Жанр: Наука
Теория языка
...нта наглядно поставить перед собой на воспринимаемый
стол,
например, воображаемый цветочный горшок, то большинство могло сообщить о четкой
локализации в других случаях, где к ним приходила гора (в одном из возможных
способов
появления). Те, кто в подобных случаях зрительно не наблюдал совсем ничего, все
же знают,
что, например, внутренне слышимый голос друга, о котором может идти речь в
воспоминании, сейчас доносится к ним с правой или с левой стороны. Человек
включает в
свою настоящую ситуацию какое-то слово из разговора, внутренне слышит, как оно
произносится голосом его знакомого; все это он как бы ощущает. Причем это слово
звучит
так, как будто произносящий его стоит здесь, рядом с нами у письменного стола и
направляет произносимое оттуда к нам. Достаточно об этом. Этот первый основной
случай
выступает во многих вариантах, и его следует рассматривать как типический.
Диаметрально противоположное наблюдается во втором основном случае, где
Магомет
идет к горе. После характерной эмоциональной прелюдии или неожиданного и
внезапного
мысленного перенесения в географическое место воображаемого ты воспринимаешь
воображаемое своим духовным зрением с определенной перцептивной точки
(Aufnahmestandpunkt), которую ты задал себе и в которой ты мысленно находишься.
Мысленно повернувшись, ты увидишь то, что раньше было за спиной. Мысленно
двигаясь,
ты видишь вещи так же, как при настоящем путешествии. Но намного удобней и
быстрее,
скачкообразно, как в сказке, перенестись в новые места, куда заранее спешит
мысль. Техника
повествования, соответствующая детской функциональной способности
(Leistungsfдhigkeit),
и современное кино являются иногда лишь поддержкой воображения как такового. В
сказках
"Тысячи и одной ночи" герои поднимаются в воздух на волшебной птице. Представляя
картину за картиной, кино перебрасывает нас от одного места к другому. Анализ Я.
Сегаля,
на скрупулезно выполненную работу которого я, в частности, здесь опираюсь,
обнаружил
аналоги всех этих явлений в переживаниях его взрослых и натренированных
наблюдателей.
И еще одно, что на первый взгляд звучит очень странно, но имеет право на
существование в качестве теоретического конструкта. Есть промежуточный случай
между
пребыванием на месте и продвижением: гора и Магомет остаются каждый на своем
месте, но
Магомет видит гору со своей перцептивной позиции (Wahrnehmungsplatz). Этот
третий
основной случай является большей частью неустойчивым и непостоянным входным
переживанием. Его опознавательный признак заключается в том, что переживающий
субъект
в состоянии показать пальцем направление, в котором духовным зрением
воспринимается
отсутствующее. Примерно так, как наш путешественник по городу определяет
направление к
вокзалу. Например, я на лекции спрашиваю 500 слушателей, где находится собор св.
Стефана. Поднимается примерно 300 рук, и они укажут (с разного рода интересными
отклонениями) направление в пространстве аудитории. Как уже говорилось, этот
третий
основной случай не так част при достаточно запутанных и замкнутых в себе
картинах
фантазии. Сказочная страна находится, говоря языком психологии, в "Где-то", не
связанном
явно со "Здесь". Впрочем, может быть и по-другому, и третий основной случай все
равно
будет иметь место.
Все вместе проясняет нам тщательно описанные Сегалем характеристики
мысленных
перенесений. Скажем еще раз: многое в технике повествования и в простом
функциональном
удовольствии от игры воображения, которой требует от нас сказка, становится
понятным
лишь тогда, когда точнее изучается то, что здесь только эскизно зарисовано. И от
сказки
братьев Гримм с ее простой, психологически легко разгадываемой техникой ведения
повествования есть, должно быть, множество путей и переходов к рафинированной
повествовательной технике, чего мы, психологи, по-настоящему детально еще не
изучили.
Но сколь бы ни были разнообразны утонченные приемы рассказчиков, я все-таки
осмелюсь
утверждать (пока не доказано обратное), что под приведенные три основных случая
схематически подходит все. что они используют при регулировке воображения и
дейксисе к
воображаемому.
7. Психологическая редукция
А теперь уместно вспомнить, что даже самые удачные образы, до поры до
времени
неизбежные, весьма полезные в науке, должны в конечном счете заменяться
понятиями.
Притча о Магомете и горе предоставила нашему описанию удобный образ, образным
является также наше рассуждение о мысленных "перенесениях". Можно ли отказаться
от
этих образов и заменить их понятиями? Я думаю, да. Вернемся к тому факту, что
центр
(Origo) направлений взгляда - наглядное "здесь" - передвигается вместе с
осязательным
образом тела. Пешеход, всадник или водитель ориентирован на местности обычно
так, что
данное направление движения является решающим фактором, определяющим, что такое
"вперед". Уже эта ориентация, если присмотреться внимательнее, содержит решающее
освобождение от сиюминутного положения тела и при известных условиях требует
перемещения в фиктивное положение, когда движущийся должен указать те "справа и
слева", на которые разделяется местность по отношению к направлению его
движения.
Подобные установки ясно осознаются, когда в рассказе идет речь, например, о
правом или
левом береге Рейна или Сены. Все знают, что подобные указания доставляют иногда
трудности читателю. Читателю приходится порой припоминать и специально внутренне
настраиваться и перестраиваться, чтобы правильно выполнить эти указания, и
существует не
один прием достижения этой цели. В любом случае каждый, кому в силу его
"перемещения"
это удается, чувствует, что в конечном счете в этом участвует его сиюминутный
осязательный образ тела. Кёльн : Дейц = левый берег Рейна : правый берег Рейна -
если я
ясно осознаю такое положение дел, я почувствую, что мои руки hic et nunc готовы
к
выполнению функции дорожных указателей. Факты мысленного перемещения, если я не
заблуждаюсь, должны найти свое научное объяснение в свете наблюдений такого
рода.
Когда Магомет оказывается "перемещенным" к горе, его актуальный осязательный
образ
тела связан с воображаемой зрительно воспринимаемой сценой. Поэтому он как
говорящий
может употреблять позиционные указательные слова здесь, там, тут и показатели
направлений вперед, назад, направо, налево применительно к воображаемому миру
точно так
же, как в первичной перцептивной ситуации. То же самое относится к слушающему.
Слушающий понимает их, если он сам "перемещен" подобным образом, то есть
если
его собственный актуально присутствующий осязательный образ тела связан с
соответствующей зрительно воспринимаемой воображаемой сценой. Возьмем текст: "В
Вене
ты пройдешь через Грабен мимо памятника Чуме к площади Железного Столба, и вдруг
немного левее перед тобой окажется собор св. Стефана". Конечно, тот, кто был
там,
мысленно передвигается вместе с говорящим и видит эти объекты по памяти. Тот же,
кто там
не был, отправится в путь по какому-то городу-суррогату, по Страсбургу или
Фрайбургу в
Брайсгау. Необходимый минимум гармонии между ведущим и ведомым варьирует в
зависимости от того, какие детали нужно указать. Простейшая схема переулка с
видом на
угол будет достаточна, чтобы проследить смысл указательных слов в чистом виде (а
это и
есть главная проблема): координаты всего указательного поля константны, потому
что они
составляют железную основу ориентации любого бодрствующего человека в его
актуальной
перцептивной ситуации.
Здесь становится ясным, что именно мы имели в виду, утверждая, что следует
считать
заблуждением мнение, по которому указание на воображаемое лишено естественных
вспомогательных средств. Оно не лишено их потому и постольку, поскольку
происходят
перемещения, и каждый перемещенный, образно говоря, "тоже приносит с собой"
актуальный. осязательный образ тела. Во втором основном случае (перемещения) он
берет
его с собой; в первом основном случае он изначально запоминает актуальный
осязательный
образ тела вместе со своей, оптической перцептивной ориентацией и соответственно
упорядочивает воображаемое. Третий основной случай оказывается аддитивным целым,
или,
иначе говоря, суперпозицией (наложением) двух локализаций, одна из которых
концептуально подчинена первому, а другая - второму основному случаю. Насколько
возможны такое наложение или какая-либо иная комбинация - этот вопрос,
рассматриваемый с точки зрения чистой психологии, остается открытым. Мы ожидаем
разъяснений от специалистов по конкретным языкам и по афазии.
8. Перенесения. Драматическое и этическое изложение
Вряд ли надо доказывать, что сказанное открывает перед лингвопсихологией
широкий
горизонт дальнейших проблем. Чтобы систематически изучить применимость
результатов,
полученных психологами, к речевому мышлению, следовало бы проверить все языковые
явления с точки зрения того, включают ли они, предполагают ли они один из трех
описанных основных типов презентации отсутствующего и если да, то в какой
степени. В
конечном счете независимо от того, какой тип перед нами, отсутствующее всегда
примыкает
к необходимой для упорядоченного речевого общения ориентации собеседников в их
перцептивной ситуации или включается в нее. Где бы мы в речи ни указывали на
воображаемое, идет необычайно тонкая и еле уловимая нами, взрослыми, игра
перемещений.
Чтобы как-то увидеть неуловимое, обратите внимание, например, на позиционные
указательные слова Бругмана в подходящем тексте, в наглядном описании. Скажем,
героя
посылают в Рим, и автор стоит перед выбором, должен ли он продолжить словом там
или
здесь. "Там он целый день слонялся по Форуму, там...)) С тем же успехом можно
было бы
сказать здесь; здесь предполагает перемещение Магомета к горе, в то время как
там в таком
контексте подразумевает третий основной случай.
Другой вопрос, каждый ли читатель точно следует языковым указаниям.
Читателю или
слушателю, как минимум пробравшемуся через сказочное время и имеющему там
предварительные знания, одинаково легко как одно, так и другое. Он осуществляет
обзор из
точки своего восприятия или какой-то воображаемой точки так же легко и
незаметно, как он
осуществляет указания прошедшего или будущего времени индоевропейских языков или
из
своего наглядного сейчас, или из некоторой другой фиксированной точки
воображаемой
временной оси. Plusquamperfectum и Futurum exactum (necaverat или necaverit eum)
определяют процесс так, как будто говорящий или слушающий могут воспринимать его
как
осуществленный из сейчас через промежуточное перемещение. Находится ли заданная
в
тексте раньше или позже точка перемещения в настоящем или будущем времени, с
позиции
требований фантазии не имеет ни малейшего значения. Насколько языки вообще в
состоянии
обходиться с такими комбинированными и сгущенными требованиями перенесения,
психология пока не может предусмотреть .
Но теоретик, безусловно, признает центральное значение перенесений и
приемов
перемещения. Человек может мысленно представить другому отсутствующее при помощи
языковых средств только потому, что существуют перемещения. Если в рассказе идет
речь (в
простейшем пограничном случае, который можно себе представить) всего лишь о
восстановлении сцены, которую видели вместе говорящий и слушающий и которая
свежа в
памяти обоих, тогда много слов не потребуется. Прежде всего можно свести до
минимума
назывные слова, задающие качественную определенность предметов и событий.
Требуется
только эскиз декораций, чтобы переоборудовать актуальное перцептивное
пространство в
сцену, на которой говорящий сможет чувственно воспринимаемыми жестами показывать
присутствующее. Теперь, будучи в курсе дела, слушатель снова увидит там своим
духовным
зрением то, что он некогда видел физически.
Не многим отличается тот случай, когда описывается ситуация, свидетелем
которой
слушатель не был, - достаточно, чтобы ему был понятен тип описываемого действия,
скажем
если речь идет о гомеровской битве. "Я здесь - он там - тут ручей" - так
начинает
рассказчик с указательными жестами, и сцена готова, наличное пространство
преобразовано
в сцену. Мы, люди бумажной эпохи, в таких случаях хватаемся за карандаш и
несколькими
штрихами обрисовываем ситуацию. Например, я хочу наглядно, используя
дейктические
средства, пересказать ход решающей битвы между Цезарем и Помпеем, как ее
описывает
Плутарх, и я штрихами делаю эскиз: "Это линия фронта Цезаря - здесь десятый
легион -
здесь конница - здесь он сам. Это линия фронта Помпея и т. д.". Из подобных
описаний надо
исходить, чтобы психологически верно изучить элементарнейший языковой дейксис к
воображаемому. Если под рукой нет бумаги для рисунка, находчивый говорящий может
временно "превратить" свое собственное тело с двумя вытянутыми руками в схему
линии
битвы.
Но здесь я должен прерваться, ибо не могу сказать больше ничего
окончательного и
тщательно исследованного. Лично я живо помню ночь в Сан-Франциско, где один
китайский студент в качестве чичероне провожал нас в китайский театр. Все. что
тогда
происходило на сцене, было прямо-таки образцовым примером простейшего дейксиса к
воображаемому. Например, два войска (возглавляемые одно - Князем Зла в черной
маске,
другое - светлым Князем Добра) изображают битву. На сцене стоят фактически
только два
длинных стола на небольшом расстоянии друг от друга; промежуток между ними
означает
"реку"; доска через нее - "мост"; неиграющий помощник убирает доску - "мост
разрушен";
группа актеров с хвостами из конского волоса в руке - "конница"; бросили хвосты
на пол -
"всадники сошли с седла" и т. д. С психологической точки зрения это не что иное,
как
систематизированное, построенное на тысяче конвенций творческое действо, которое
без
подобной условности и с суверенным произволом, но в конечном счете подобными
средствами изо дня в день разыгрывается детьми всего мира. Ребенок и китайский
театр -
возможно, удачно выбранные примеры наблюдений, во многих отношениях конечные
пункты одной линии развития и, с другой - близко соседствующие. В любом случае и
то и
другое на примере подвижных, чувственно конкретных предметов просветит нас
относительно того, что совершается в случае драматического метода посредством
таких
более грубых вспомогательных средств, а в случае эпического метода без них
везде, где один
ведет другого к воображаемому. Везде оценивается ориентационное поле текущей
перцептивной ситуации и совершаются перемещения (как в эпосе) или цитирование
отсутствующего в наличном пространстве (как в драме).
Кто захочет определить и описать всю сферу перемещений, налагаемых
наглядным
повествованием, не должен забывать явления "прямой" и "косвенной" речи, нередко
весьма
причудливые, и их смешение. Ему следует также помнить о "придаточных"
предложениях,
если он хочет изобразить, как далеко в сферу господствующего поля символов языка
проникает указательное поле и вместе с ним "драматический" и "эпический" способ.
На
этом мы прервем обсуждение данной проблемы, чтобы вернуться к ней несколько
позднее.
§ 9. ЭГОЦЕНТРИЧЕСКОЕ И ТОПОМНЕСТИЧЕСКОЕ УКАЗАНИЕ В ЯЗЫКЕ
Указательное поле
Мы последовательно изложили результаты индоевропейского сравнительного
языкознания и результаты психологов-индоевропеистов, чтобы выявить разновидности
и
механизмы указания, характерные для звукового языка. Для теории языка живейший
интерес
представляет вопрос, не излагаются ли тем самым только индоевропейские данные, а
в том
или ином пункте - чересчур индоевропейские. Ибо разработка теории языка,
насколько я
представляю, успешно продвигается вперед или, напротив, терпит неудачу - в
зависимости
от того, будет или не будет реализован научный замысел - выявить существенные
характеристики единой структуры Человеческого Языка и охватить известные
различия в
строении языков различных групп как возможные варианты этой структуры. Эта
исследовательская гипотеза не имеет непосредственного отношения к вопросам
происхождения языка, так как одна и та же базисная структура может быть
достигнута,
исходя как из моногенеза, так и из полигенеза.
Возможность возникновения образований с одинаковой структурой на раздельных
линиях развития неоднократно доказывалась на материале этнологии. Тот, кого эти
доказательства не убеждают, может обратиться к сравнительной зоологии и
ботанике. Если
же он и там не найдет ничего убедительного, ему следует сопоставить доказанное
тождество
базисной структуры всех человеческих языков с почти не оспариваемыми сегодня
данными о
значительном совпадении строения тела у людей и у близкородственных животных.
Говорение и принадлежность к человеческому роду (Menschsein) - увлекательнейшая
тема,
решающий вклад в которую, наверное, внесет судьба исследовательской гипотезы
структурного сходства языков. В конечном счете единое человеческое состояние
можно
было бы понять как полигенетически (polyphyletisch), так и моногенетически
(monophyletisch). Вся разница (при сохранении общей идеи развития) будет
сводиться к
тому, многократно или всего лишь единожды открывалась новая страница "человек" в
истории одушевленных существ. Для этого прежде всего следует определить, что
относится
к человеческому состоянию.
Суть указательного поля языка легче определить, чем суть поля символов. Мне
даже
кажется, что в первом случае понятнее, чем во втором, основанная на принципе
обратной
связи эмпирическая плодотворность теории языка. Но вначале следует достичь
полной
ясности в вопросе о том, где сфера возможного остается открытой и пока что не
может быть
закрыта никакой теорией языка как таковой. Лишь тогда два типа поведения при
указании,
обнаруженные психологами в области человеческого воображения, должны быть
рассмотрены в сопоставлении с определенными языковыми фактами.
1. Инклюзивное и эксклюзивное "мы"
Вегенер и Бругман, пионеры объективного изучения языковых указательных
сигналов,
перечисляя обстоятельства, которые в конкретной речевой ситуации могут быть
определяющими для коммуникативной значимости звуковых знаков, упоминают самое
разное - в частности, например, взаимную осведомленность собеседников о
профессии и
месте работы друг друга. Читатель сразу же вспомнит, что у охотников есть свой,
охотничий
жаргон, а у студентов - свой, студенческий жаргон с частично специфическим
словарным
запасом и языковыми навыками. Все это вообще-то сюда не относится. Но все же
следует на
единственном примере прояснить, что социальные обстоятельства могут повлиять
даже на
собственно указательные слова. В. Шмидт описывает строго экзогамные сообщества в
Австралии, где женщин приводят из других племен и в новом окружении они
продолжают
говорить на своем родном языке даже при общении с говорящими по-другому
мужчинами.
Они понимают друг друга, но сами не перенимают чужой язык. При этом возникает
причудливый феномен: мы из уст мужчины звучит по-разному - в зависимости от
того,
включает ли оно в себя или исключает ту женщину из другого рода, к которой он
обращается. Существует инклюзивное и эксклюзивное мы. Я привел здесь
убедительную
интерпретацию Шмидта. Но загадочный феномен инклюзивного и эксклюзивного
местоимения первого лица множественного числа можно рассматривать и в отвлечении
от
таких специфических отношений и поставить общий вопрос о проявлении социальной
организации в типах языкового указания.
Теория языка, конечно, не в состоянии обозреть все многообразие
возможностей в этом
отношении. Вместо этого она обращается к конкретным исследованиям, которые
отталкиваются от реальных фактов и способствуют более ясному пониманию явлений,
лежащих за пределами известного сейчас науке. Но поразмыслим еще раз точнее о
том, что
лежит за двойной формой инклюзивного и эксклюзивного мы. В нашей речи тоже
имеется
функциональное различие между случаями, когда отправитель включает в мы
получателя, и
случаями, когда он исключает его и, возможно, прямо причисляет его к другой
партии, -
партии они. Но наш язык не дифференцирует эти два случая фонологически (лучше
сказать,
"фонематически"). "Наш язык" - это la langue allemande , ибо речевой акт (la
parole)
немецкого отправителя слова мы часто и успешно стремится к тому, чтобы не
допустить
сомнения относительно включения или исключения адресата. И если этого не делает
звук, то
диакритическая нагрузка ложится на жест. Указующая рука определяет круг лиц,
включенных в мы, или помечает разделительную линию между партией мы и прочими.
Или,
когда рвутся все нити и нужно предотвратить непонимание, для пояснения начинают
перечислять: "Мы, то есть я и ты" или "Мы, то есть я и моя жена, дома".
Несомненно, возникновение и удовлетворение подобных дифференционных
потребностей (Unterscheidungsbedьrfnisse) должны найти место в рамках полного
описания
звукового указания. Но исчерпывающее перечисление родственных, относящихся сюда
явлений представляется, как уже говорилось, невозможным. Несколько беглых общих
замечаний по поводу мы. Как и я, мы, конечно, предполагает также и использование
вспомогательных средств. Но, кажется, оно изначально на шаг дальше, чем я,
удалено от
пограничной значимости чистого указательного знака. Ибо оно как-то требует
формирования класса людей; инклюзивное мы, например, требует формирования иной
группы, нежели эксклюзивное. А формирование класса - привилегия назывных слов,
языковых понятийных знаков. Вполне возможно, что элемент единственного числа,
который,
наоборот, на нашей языковой ступени содержится в я, четче проявляется в
оппозиции. А
именно в оппозиции со специальным знаком, обозначающим двойственность или
множественность адресата, И этот четко выраженный элемент единичности с
логической
точки зрения относится не к чистому указанию, а составляет первый шаг называния.
Когда
сотни носителей немецкого языка говорят ich, то этот элемент сингулярности не
представляет собой нечто иное в каждом конкретном случае, но принадлежит тому,
уже
описанному нами, минимуму, где основное логическое условие понятийного знака
оказывается выполненным также для слова я.
Это может удивить лишь того, кто не может осуществить объективно
обоснованные
абстракции. Конечно, любой указательный знак может выполнять номинативную
функцию,
иначе не было бы никаких местоимений.
Здесь может возникнуть сомнение: не значит ли все это, что теперь надо
опять
отказаться от различия между указанием и номинацией? Это сомнение должно быть
решительно отвергнуто. В противном случае все сказанное здесь было бы напрасно
затраченными усилиями, а логик-критикан может снова затянуть насмешливую песенку
о
целых классах "бессмысленных слов" в естественном языке. Но лингвистика идет по
верному пути и останется на нем, если она в сематологическом аспекте рассмотрит
то, что
же произошло, когда дейктические частицы превратились в склоняемые слова
индоевропейских языков. Тогда полученная ими в дополнение к дейктической
номинативная
функция обрела звуковую форму. Но не все, что имеет сематологическую нагрузку,
должно
манифестироваться фонематически. Это демонстрирует нам пример инклюзивного и
эксклюзивного "wir" в немецком, что можно подтвердить тысячами других примеров.
Именно это имеет в виду и подчеркивает Эмиль Винклер в своих "Исследованиях по
теории
языка" , и здесь я на его стороне. Но, возможно и вероятно, в большом объеме
представлен случай, когда язык (la langue) в некотором отношении отходит от
стадии
амебообразной приспособляемости к разным речевым ситуациям, чтобы на более
высоком
уровне с помощью частично закрепленного, застывшего механизма обеспечить
говорящему
новый тип продуктивности. "Чистый" указательный сигнал (если таковой существует,
существовал или мог бы существовать) является, являлся или мог бы являться
стрелкой
дорожного указателя, на котором не написано никакого имени, и ничем больше.
Указатель
пути не лишается функции стрелки, если на нем напишут географическое название;
точно
так же эта функция не исчезла, когда из частиц to-дейксиса произошли слова типа
немецкого
der. Этому der номинативная функция придана по крайней мере в такой степени,
чтобы оно
могло занять место в символическом поле прочих назывных слов. Поэтому оно
справедливо
зовется местоимением.
2. Слияние указательных частиц с предлогами
Другой основной пример того, как чистые указательные частицы или
указательные
сигналы могут также брать на себя назывную функцию, следует усматривать в
латинских
позиционных дейктических словах, где эта возможность систематически реализуется.
Как
можно сематологически описать то, что заложено в известных тройках слов типа
hic, hinc.
huc: istie, istine, istue; illie, illine, illuc? Я полагаю, что это следует
делать точно по рецепту,
предлагаемому нам переводами из латинского на языки, не обладающие таким
богатством. В
немецком мы образуем (помимо аналогов слова hier 'здесь' - слов her 'отсюда' и
hin 'сюда', -
утративших первоначальный смысл и ставших многозначными) группы из двух слов,
как,
например: von hier 'отсюда' и von dort 'оттуда'. Предлоги von, in auf -
подлинные
(недейктические) назывные слова, и назначение приведенных выше латинских
образований
заключается наряду с позиционным указанием также именно в назывании. Понятийно
обозначаются три простейших и одновременно самых общих отношения, которые могут
связывать нечто, например некоторое событие, с дейктически заданным местом.
Событие
может происходить в самом дейктически определенном месте, может направляться от
него
или к нему. Это тоже связано с понятийной категоризацией (begriffliche
Bestimmung) и не
должно включаться в теорию указательного поля. Если бы кто-нибудь попытался
перечислить прочие функции указательного слова, которые ему можно придать с
помощью
тех или иных фонематических модуляций, то это было бы бесперспективным
предприятием.
Такому смельчаку можно указать на известные экзотические языки, чтобы окрылить
его
фантазию, но одновременно также подвести его к пониманию того, что такие
предварительные конструкции - в отсутствии других необходимых данных -
нео
...Поділитися у соцмережах
