Жанр: Наука
Теория языка
...ходом'. Перебирая весь
инвентарь
немецких глаголов в соответствии с этой схемой, придется решительно отказаться
только от
наиболее активных из числа активных или транзитивных глаголов, поскольку у них
позиция
аккузатива постоянно занята другими "объектами". Einen Trunk trinken 'питье
пить'- это еще
ничего, a eine Sicht sehen 'вид видеть' звучит натянуто, для hцren 'слышать' же
вряд ли можно
найти языковые аналоги. Непереходные глаголы оказывают эксперименту гораздо
меньшее
сопротивление, чем переходные. Einen (scharfen) Schlag schlagen букв. 'ударять
(сильным)
ударом' говорят вслед за фехтовальщиками и теннисистами, особенно не раздумывая,
какой
глагол здесь употребляется - переходный или непереходный. Sitzen 'сидеть' - это,
конечно, в
высшей степени самодостаточный непереходный глагол, и все же по крайней мере в
устах
инструктора верховой езды можно допустить выражение einen guten Sitz sitzen,
букв. 'сидеть
хорошей посадкой' .
Явление, обнаруживаемое в примерах с внутренним объектом, можно назвать
аналитическим отношением, потому что фактически отглагольное имя в аккузативе
может
быть непосредственно выделено так же, как признак "протяженность" в понятии
"тело" у
Канта. Несколько десятилетий назад Твардовский интересовался некоторыми нашими
случаями в рамках характерного для психологии переживаний различения акта и
имманентного предмета и привлекал языковые свидетельства, только вряд ли нужно
доказывать, что этот аналитический аккузатив не может быть возведен в
господствующий
тип. "Einen Gang gehen" - аналитический комплекс, но "einen Lцwen tцten" не
является
аналитическим в том же смысле, хотя он более важен для теории языка.
Возьмем пример "Caius necat leonem", чтобы выяснить самые общие предпосылки
для
появления пары падежей - номинатива и аккузатива. Всюду, где событие вроде
смерти льва
передается при помощи двухклассной системы репрезентативных языковых знаков
достаточно однозначно, лингвист обнаруживает семантический комплекс и получает
возможность ответить на вопрос Вундта. Предположим, в каком-то тексте, как в
нашем
латинском примере, отдельно названы два живых существа - Гай и лев, - тогда уже
благодаря их номинации одновременно указывается их участие в репрезентируемом
событии. Из однозначного языкового комплекса должно следовать по крайней мере
еще
третье и четвертое положения - смерть, и кого из противников она настигает.
Существуют
языки, в которых третий и четвертый элементы располагаются именно так, как
предусматривает наш подробный логический анализ: за именами Гай и лев в таких
языках
следует событийное слово (Ereigniswort), а за ним -указание на направление
действия: от
кого из партнеров исходит гибель и кого она затрагивает. Сам Вундт так объясняет
механизм
Подобных комплексов, используя немецкие слова: Caius Lцwe tцten - er - ihn,
букв. Тай лев
убивать - он - его' - и вслед за Максом Мюллером постулирует его действие в
малайских,
кавказских и индейских языках (W u n d t. Op. cit., S. 94).
Для окончательного решения интересующего нас вопроса необходимы более
точные
сведения. В немецкой версии правильно улавливается одна деталь: добавляются два
указательных слова (er - ihn), с помощью которых вводятся данные о направлении
действия.
Первый вопрос, существенный для теории языка: являются или должны являться
местоимения склоняемыми как er - ihn? Если ответ положительный, соответствующий
язык
уже имеет номинативно-аккузативный строй и в puncto casus значительно
отклоняется от
латинского, размещая фонематические падежные показатели только за
присоединяемыми
анафорическими указательными словами (местоимениями). Возможен также и
отрицательный ответ. Что, если последующее указание реализуется несклоняемыми
частицами вроде "hier - dort"? Чтобы смоделировать нечто подобное в беспомощном
детском языке, можно придумать историю: Maus hier dort, которая могла бы
означать, что
мышь отсюда убежала туда. Речевая последовательность "hier - dort" в данном
случае
воспроизводит событие. Сходное явление, конечно, можно предположить и для нашего
анафорического употребления двух следующих друг за другом указательных слов; тем
самым получилось бы нечто отличное от номинатива-аккузатива. Вундт переместил бы
эту
конструкцию из первого класса во второй, из внутренней детерминации во внешнюю.
И
здесь в зависимости от обстоятельств предоставляется выбор: апеллирует ли
конструкция в
первую очередь к пространственным или временным представлениям? В модели мира
некоторых народов с их особыми воззрениями на смерть более адекватным было бы
представление о Гае как орудии, подвергающем льва смерти: Caio nex leoni, букв.
'От Гая
смерть льва'. Тогда на первый план выдвинулся бы кондициональный момент
вундтовской
схемы "внешней" детерминации. Напомним в этой связи, что Вундт делит всю область
внешней детерминации на пространственную, временную и условную.
На примере детального анализа эпизода смерти льва мы хотим решить проблему
языковой репрезентации, не касаясь отношений субъекта и объекта. В число задач
теории
языка не входит указание на реальную представленность или даже закономерность
подобного явления в том или ином языке (например, в баскском). Достаточно и
того, что
учение о так называемой логической необходимости падежей "внутренней
детерминации"
будет поколеблено хотя бы в одном-единственном пункте. Источник поспешных
интерпретаций заключается в том, что Вундт (возможно, по примеру Макса Мюллера)
в
немецком переводе использует глагол tцten. Если было бы установлено, что это
правильно во
всех случаях, которые он пытается объяснить, тем самым было бы также
предопределено,
что Гай - должен стать субъектом, а лев - объектом. Но возможно иное: в языке
может быть
особый класс слов для обозначения событий (событийные слова, не являющиеся
глаголами)
и отсутствовать падежи субъекта и объекта. Поэтому теорию падежей Вундта следует
подвергнуть ревизии.
5. Акциональная категория как внутренняя языковая форма
Вундт ближе всего подходит к нашему собственному решению проблемы падежей,
когда, руководствуясь языковым чутьем, он утверждает, что некоторые из
исследуемых
словосочетаний имплицируют понятие глагола (ср. выше, с. 224, в конце цитаты).
Чтобы
сделать такое открытие, не требовалось ни нас, ни Вундта. Мы упоминаем здесь об
этом,
чтобы понять ключевую позицию Вундта-логика. Там, и только там, где глагол
управляет
комплексом, имеются вакантные места, в которых могут располагаться Гай я лев как
падежи
так называемой внутренней детерминации. Оставим при этом в стороне все
атрибутивные
сочетания, которые исторически могли возникнуть из предикативных сочетаний, и
снова
сосредоточим внимание на индоевропейском решении задачи репрезентации на примере
со
смертью льва: Caius necat leonem. Почему глагол провоцирует вопросы "кто?" и
"кого?"?
Потому что это - выражение определенного мировоззрения в самом исконном смысле
слова, -
мировоззрения, постигающего ситуации в аспекте (животного и) человеческого
поведения и
соответственно репрезентирующего их.
Испытание немецких глаголов на их способность присоединять аналитический
объект
ни в коей мере не потерпело фиаско в отношении так называемых непереходных
глаголов;
доказано, что также и они внутренне (на понятийном уровне) допускают
присоединение
объекта. Возможно, в этой связи особого внимания заслуживают среди прочих групп
событийные слова, вообще выступающие исключительно или предпочтительно
"безлично".
Об этом позже еще несколько слов. Обычно индоевропейский verbum regens содержит
показатель отправителя сообщения первого лица, или показатель получателя
сообщения
второго лица, или примечательный показатель так называемого третьего лица и с их
помощью маркирует (указывая), откуда исходит "действие" и на что оно направлено:
amo te,
amas mе, amor a te, amaris a me и т.д.
Эта акциональная категория - отнюдь не единственное средство языковой
репрезентации, даже в индоевропейских языках. Там, где она употребляется, имеют
смысл
вопросы кто? и кого?, в других случаях - нет. Таким образом, не следует считать
вместе с
Вундтом, что элементы сочетания Romam proficisci предполагают внешние данные, а
именно
фактор пространства в отличие от Romam defendere. Во втором случае пространству
логически равноценна акциональная категория. В выражениях Romam fugere и Romam
videre
не содержится ничего принципиально иного. Дело не в том, чтобы характеризовать
отношения с точки зрения психологии переживаний и с помощью интенций. Если это
сделать, то кто?- вопрос о члене сочетания, реализующем интенцию, а кого? - о
том, на
кого эта интенция направлена: ich sehe, fьhle, denke, will das und das. Вместо
"ich" могут
быть, конечно, "du" и "er". Нет, эта интерпретация в духе психологии переживания
не
является conditio sine qua non, бихевиористская модель мышления также может
объяснить
эти отношения.
У животного и младенца, как правило, выделяют три типа отношений к
чувственно
воспринимаемым предметам: Во-первых, позитивное притяжение, Во-вторых,
негативное
неприятие или бегство и, в-третьих, негативное притяжение (нападение, оборона).
В
немецком и других индоевропейских языках в аккузативе всегда можно поставить
название
предмета, к которому относится действие: etwas begehren, lieben, fressen 'чеголибо
желать,
что-либо любить, есть'; etwas fliehen, vermeiden 'чего-либо избегать, что-либо
миновать';
etwas angreifen, abwehren, bezwingen 'что-либо брать, предотвращать,
преодолевать' .
Универсальное решение невозможно, имеется ли в виду нечто пространственное и тем
самым внешнее, согласно Вундту, или нечто акционально обусловленное. Для
теоретика
языка важнее всего осознать, что действие (животного и человека) - это модель
мышления,
под которую нужно подвести репрезентируемое положение вещей, чтобы понять пару
падежей, о которых идет речь. Если имеется назывное слово, имплицирующее эту
схему
мышления, например, глагол, то оно коннотирует два вакантных места, в которых
размещаются номинатив и аккузатив (или датив). Маркеры номинатива и аккузатива -
так же
не что иное, как позиционные маркеры символического поля, описываемого нами с их
помощью. Вопрос о достаточности логического определения класса глаголов пока не
затрагивается; в любом случае среди глаголов обнаружены слова с такими
свободными
позициями. Общей проблемы класса слов мы бегло коснемся в §19. Здесь же
достаточно
констатировать, что так называемые падежи внутренней детерминации в наших языках
подчинены мыслительной модели действия. Анализ безличных предложений покажет,
что
для изображения события можно сконструировать предложения и при помощи другой
модели мышления; что же касается подлинных именных предложений, то здесь снова
представлены иные отношения.
§ 16. КРИТИЧЕСКАЯ РЕТРОСПЕКТИВА
Идея символического поля
Центральное понятие "символическое поле языка" вдохновлено и навеяно
важнейшей
идеей, первый проблеск которой связан для меня с изучением "Критики чистого
разума"
Канта. В различных местах системы там эксплицитным образом вводится посредник,
обычно
характеризуемый и обозначаемый как схема. Окончательное и, так сказать,
официальное
изложение кантовских идей "схематизма концептов понимания" сложно и гуманно;
кроме
того, оно слишком далеко от нашей темы, так что здесь мы не будем его касаться.
В более
живой и доступной для эмпирической проверки форме та же самая идея
систематизирующих
схем появляется позднее во впечатляющих фрагментах первого издания "Критики
разума" в
затем опущенном разделе о трансцендентальной дедукции. Объективное содержание
этих
рассуждений о конституировании единого восприятия на основе тысячекратно
меняющихся
чувственно воспринимаемых данных, по моему убеждению, преобразовано и, очищенное
от
всего преходящего, воскрешено в нашем новом учении о восприятии, находящемся в
стадии
становления. Познание постоянных моментов в чередовании внешних и внутренних
условий
восприятия - это современная реализация того, что в принципе уже тогда было
очевидно
аналитику Канту и для чего он воспользовался идеей посредничающих,
систематизирующих
схем .
Языковая фиксация и интерпретация воспринятого содержания подготовлены и
укоренены в процессах, которые мы привыкли называть восприятием и неоправданно
резко
отделять от "последующей" языковой интерпретации. В "Кризисе психологии" я
доказывал,
что те же семантические функции, которые очевидны для аналитика языка, то есть
функции
сигнала, симптома и символа, появляются при полном развертывании чувственных
данных
человека также там и при таких обстоятельствах, где речь не идет о вторжении
речевого
аппарата. Создаваемый в речевом общении механизм ориентации человеческого языка
повышает эффективность естественных сигналов и симптомов, которые мы получаем и
в
несформулированном виде при восприятии предметов и партнеров по общению. Как
далеко
зашел бы без языка homo alalus в интерпретации и использовании внеязыковых
сигналов
и симптомов - это слишком неопределенный вопрос, чтобы ответить на него в
мгновение
ока.
В ходе анализа речевого мышления мне удалось обнаружить в 1907 г.
переживание
синтаксических схем. Наиболее существенные положения можно пересказать вкратце:
я сам
был застигнут случайными наблюдениями над этими явлениями и, по-видимому,
немного
культивировал результат длительных исследований в собственном речевом мышлении.
Проводились эксперименты по наблюдению за мыслительными процессами других людей.
Испытуемыми были два опытных психолога и некоторые студенты. Эксперименты
проводились таким образом, что и испытуемые должны были прийти к тем же выводам,
что
и я. Они получили эпиграмматически отточенные сентенции (я прочитал их каждому в
отдельности), легкодоступные для понимания и выражения критического суждения,
если
таковое имелось, по поводу их содержания. Сокровища афоризмов Ницше и подобные
высказывания составляли основу предложений, подобранных мною, исходя из их
новизны
для опрашиваемых и, разумеется, из определенных прогнозов относительно
мыслительных
процессов, стимулируемых ими. Не стоит детально описывать результаты; во всяком
случае,
мои мыслители часто попадали в хорошо известную жизненную ситуацию, когда
нередко
приходится искать подходящие выражения и точную форму предложения для воплощения
собственной мысли или, наоборот, сложную мысль для текста с совершенно понятной
грамматикой. Иногда в борьбе за решение наблюдалось расхождение содержания и
языковой
схемы репрезентации, так что и на ретроспективный взгляд психологов, описывающих
данное переживание, они все еще сохраняли свою самостоятельность. И снова и
снова
описывалось, что та или иная целиком или отчасти пустая синтаксическая схема
предшествовала самой формулировке ответа и, видимо, как-то ощутимо на практике
управляла речью. Чаще такие сообщения встречались в воспоминаниях, когда,
например,
определенная пословица напоминала о чем-то близком по смыслу в предшествующем
повествовании; она напоминала о похожей пословице, имеющей, однако, другую
языковую и
образную форму, так что испытуемый вынужден был задать вопрос: какой же она была
на
самом деле? Тогда начинался поиск другой языковой формулировки мысли. Короче
говоря,
привожу заключение:
"Когда мы хотим выразить сложную мысль, мы сначала выбираем для нее
сентенциональную форму, осознаём сперва внутренне план операции, и этот план
первоначально доминирует над словами. В более сложном предложении с
гипотактической
связью это - знание его грамматической структуры, отношений между отдельными
частями
целостной формы. Так иногда случается, если мы сами говорим, например начинаем
вставное предложение с "als" и в конце придаточного неожиданно останавливаемся,
тогда
мы осознаем, что ожидали чего-то; это не только содержательно необходимое
продолжение,
но и грамматическое ожидание главного предложения. Во всех этих случаях мы
осознаем
как нечто отдельное то, что мимоходом, не привлекая к себе внимания, всегда или
почти
всегда выступает в роли посредника между мыслями и словами, то есть знание формы
предложения и взаимосвязи его частей, нечто, что можно назвать непосредственным
выражением живущих в нас грамматических правил " .
С этим связаны многочисленные наблюдения над больными, страдающими афазией,
собранные Пиком и теоретически обоснованные им в книге "Аграмматические
расстройства
речи" ; таким образом, наблюдения были подтверждены и продолжены в
психопатологическом аспекте. Дальнейшие экспериментальные данные приведены и в
работе Ш. Бюлер о процессах образования предложений . Эту тему развивает и О.
Зельц в
книге "К психологии продуктивного мышления и заблуждения" . Он на редкость
последовательно развил основные положения и вмонтировал их в свою общую
"комплексную теорию мышления". Но и тогда и сейчас меня не удовлетворяет
состояние дел
и прежде всего наш метод. Наблюдения, конечно, корректны, но все же они лишь
частично
охватывают факты, нуждающиеся в более основательном исследовании. Дети своего
времени, мы придавали значение выделению и изолированному определению
конститутивных факторов языкового мышления, для того чтобы опровергнуть
господствовавший тогда близорукий сенсуализм, поэтому так сильно подчеркивалась
идея
"пустых" схем предложения. Обычно они вовсе не пусты и тем не менее представляют
собой
синтаксическую схему; объективно вопрос о том, ощущаются ли они изолированно или
нет,
носит второстепенный характер. Если прежняя техника наблюдения недостаточна, для
продвижения вперед нужно искать новые пути. Нельзя постоянно связывать данные с
условием высокоразвитой точности описания собственных мыслительных переживаний,
необходимо стремиться к тому, чтобы сделать их доступными для менее зорких глаз
и -
даже более того - верифицировать их объективно.
В этой главе изложено все, что можно извлечь из учения о структуре языка
для
верификации модели, занимающей меня с 1907 г. Сегодня ее можно сформулировать
так:
языковое мышление и любое другое оперирование предметными символами в
познавательных целях так же нуждается в символическом поле, как художник в
палитре,
картограф - в сетке параллелей и меридианов, композитор - в нотной бумаге или,
обобщая,
как каждая система двух классов - в репрезентативных знаках. Я полностью
осознаю, что
аналитическая задача, поставленная тем самым перед теорией языка, еще не нашла в
том, что
здесь предложено, достаточно всеобщего и логически четкого решения.
Человеческий язык как механизм репрезентации, насколько он нам известен
сегодня,
прошел некоторые стадии развития, заключающиеся во все возрастающем освобождении
от
указания и отдалении от живописания. Освобождение отдельного языкового выражения
от
ситуативной обусловленности, от указательного поля языка - это тема, которая,
как я
надеюсь, будет доведена до конца в разделе о предложении. Напротив, пока еще
отсутствует
вполне ясная внеязыковая модель, которая бы соответствовала наблюдаемому в языке
способу репрезентации. Легко предвидеть, что символический механизм в той же
мере, как и
язык, отдаленный от живописующего воспроизведения и ставший непрямым, может
достичь
высокой степени универсальности. Но почему наряду с этим в основном сохраняется
способность к реляционно верному воспроизведению, я, честно говоря, понимаю не в
той
мере, в какой это должно было бы быть в завершенной и все объясняющей теории
языка.
Возможно, мы переоцениваем освобождение от указательного поля и недооцениваем
принципиальной открытости и потребности каждой языковой репрезентации положения
вещей быть пополненной нашим знанием этого положения вещей. Иными словами:
возможно, существует пополнение всего воплощенного в языке знания из источника,
не
вливающегося в каналы языковой символической системы и, несмотря на это,
производящего подлинное знание.
Глава IV
СТРОЕНИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ РЕЧИ ЭЛЕМЕНТЫ И КОМПОЗИЦИИ
Лейбниц и Аристотель о синтезе и синтемах. Аддитивные комплексы и гештальты.
Конструктивный ряд: фонема, слово, простое предложение, сложное предложение.
В начале "Монадологии" Лейбница, небольшого сочинения, которое великий
метафизик составил ad usum principis Eugenii , содержится следующее утверждение:
"Et il
faut qu'il ait des substances simples, puisqu'il у a des composes; car le
compose n'est autre chose
qu'un amas ou aggregatum des simples 'Должны существовать простые элементы,
поскольку
существуют комплексы: ведь комплекс есть не что иное, как совокупность, или
агрегат,
простых элементов'". В противоречии (действительном или только кажущемся) с этой
ключевой формальной идеей Лейбница находится понятие синтеза, занимавшее
важнейшее
место еще в концепции Аристотеля (в его теории суждений). Этим понятием позднее
пользовались Кант, Гегель и Кассирер; со своей стороны и Вундт немало усилий
приложил к
исследованию того, что он определял как "творческий синтез".
В сознании наших современников эта старая проблема также существует, хотя и
под
другими названиями: если, например, психолог выступает в защиту "единого
представления", "целостного восприятия" и т.п., то он тем самым отвергает
принцип
"совокупности, или агрегата", принцип "атомистов". Языковые явления до сих пор
еще не
были объектом специального изучения гештальтпсихологии, тем не менее к ним часто
апеллируют для доказательства ряда важнейших положений. Действительно, наиболее
очевидным для каждого примером агрегата kat' exochen являются конструкции с
союзом "и"
(сочинительные комплексы); с другой стороны, столь же убедительным примером
феномена,
для анализа которого концепция Лейбница не является вполне удачной, обычно
служит
предложение естественного языка; совершенно очевидно, что предложение есть нечто
большее и нечто иное, чем совокупность слов. Четкое противопоставление
"целостной идеи
(гештальта)" и "простого соположения (сочинительного комплекса)" было проведено
в
рамках школы Мейнонга; так, в указанном смысле оно было использовано, в
частности, в
1904 г. Р.Амезедером . Отличие предложения от простой совокупности слов не надо
было
при этом формулировать и описывать заново, поскольку, с тех пор как с помощью
примеров
типа S есть P (предложения из Onoma и Rhema в аристотелевской терминологии) был
показан синтез суждений, это отличие никогда всерьез не подвергалось сомнению.
Мы не собираемся вдаваться в проблему "субстанции", чтобы защитить тезисы
монадологии или, напротив, отдать предпочтение сторонникам концепции синтеза; не
будем
увлекаться проблемой "субстанции", а останемся во владениях сематологии и
попытаемся
исследовать, могут ли быть верны по отношению к знаковым структурам
(Zeichenhafte
Gebilde) оба утверждения одновременно: утверждение об их агрегатной природе, с
одной
стороны, и утверждение об их синтематической природе - с другой. По-видимому,
дело
обстоит именно так; например, отношение между словами и фразовым единством
таково, что
после того, как "агрегатное" рассмотрение сослужило свою службу и уже не может
ничего
дать для того, что еще могло бы быть сказано, требуется изменение угла зрения,
перемена
ракурса, которые могут быть описаны без всякой таинственности, без малейшего
налета
мистики или парадоксальности. Поскольку в предложении имеются как символы, так и
поле,
то учитывая эту двойственность, можно без всякого противоречия в одном случае
получить
результат, равный п, а в другом - результат, равный 1. В свою очередь п должно и
может
быть определено (в том числе и Лейбницем) как сумма, в отличие от элементов
поля, не
образующих символической суммы.
Если мы все же хотим найти повод для удивления, то в языковом механизме
законченного и рассматриваемого вне зависимости от ситуации предложения имеется
достаточно деталей, на которые это удивление можно обратить. При этом, однако,
не следует
думать, что предметом нашего особенного внимания будет критерий Эренфельса - так
называемая сверхсуммативность (Ubersummativitдt). Дело в том, что, употребляя
слово
"сверхсуммативность", обычно полагают, что этим уже все сказано; однако остается
непонятным как то, почему речь идет о понятии сумма, которое сразу же теряет
свой смысл
под воздействием приставки сверх, так и то, почему его смысл стирается именно
этой
приставкой, обычно используемой для выражения количественных или компаративных
отношений. Критерий сверхсуммативности был введен школой Мейнонга и применялся с
большой пользой, однако выродился в подобие "оборонительного знака" типа нашего
немецкого nein 'нет' в тот момент, когда произошел отход от грацевской двоичной
схемы
продуктивного мышления. В задачу этой книги не входит восстановление забытого;
однако,
по-видимому, нам необходимо будет показать, как сами языковые явления
свидетельствуют
в пользу того тезиса, что не бывает ни материи без формы, ни формы без материи.
Если на
короткое время и можно усомниться в том, как обе эти стороны будут
восприниматься в
излюбленных гештальтпсихологами фигурах из точек и линий на белой бумаге, то
специалисты в области языка должны чувствовать себя более прочно. Ибо они могут
с
достаточной уверенностью указать, что следует считать материальной стороной
языкового
явления, а что - его формальной стороной.
Я хотел бы сделать еще одно предварительное замечание. Описывая соединение
слов в
предложения и обращая внимание на сигнификативную смену при переходе от знаков,
которые называют предметы или указывают на них, к полю, которое обозначает
ситуацию,
правомерно задаться вопросом: встречается ли подобная смена еще хоть раз или
чаще во
всей совокупности сложного языкового механизма? В точности такой смены больше не
встречается; отношение между словом и предложением уникально и неповторимо.
Однако
не лишен смысла вопрос (и, следовательно, поиск ответа на этот вопрос) о том,
существуют
ли сигнификативные смены иного рода (и если да, то какие именно) в пограничных
областях
- при переходе от простого предложения к сложноподчиненному (Satzgefьge), с
одной
стороны, и при переходе от сл
...Поділитися у соцмережах
