложности, которые возникали у Риса, я обдумал шаг за шагом и попытался в той
мере, в
какой это доступно непрофессионалу, их проверить, основываясь на наиболее ясном
и в
теоретическом отношении наиболее интересном описании синтаксиса - на книге
Ваккернагеля . В схеме Риса эту книгу можно было бы поставить рядом с работами
Миклошича - Шерера - Эрдманна; во всяком случае, Ваккернагель предлагает не
законченную синтаксическую теорию, а нечто родственное той программе, которая в
XIX в.
более или менее последовательно проводилась теми, кто отдавал предпочтение пути
"извне
внутрь". Ваккернагель обсуждает в целом довольно бессистемно отобранные классы и
формы слов, но делает это в духе Миклошича. Замечу попутно, что делает он это
мастерски.
Кое-что из того, что первые греческие грамматисты, еще не обремененные книжной
премудростью, с удивлением обнаруживали в языке и фиксировали затем как только
что
познанное в формирующейся терминологии, наряду со сведениями, полученными
недавно
сравнительным языкознанием, производит на читающего книгу Ваккернагеля сильное
впечатление. Теоретик подвергается соблазну именно в мастерской этого эксперта
включиться в дискуссию по известному рецепту Сократа - задав вопрос: "Так что же
такое
синтаксис?"
Лекции Ваккернагеля представляют собой солидную часть подлинного
синтаксиса.
При этом не играет никакой роли, что они эклектичны. Кто-нибудь другой (подобный
Дельбрюку) смог бы двигаться по этому пути более систематично. И все же Рис
прав,
утверждая, что необходим и второй путь - путь изнутри вовне, Компаративисты
следуют по
отдельным участкам этого пути; каждый знает и может указать, как в отдельных
ветвях и в
отдельных языках большой индоевропейской семьи языков образуется форма,
называемая по
ее функции генитивом, или как спрягается глагол. Само собой разумеющейся и часто
не
обсуждаемой предпосылкой для этого является то обстоятельство, что в сфере
сопоставления
глаголы рассматриваются как один класс, а среди "форм" имени существительного
найдутся
одна или несколько таких, которые по их функции или по совокупности функций
можно
было бы назвать генитивом. Могу ли я столь же беспристрастно задать вопрос всем
человеческим языкам о том, как в них образуется аккузатив, так называемый падеж
объекта?
В данном пункте ситуация становится напряженной для лингвистики. Нам необходимо
подойти несколько шире, чтобы дойти до критической точки в случае данного
примера. Я
попытаюсь пояснить на примере падежной системы индоевропейских языков, что
необходимо, но не делается для того, чтобы при построении общего синтаксиса
"путь
изнутри" пройти не отдельными отрезками, а полностью.
§ 12. ПОЛЯ СИМВОЛОВ В НЕЯЗЫКОВЫХ РЕПРЕЗЕНТАТИВНЫХ
ИНСТРУМЕНТАРИЯХ
Сопоставление, выходящее за рамки языка
Существуют сопоставления общего плана, преследующие цель охарактеризовать
сопоставляемые предметы на фоне друг друга. Мы, однако, не ставим перед собой
такой
цели и не станем проводить систематическое сопоставление неязыковых механизмов.
В тех
случаях, когда мы будем рассматривать некоторые из них, мы выберем их
произвольно,
поскольку неязыковые репрезентативные механизмы будут нами привлекаться лишь как
анализаторы, с помощью которых можно наглядно представить структурные
характеристики
языка как средства репрезентации. Наша стратегия - лишь обобщение того, что мы
видам в
миниатюре в метафоре. Тот, кто говорит о каком-то человеке, что этот человек -
"светский
лев", обращает свое сравнивающее око на зоологического коллегу данного человека
лишь
потому и оттого, что благодаря этому ему удается простым способом подчеркнуть
определенные черты в поведении обсуждаемого лица и таким образом
охарактеризовать его.
И мы намерены обращать наш сравнивающий взгляд на некоторые неязыковые способы
репрезентации, чтобы охарактеризовать языковые. Существует довольно много
неязыковых
способов репрезентации. Мы столь же далеки от намерения их систематически
рассматривать, сколь далек от желания написать зоопсихологию человек,
употребивший
метафору "светский лев". Мы намерены сопоставить лишь некоторые из неязыковых
средств
с языком. Черты и структуры, аналоги которых известны и в языке или существует
надежда
такие аналоги в нем обнаружить, настолько ясны у неязыкового эталона, словно они
лежат
перед нами на тарелочке.
Примечательно то обстоятельство, что, насколько мне известно, указанный
выше
источник познания - выходящее за рамки языка сопоставление - никогда серьезным
образом
не привлекался и не использовался. А ведь обходные пути оправдывают себя, и
посторонние
инструменты, которые мы временно вовлекаем в теорию языка, сделав свое дело,
отпадают
сами собой. Именно их инородность служит гарантией того, что более близкое или
более
отдаленное сходство, которое может обнаружиться, не помешает нам заметить
уникально
неповторимое в языковых средствах репрезентации. Но его не потеряет из виду тот,
кто
внимательно следит за контрастами и аналогиями. В пользу предлагаемого подхода
говорит
то, что он позволяет выявить на модели некоторые структурные моменты, дать
определение
важных понятий и четко формулировать проблемы.
1. Лексические значения и репрезентативные поля; пояснения на примере двух
неязыковых репрезентативных инструментариев
Обратимся для сопоставления к используемой музыкантами нотной бумаге и к
географической карте. На нотной бумаге мы видим полосы из пяти параллельных
линий,
ожидающих нанесения на них знаков нот и пауз. Открыв атлас, я вижу перед собой
лист,
который уже испещрен множеством знаков. Но и на карте я обнаруживаю некий каркас
из
прямых и кривых линий меридианов и параллелей. Лишь после того, как эти линии
оказываются нанесенными на поверхность, которая должна стать картой, ее лист
становится
градуированным и однозначно соотнесенным с определенным участком земной
поверхности.
В начале же нотного стана (поскольку так принято) должны быть указаны ключ и
тональность, которые в дальнейшем не будут нас интересовать. И на карте имеются
знаки, на
которые можно не обращать внимания. Нанесенное на нотный стан и нанесенное на
карту
сильно отличаются друг от друга, но tertium comparationis может стать понятным
любому
школьнику. Музыкант имеет в своем распоряжении небольшой инвентарь из конечного
числа символов - полные ноты, половины, четверти т.д. до тридцать второй или
шестьдесят
четвертой - и параллельно несколько знаков пауз. Это его лексикон. Остальные
знаки,
встречающиеся на нотном стане, а именно: знаки силы звука, темповые знаки, знаки
staccato
и legato, а также многое другое, - несущественны для нашего сопоставления.
Далее: в
нижней части географической карты под названием "Условные обозначения"
приводится
короткий или длинный перечень символов, которые используются для обозначения
городов
с числом более 100000, для городов с числом жителей от 10 000 до 100 000, менее
10 000,
деревень или каким-либо образом охарактеризованных отдельных населенных пунктов.
Точка с крестом вверху обозначает церковь или часовню у дороги. Там объясняют
также, что
различная штриховка имеет диакритическую функцию для троп, путей и дорог
третьей,
второй и первой категорий, а также для железных дорог. Все то, что стоит в
нижней части
географической карты под названием "Условные обозначения", тоже представляет
собой
лексикон.
Будучи помещенными в определенном месте поля, такие символы приобретают как
на
нотном стане, так и на географической карте свою полевую ценность. На нотном
стане
последовательность тонов отображается последовательностью нотных знаков,
читаемых
слева направо, расположенные друг за другом нотные знаки обозначают одновременно
звучащие тона. Расположение нотных знаков на разных по высоте линиях нотного
стана
определяет их звуковысотность в дискретной гамме. Полевые значимости на
географической
карте совсем иного рода, но тем не менее и они являются полевыми ценностями. По
карте
можно определить как географическое положение нанесенных на нее географических
объектов, так и расстояния между ними; с помощью циркуля и транспортира можно
определить направления и существующие между ними различия. Пока этого достаточно
для
обозначения tertium comparationis между полем нотного стана и полем
географической
карты.
2. Поле живописания художника, изобразительное поле актера; о полевых
ценностях
Чтобы подготовить безошибочное и плодотворное сопоставление весьма
наглядных
соотношений в поле нотного стана и в поле карты с труднее постижимыми
соотношениями в
поле языковых символов, необходимо выработать у себя определенные общие
представления, релевантные в сематологическом отношении. Пустой лист бумаги
передо
мною еще не является полем. Точно так же и неорганизованная последовательность
звуков,
издаваемых человеком, не является полем. И в последовательности звуков должно
быть
нечто такое, что соответствовало бы географической сетке координат или нотному
стану из
пяти параллельных линий на листе нотной бумаги и позволило бы создать поле или
поля из
временной последовательности. В принципе точно так же обстоит дело и с "полем"
живописца - холстом (Malflдche), на который он наносит цветовые пятна. К этому
третьему
примеру мы обращаемся временно, И живописец должен вначале нанести на физическую
поверхность будущей картины нечто, точно соответствующее координатной сетке
картографа или нотному стану музыканта, чтобы эта поверхность стала
репрезентативным
полем, на котором он размещает изображаемое. Достаточно обратить внимание на то,
что
иногда художник, подобно настоящему картографу, набрасывает вначале в качестве
ориентиров несколько очертаний, с помощью которых он задает масштаб и пропорции.
Если же он этого не делает, то вначале выписывает какую-либо деталь или намечает
колорит, располагает цветовые пятна и оценивает их колористическую ценность.
Лишь по
мере того, как эти элементы приобретают изобразительную ценность, на физической
поверхности возникает репрезентативное поле живописца с его красками. Если же он
не
совершает такого шага само собой разумеется, он волен поступать по собственному
усмотрению. то ему остается лишь демонстрировать свое мастерство, скажем либо в
качестве гениального расписывателя какой-либо поверхности, либо в соревновании с
другими создателями цветовых и световых произведений; во всяком случае, его
продукт не
относится к числу тех, которые мы могли бы сопоставить с языковой
репрезентацией. В
общем, не следует делать поспешные суждения, ориентируясь на проведенную
Лессингом
параллель. Безусловно, верно то, что многообразие живописных элементов
размещается на
плоскости, тогда как языковые элементы контекста располагаются во временной
последовательности. Но известный нам язык - это не звучащая лента (Tonfilm) в
том
(неупотребительном) смысле этого слова, который мы уточним в последующих
параграфах.
Лингвист-теоретик должен в этом тончайшем пункте сконцентрировать все свои
силы,
должен суметь показать, в какой мере тот, кто стремится использовать для
репрезентации
языковые знаки, нуждается в поле или во множестве полей и что именно достигается
с их
помощью. То, что они требуются для репрезентации, - это основное
сематологическое
положение. В принципе повсюду дело обстоит так же, как в случае нотного стана
географической карты или картины; так или иначе, но должно возникать поле, на
котором и
с помощью которого можно создать правильно построенное и расчлененное
изображение в
виде языкового произведения.
Чтобы ничего не упустить из виду, я хочу попутно упомянуть еще две
ситуации,
типичные для репрезентирующей деятельности человека. Я объединяю их с намерением
показать нечто идентичное на фоне якобы отличающегося. Речь идет о ситуации
артиста,
исполняющего роль в спектакле, и о ставшем справедливо столь популярным в самых
разных науках графическом представлении. Нет нужды говорить о том, что для того,
чтобы
можно было однозначно прочитать изображающую нечто кривую, на несущую ее
поверхность надо нанести "маркированную" координатную сетку. Однако нанесенную
маркировку дифференцируют с помощью символов, как правило, лишь в том случае,
когда
намереваются нанести несколько кривых на одном и том же листе; в остальных
случаях в
этом нет необходимости. Точки кривой обычно маркируют произвольно, но все
одинаковым
образом, чтобы их выделить и соединить друг с другом; графическое представление
занимает крайнюю позицию в нашем перечне. А как же обстоит дело с актером? Актер
выступает на сцене, то есть, если говорить в общем виде, он выступает в
организованном
каким-либо образом физическом пространстве. И актер - либо с помощью создающих
иллюзию опор, либо без них - использует это физическое пространство в качестве
репрезентативного поля; он вынужден это пространство обязательно и достоверным
образом
преобразовать в поле; физическое пространство он должен переделать, чтобы оно
стало
функционировать как "сцена". Это ему удается сделать с помощью разнообразнейших,
создающих иллюзию средств и той конвенции, которая существует между ним и
зрителями.
То, что появляющийся на сцене человек будет что-то представлять как актер, - это
само
собой разумеющаяся предпосылка, с которой зритель приходит в театр. Этот случай
и
ситуация актера для лингвистического анализа важнее, чем это обычно кажется на
первый
взгляд. Как раз здесь мы могли бы начать наше доказательство существования
языкового
указательного поля и пояснить функцию целого класса слов - указательных слов. Но
сейчас
речь идет о языковом поле символов.
В поле символов создаются полевые значимости языковых знаков. Их формальный
аналог для примера весьма просто обнаружить на нотном стане или же на
географической
карте. Ситуация здесь такова, что все нотные знаки и символы, разъясняемые на
карте в
рубрике "Условные обозначения", несут с собой постороннюю для поля (teldfremd)
репрезентативную ценность, дополняемую присущими полю (feldeigen) свойствами.
Ноты
музыканта - начнем с них, - изолированные ноты лексикона не имеют на себе
никаких
признаков звуковысотности. В лексиконе имеется только один знак для всех полных
нот,
использованных в музыкальном произведении, только один знак для всех половин и
т.д.
независимо от того, сколь разными по звуковысотности (высокими или низкими)
могут быть
обозначенные ими тоны. Указание звуковысотности - это чисто полевая функция
нотного
стана. В то же время поле никак не участвует в указании (относительной)
длительности тона,
поскольку его относительную длительность символизирует исключительно только
гештальт
знака .
А теперь обратимся к примеру, связанному с географической картой. Знак
"Церковь
или часовня у дороги" в лексиконе стоит изолированно, но он легко понятен всем
верующим
и появляется на карте как посторонний для поля. Ведь два перекрещивающихся
отрезка
прямых ничего общего не имеют с направлениями север - юг и восток - запад, а
также с
географическими расстояниями на карте. Хотя этот знак размещается на листе карты
и
занимает на ней какое-то место, он остается вне действия полевых значимостей, за
исключением знака под крестом, обозначающего населенный пунк
...Поділитися у соцмережах
