Жанр: Наука
Теория языка
...материей
возможно лишь в тех зонах, которые в конкретном языке изначально фонологически
не
заняты и поэтому иррелевантны. Если, например, какой-либо язык не использует
интонационные различия в качестве диакритических сигналов в структуре своей
вокалической системы, то живописующий своим голосом может этим воспользоваться и
свободно воспроизвести мелодией все, что ему заблагорассудится. Человек,
пользующийся
немецким языком при живописании голосом, может либо повышать, либо понижать
высоту
тона любого гласного во время его звучания. С этим не сопряжена опасность
ошибки. В
некоторых славянских и других языках, использующих мелодику в диакритических
целях,
нужно быть начеку, чтобы пристрастие к живописанию не привело (кратко и образно
говоря)
к опрометчивому смешению мыла (Seife) с запоем (Saufe). Мелодические
характеристики
высшего ранга, относящиеся к предложению и слову, могут, если не ошибаюсь,
обладать
значительной фонологической свободой и в "мелодических языках" и лишь отдельные
гласные в их звучании обуты в испанский сапог. Что ж, если так, то и в случае
этих языков
охотник до живописания может использовать мелодику слов и предложений для
подражания
именуемому и изображаемому. Я, конечно, не знаю, пользуются ли этим поэты; было
бы
интересно узнать, не устроено ли звукописательное в мелодических языках иным
образом,
чем у нас.
Чтобы объективно зафиксировать все то мелодическое богатство, которое может
проявляться в отдельной гласной фонеме одного слова, например английских слов
yes 'да' и
по 'нет' (в yes, sir 'да, сэр', nо, sir 'нет, сэр') или bad 'плохо' (it's too
bad 'это слишком плохо'),
следовало бы когда-нибудь осторожно подслушать их в повседневном языке и
изобразить
графически с помощью кривой. Американец иногда вкладывает всю свою душу в такой
гласный.
5. Две группы живописующих слов
Пришло время рассмотреть вопрос и с другой стороны. Если выяснится, что
единственное поле непосредственной репрезентации, а именно живописательное поле,
практически несущественно, то и в этом случае феномены, которые с достаточным
основанием можно было бы рассматривать как звукописание, должны и могут получить
соответствующую интерпретацию. В первую очередь это относится к случаям
естественнейшего и непосредственнейшего звукоподражания: область названий шумов,
вне
всякого сомнения, является во всех известных языках главной сферой живописующего
способа. Носитель немецкого языка, намеревающийся в изобразительных целях
употребить в
тексте слово типа klappern 'дребезжать, громыхать', для более точной
актуализации может
последовательно перепробовать некоторое множество сходных наименований звуков,
чтобы
подобрать наиболее верное. Замена живописующего гласного а на е-i-о-и-au-ei и
т.д. или
живописующего рр в середине на tt-kk либо на bb-dd -gg или начального согласного
почти
на любой другой простой или сложный не всегда, но часто может привести к
употребительному названию другого шума. Если же этого не происходит, то ничто не
помешало бы умело ввести в текст вновь образованное название шума. Ведь тот, кто
понимает klappern 'стучать, дребезжать', при добром желании поймет и неологизм
kleppern,
или klaggern, или ruppern и воспримет его без особого недоумения. В этой сфере
обнаруживается полная терпимость по отношению не только к Вильгельму Бушу и к
его
мастерски вплетенным простым шуточным новообразованиям, но и к значительно более
дилетантским продуктам. В роли читателя человек проявляет терпимость, так как
сам,
выступая в роли говорящего, он ощущает, что каждому, у кого для этого есть
данные, открыт
широкий простор для новообразований.
Однако столь же важен и заслуживает внимания также тот факт, что на этом
пути даже
в самом небрежном обиходном языке не вводятся никакие чуждые фонемам языка
модификации звуковой материи. Многие повседневно окружающие нас и обращающие на
себя внимание шумы точнее всего передаются, например, щелкающими звуками;
завывание
ветра или сирены легко может быть скопировано любым, кто постарается сделать
это. Но
насколько я знаю, никогда не наблюдалось, чтобы такие чуждые немецкой
фонологической
системе моменты включались в число названий шумов. Я вспоминаю, что мы, будучи
еще
школьниками, занимались своего рода спортом, тренируясь в произнесении щелкающих
звуков (Schnalzlaute), и включая их в немецкие слова типа Schnaps 'водка'; после
некоторой
тренировки в этом слове легко удается произносить а с твердым приступом. Но
насколько
мне известно, Вильгельм Буш, например, не предлагает нам такого рода языковых
фокусов.
Разграничение языкового и неязыкового, противодействующее этому, проведено с
замечательной четкостью, и создание новых наименований шумов удерживается в
границах
той зоны, которая фонологической преградой характеризуется как языковая. То же
самое
справедливо и для включения в число слов "звуковых жестов", в результате чего
возникают
образования типа дchzen 'кряхтеть', jauchzen 'издавать ликующие возгласы',
kichern
'хихикать'; сказанное справедливо и для копирования издаваемых животными звуков
и
криков, из которого возникли, по-видимому, глаголы вроде blocken 'блеять' и
wiehern 'ржать'
или название птицы Kuckuck 'кукушка'. С точки зрения живописания голосом все эти
копии
производят впечатление не столько абсолютно натуралистического
(импрессионистического)
воспроизведения, сколько, напротив, в высшей степени символического. В отношении
сходства с обозначаемым дело обстоит примерно так же, как в отношении сходства
геральдических животных и всего того, что встречается в геральдике, с их
прообразами. И
если крик кукушки на десяти языках звукописательно передается с помощью десяти
различных фонологических систем, то возникает десять звуковых картинок, а не
одна.
Тем не менее систематик видит свой долг в том, чтобы подчеркнуть еще
сохранившийся при этом остаток верности явлению и все сказанное выше, то есть
всю
группу наименований шумов в широком смысле слова, осмыслить с этих позиций. Во
всех
названиях шумов присутствует большая или меньшая доза верного явлению
(erscheinungstreu)
воспроизведения. Иным образом обстоит дело со значительно более широким по
объему
классом явлений, в случае которых, согласно природе вещей, с самого начала речь
может
идти лишь о реляционной верности изображения. Слова типа baumeln 'висеть
покачиваясь,
болтать ногами', 'прогуливаться (без дела)', schlendern 'слоняться', torkeln
'нетвердо держаться
на ногах' schlottern 'трястись', flimmern 'мерцать', huschen 'прошмыгнуть',
wimmeln 'кишеть',
kribblen тесаться', krabbeln 'копошиться' также приблизительно имитируют свой
объект.
Однако с их помощью не акустическое отображается на акустическое, а, напротив,
неакустическое на акустическое. Flimmern 'мерцание', например, - это оптический
феномен,
а в случае kribbeln 'кишеть' речь идет о тактильном ощущении. Эти слова
воспроизводят
виды движения и динамические образы. Они не относятся к свойствам специфического
чувственного восприятия, а являются надспецифическими, поскольку соотносятся с
данными, поступающими от нескольких органов чувств. Это случаи ??????? ?????
Аристотеля, и поэтому то, с чем мы здесь имеем дело, мы называем не верным
явлению
отображением, а "лишь" реляционно верным (или гештальтно верным). Каждое
материально
верное отображение содержит большую или меньшую дозу реляционно верного
отображения, но не наоборот. То, что мы здесь говорили, не ново; совершенно
корректно это
было схвачено еще Вундтом. Однако Вундт еще пользуется терминами
"звукоподражание"
(Schallnachahmung) и "звуковые картинки" (Lautbilder). С тех пор психологами
много
сделано в области синестезии; тот, кто пожелает детально проследить переходные
явления
между верным явлению и реляционно верным отображениями, должен познакомиться с
их
результатами.
6. Старые представления об удельном весе звукописания
Чему учит история языка? До самого последнего времени дело обстояло так,
что
оценка роли и распространенности звукописания в значительной мере, по-видимому,
зависела от образа мыслей исследователей. Романтики следовали за Гердером, а
классики -
за Лессингом. В наше время можно было бы надеяться существенно продвинуть этот
вопрос
в некоторых решающих моментах и вынести суждение из глубины души, причем
одновременно по прямо противоположным вопросам, которые уже поставлены и которые
необходимо ставить, а именно: как в наше время обстоит дело с живописующим
языком и
как оно обстояло с самого начала. Тот, кто рассматривает ситуацию, исходя из той
области,
где именно он сам как говорящий еще сегодня свободнее всего может попытать свои
силы в
словотворчестве, то есть исходя из именования шумов, вряд ли встретит
возражения, если он
для начала выскажет предположение, что этот способ словотворчества, по его
мнению, очень
естествен и потому, вероятно, очень древен. Ведь немотивированно не выбирает,
насколько
нам известно, ни одно человеческое существо; почему же выбор у древних
создателей языка
должен был быть в принципе немотивированным? А что же находится ближе всего, как
не
какого-либо рода подражание, если возникает потребность охарактеризовать новое с
помощью новых голосовых реакций?
Насмешки критика вау-вау-теории тот, кто так думает, спокойно может
парировать
вопросом, в состоянии ли этот критик сказать ему что-нибудь более разумное.
Рассуждения
общего характера, которыми мы до сих пор занимались, не направлены против этой
гипотезы как таковой; они направлены против чрезвычайно наивного мнения
некоторых
античных и современных мыслителей, будто бы таким образом о "происхождении
человеческого языка" сообщается нечто большее, чем наблюдения чисто внешнего
характера, и будто бы можно без проверки полагаться, что все назывные слова
возникли
этим путем. Совсем наоборот: если живописательные потенции средств человеческого
голоса сопоставить со структурным законом естественного языка и с преградами,
которые
эта структура воздвигает широкому применению живописания, то у мудрого
высказывания
Лацаруса Гайгера, под которым и сегодня, вероятно, подпишутся еще многие
историки
языка, появляются новое толкование и новое обоснование. Гайгер для
индоевропейского
языка констатирует, что у слов "лишь в сравнительно поздний период
обнаруживается
некоторая склонность приблизиться к объектам, изображая их".
При этом имеется в виду тот факт, что "слова вроде Rabe 'ворон', Krдhe
'ворона',
Kuckuck 'кукушка', donnern 'громыхать', schwirren 'жужжать' с течением времени
стали
звукоподражаниями, но что у их корней нет такой связи" , Что же из этого
следует?
Весьма забавно в дискуссиях прежних времен слышать один и тот же аргумент от
сторонников и противников вау-вау-теории. В дополнение к суждению Гайгера было
бы
нетрудно составить диалог в духе Платона, наполнив его высказывавшимися в
литературе
мыслями, аргументами за и против, в которых каждый выделенный факт предстает
интерпретированным с противоположных позиций. Если Гайгер в новейшей истории
языка
обнаруживает склонность слов, живописуя приближаться к объектам, то его можно
спросить, слетела ли эта склонность с неба или она древнее явление, уже почти не
распознаваемое нами. Конечно, продолжает другой, однако ты не умеешь правильно
мыслить, ибо именно отчуждение подтверждает мне то, что я хочу доказать. Фактом
является то, что "корни" в том виде, в каком мы их знаем и можем, согласно
правилам
тщательнейшей реконструкции, предположить их, например, в праиндоевропейском
языке,
представляются лучшим знатокам их как неживописующие. Конечно, эти корни сами
являются продуктами развития; но что же в их развитии могло бы привести их к
отчуждению
от тенденции к живописанию, как не те же самые или подобные сегодняшним
преграды,
которые уже тогда препятствовали свободному развитию звукописания и ограничивали
его?
Если бы все сводилось к живописанию, то оно не исчезло бы, коль скоро оно уже
существовало. Мы ставим точку, поскольку аргументация за и против хотя и шлифует
остроумие, но отнюдь не сближает противников. Вместо того чтобы продолжать
углубляться
в прошлое, я хочу предоставить слово одному современному лингвисту, который
отважился
продемонстрировать нам, как обстояло дело в самом начале.
7. Исследования В. Эля. Факторы противоположного характера
Индоевропеист из Фрайбургского университета в Швейцарии Вильгельм Эль, по
его
свидетельству, в течение 17 лет собирал "из примерно 1400 живых и мертвых языков
всех
пяти континентов" примеры, подтверждающие тезис: "По своему происхождению все
слова
всех языков - это либо звукоподражательные слова (Schallwцrter), либо слова
детского
языка (Lallwцrter), либо слова-картинки (Bildwцrter)" .
"Мой путь к пониманию этого был следующим: начиная с лета 1915 г. я,
оставив в
стороне индоевропейские языки, исходил из языков примитивных народов и обнаружил
-
совершенно непроизвольно и непреднамеренно - систему типов и семантические
родословные деревья слов детского лепета и слов-картинок. Попутно я проводил
разыскания
в существующей лингвистической литературе и часто обнаруживал здесь детали
целого,
которым я располагал; мои дети как не сознающие этого испытуемые субъекты на
практике
демонстрировали смешанные типы. Я ничего не изобретал, но только обнаруживал.
Когда в
1915 г. я вел поиск определенных форм звукописания в полинезийских языках, со
мной
произошло то же, что некогда, согласно Ветхому завету, случилось с молодым
Саулом: он
направился на поиски отцовской ослицы - а нашел царство" (Оеhl. Ор. cit., S.
40).
Царство разделено не на три, как можно было бы предположить согласно первой
цитате, а на две языкотворческие ситуации. Первая наблюдается в детской и
порождает
слова детского лепета (Lallwцrter), создающиеся все 'время заново на протяжении
5000 лет,
которые мы в состоянии ретроспективно окинуть взглядом; вторая творческая
ситуация
порождает в жизни взрослых людей звукоподражательные слова и слова-картинки. Эль
подтверждает соответствующими ссылками, что о феномене детских слов писали еще
античные грамматисты Фестус и Варрон, а также отдельные лингвисты.
"La Condamine (1745), "Митридат" Аделунга- отца, Бушман, Ваккернагель, Диц,
Луббок, Кэрр, фон Габеленц, Тапполе, Кэртинг, Кречмер, Гатшет, Курци, Гисвейн,
В.Шульце, Вундт, Тромбетти, Мейер-Любке, Есперсен, Шрадер-Неринг, ВальдеПокорны
и многие другие, кто более или менее обстоятельно занимался детской речью и
имеет в этом
вопросе определенные заслуги, лишь отчасти видели семантическое расщепление
таких
образований, но совершенно не постигли тонкостей их структуры" (Оehl. Ор. cit.,
S. 3).
Коллекция Эля, если можно доверять беглой оценке, значительно богаче, чем,
например, коллекция Бушмана и коллекция Кёлле (Коelle. Vokabularien
afrikanischer
Sprachen), на которую ориентируется Вундт в своей работе о языке (Wundt. Die
Spache, I. S.
339f.). Тем решительно новым, что сделано им самим, Эль считает "семантическое
родословное дерево" и схему типов слов детского языка (О eh l. Rektoratsrede, S.
33 f. и 36
ff.). Семантическое дерево указывает, на какие вещи (лица и предметы)
распространяются
слова детского языка за пределами небольшого мира детской. Именование средствами
языка
младенца первыми получают: отец, мать, ребенок, материнская грудь, материнское
молоко,
рот, кукла; речь также идет о таких событиях, как saugen 'сосать' (sдugen
'кормить грудью'),
essen 'есть', reden 'говорить', wiegen 'баюкать', schaukeln 'качать', liebkosen
'ласкать', kitzeln
'щекотать'. Между ними располагаются две группы служебных слов (Fцrmwцrter)
(sic!), а
именно: междометия и указательные слова. Остановимся на этой первичной области.
Предложенная Элем схема типов упорядочивает сами звуковые образования: А)
простые вроде ра, ар, та,am, ta, па,ka, la, sa вместе со всем, что можно из них
получить
путем известного способа редупликации; Б) смешанные типы вроде pama, mapa и все
другие
возможные комбинаторные образования.
"Эти обе системы, семантическое родословное дерево и в особенности система
типов,
чаще всего смешанные типы, кажутся на первый взгляд поразительными и
невероятными,
даже фантастическими. Неужели такое возможно? Не является ли это просто игрой в
буквы?
И если бы все обстояло в самом деле так - почему же это ускользало на протяжении
десятилетий от внимания исследователей? Ответ на эти сомнения гласит: это
действительно
так!" (О eh 1, Ор. cit., S. 38),
Ощущение автора, что он таким образом оказался на скользком пути, перед
лицом
специалистов не нуждается ни в каком более обстоятельном обосновании. Ведь если
к тому
же комбинаторно варьировать и гласные, что фактически наблюдается в детском
языке, то
список в предлагаемой Элем схеме типов будет включать, пожалуй, почти все
возможные в
каком-нибудь человеческом языке слоги, комбинации из двух и трех слогов. И тем
самым
исчезает возможность выделить - с точки зрения их звукового состава - слова
детского
языка в специфический класс. Сам Эль не занимается этим, а на основе
сопоставления
вырабатывает некоторые характеристики. Мне представляется, что при этом
следовало бы
подчеркнуть еще отчетливее момент редупликации, ибо ничто иное в детском языке
не
бросается так в глаза, как повторение (два и более раз) одного и того же слога в
экспираторно целостном комплексе. Недавно в моем институте мы тщательно
исследовали
продуктивные ситуации детского лепетания и все услышанное записывали на
пластинки; в
ближайшее время мы сможем представить результаты тщательного анализа этих
материалов.
У наших испытуемых (немецких детей) мы обнаружили, например, полное смещение
ударения; все они начинают говорить с ударением на последнем слоге, но на
протяжении
нескольких месяцев все, как один, перемещают его вперед: на первый слог в
двусложных
образованиях и весьма часто на первый слог в трехсложных образованиях,
количество
которых меньше, чем более употребительных двусложных образований. Но это лишь
попутное замечание. Вопрос о "словах" детского лепета можно и должно поставить
на
точную экспериментальную основу. Но в соответствии с проводившимися и ранее
наблюдениями над детьми и с суждениями Эля уже сегодня можно сказать, что
звукоподражательные слова (Schallwцrter) определенно не являются первыми в
формирующемся словарном запасе ребенка.
Особенно широко в коллекции Эля представлены звукоподражательные слова. Уже
первая обзорная таблица разграничивает не менее тридцати предметных областей, в
которых
звукоподражательные слова регулярно встречаются во всех языках. Материал первых
девяти
областей презентируется и обсуждается в серии статей в журнале "Anthropos" . Эль
начинает описание со слов со значением "кашлять" (husten) и доходит в девятом
разделе
лишь до keuchen 'тяжело дышать', hauchen 'выдыхать, дуть', atmen 'дышать',
schnauben
'пыхтеть', blasen 'дуть', pfeifen 'свистеть'; в классах, которые Эль обещает
далее описать,
перечень разрастается до слов, обозначающих "душу" (Seele), "дух" (Geist),
"чувство"
(Sinn), "разум" (Verstand). То, что мы встречаем "душу" в компании слов,
обозначающих
дыхание и внеязыковые дыхательные шумы, не очень удивительно; и кое-что среди
verba
dicendi, к которым, по Элю, относятся слова schreien 'кричать', kreischen
'визжать', schelten
'ругаться', rufen 'звать, кричать', singen 'петь', prahlen 'хвастать (ся)',
loben 'хвалить', jammern
'скулить', sprechen 'говорить', reden 'говорить', plaudern 'болтать', plappern
'тараторить' (24-й
класс), можно было ожидать. Почему естественные шумы шагов человека и животных
типа
traben (trapp!) 'трусить (топ-топ!)', Galopp 'галоп' (из французского языка),
trippeln 'семенить',
stapfen 'топать', а также воспринимаемая как вторично звукописующая группа "шаг"
(Schritt
und Tritt) и "топать" (trampeln) не приводятся (или еще не приводятся), понять
невозможно.
Точно так же после атмосферных шумов wehen 'веять', Wind 'ветер' мы не
обнаруживаем
шумов воды plдtschern 'журчать', plantschen 'плескаться', schwabbeln 'хлюпать'.
Я считаю,
коль скоро уж на основе звуковых восприятий составляется инвентарь то следовало
бы
исчерпывающе использовать эту координационную схему, а также стремиться к
полноте
инвентаря.
Хорошее представление о мастерской Эля дает, например, заключение в § 5
относительно слов Rдuspern 'покашливание', Schleim 'слизь, мокрота'. Spucken
'плевание',
Speichel 'слюна', которое гласит:
"Кроме трех согласных s, p и t, а также их вариантов и их переменной
последовательности, в-четвертых, в качестве структурного элемента выступает
гуттуральная
характеристика в словах Spucken 'плевание', Speichel 'слюна', Schleim 'слизь,
мокрота',
Rдuspern 'покашливание', причем к шипящей дентальной и к проточно-губной
характеристике (для завершения выплевывания) добавляется гуттуральная
характеристика
для процесса удаления мокроты путем покашливания. Слово с четырьмя
звукописующими
элементами такого типа, по-видимому, должно было бы отображать весь процесс от
покашливания до отхаркивания. Однако, насколько можно судить, четырехэлементные
образования такого рода не существуют. Но трехэлементные образования, то есть
состоящие
из гуттурального и каких-либо двух звуков из тройки s, p и t, встречаются, еще
больше
двухэлементных, то есть смешанных, типов из гуттурального +s, или +р, или +t и
наоборот"
(Оehl. Op.cit., S. 421).
Следовательно, мы узнаем, что в принципе практически все согласные
используются
для построения слов названной группы. Вполне понятно, ведь сам объект,
имитируемый
звук, в акустическом отношении очень сложен и для своего воспроизведения требует
работы
всех частей артикуляционного аппарата, от гортани до губ; почему бы одному языку
не
воспроизводить, звукописуя, один момент, а другому языку - другой момент или
иную фазу
целого? Ведь если о передразнивающих учениках и об учителе было сказано: "Wie er
sich
rдuspert und wie er spuckt, das habt ihr glьcklich abgeguckt" (дословно: 'Как он
покашливает и
поплевывает, это вы подсмотрели'), - то и от столь разных в структурном
отношении языков
вряд ли можно ожидать чего-либо иного, кроме того, что они при звукописании
подчеркивают различное во всех тридцати классах Эля и за их пределами. С этим
пока все
ясно. Однако неотвратимо возникает вопрос методического характера: можно ли в
том
случае, когда всем группам согласных приписываются живописательные потенции,
поставить, исходя из звукового образа, какой-либо иной диагноз, кроме
однотипного -
"звукоподражательное слово"? Уязвимым пунктом всех диагнозов Эля все время
остается
то, что актуально в его споре со Штейнталем. Я привожу это место:
"Совершенно неправильным является утверждение Штейнталя, что "недостаток
теории
звукоподражания заключается в том, что она предлагает конститутивный принцип, не
будучи регулятивной. В лучшем случае она может быть подтверждена этимологией, но
не
может направлять последнюю"". А в сноске говорится: "Далее я должен отметить,
что все
попытки обосновать звукоподражание, исходя из далеких от нас языков, например
языков
негров, австралийцев, потому являются сомнительными, что мы знаем эти языки
только в их
современном состоянии. Мы можем ориентироваться только на древнейшие культурные
языки, поскольку только они основательно изучены с исторической точки зрения".
Это ответ
Штейнталя на вопрос, который он ранее поставил на с. 115: "Важный для
сравнительноисторической
грамматики вопрос состоит в том, можно ли звукоподражание
использовать
для объяснения звукового сходства слов разных языковых семей".
Эль отвечает следующим образом: "Штейнталь поставил хороший вопрос, но дал
на
него плохой ответ. Наша работа должна послужить убедительным доказательством,
что
звукоподражание и т.д. является не только конститутивным принципом естественного
глоттогонического процесса, но также регулятивным, эвристическим принципом
этимологических изысканий. Чтобы отклонить скепсис Штейнталя, пока достаточно,
пожалуй, следующей констатации. Основательно изученные с исторической точки
зрения
культурные "языки", на которые собирается опираться Штейнталь, содержат большое
количество относящихся к разным периодам звукоподражательных слов и "слов"
детского
лепета. Эти слова мы можем точно проследить на протяжении многих столетий, даже
тысячелетий в их звуковом развитии: их значительная часть довольно рано
подвергается
закономерным процессам звукового выветривания и утрачивает, таким образом, ввиду
изменения формы, а часто и в результате семантических изменений свой
первоначальный
звукоподражательный характер; в то же время значительная часть вопреки всем
звуковым
законам (точнее: будучи ими мало или совсем не затронутыми) часто поразительно
отчетливо сохраняет свой звукоподражательный характер на протяжении на редкость
длительного периода времени. Этот тезис об устойчивости очень многих
звукоподражательных образований (и вообще слов!) документированно можно доказать
только для индоевропейских, семитских, египетских, урало-алтайских и т.д.
областей, но он
по необходимости справедлив для всех языков, в том числе и для недавно открытых.
Следовательно, если мы обнаруживаем в ведийском, или в хинди, или в каком-нибудь
недавно открытом папуасском языке с акустической точки зрения явно звукописующее
слово, то мы вправе сразу же трактовать его с высокой степенью вероятности как
звукоподражательное независимо от того, существует оно в данном языке всего одну
сотню
или уже многие сотни лет. Имеет лишь второстепенное значение, существует та или
иная
звукоподражательная единица в языке тридцать, или триста, или три тысячи лет -
если мы
можем распознать ее как таковую! Пока достаточно. О деталях и о возможных
источниках
ошибок (о "ложных типах") мы поговорим позднее" (Оehl. Ор. cit.. S. 581 f. -
выделено
мною. - К.Б.).
Не вызывает сомнений, что в результате длящихся десятилетиями занятий со
столь
тщательно собранной коллекцией слух становится утонченным; но одновременно с
утончением слухового восприятия усиливается и возмо
...Поділитися у соцмережах
