Жанр: Наука
Теория языка
...икля. Продолжает ли артикль в
немецком
языке оставаться на пике частоты употребления или то тут, то там, как в
английском языке,
уже заметны тенденции к отступлению?
В результате систематического анализа Ваккернагель приходит к установлению
трех
случаев употребления артикля в греческом, немецком (а также в романских языках,
которых
он, хотя бы бегло, касается). Два первых случая носят ярко выраженный
дейктический
характер и отличаются друг от Друга тем, что в первом случае есть отсылка
("слабое"
указание) к тому, что уже было названо в речи, а во втором случае, напротив,
имеется
указание на нечто, хотя еще и не названное, но "данное для говорящего и
слушающего". Для
того чтобы подобрать примеры, убедительно и четко иллюстрирующие каждый из двух
случаев, нужно вернуться назад, к Гомеру, или вообще обратиться к исторически
первичным
формам существования артикля. В нашей речи анафорический и анамнестический
дейксис
как функция артикля хотя и не исчезли, однако сохранились лишь в качестве
побочной
функции; вряд ли эту функцию можно как-то обнаружить, абстрагируясь от третьего
случая
употребления артикля.
Когда в кругу своих студентов я произношу: "Die Universitдt ist morgen am
Fiertag
geschlossen 'Завтра, в выходной, университет закрыт'", - то, конечно же, имеется
в виду всем
нам знакомое здание нашего университета, и определенный артикль перед именем
служит
отчасти для выполнения функции "слабого" дейксиса, по Ваккернагелю. Практически
любое
название класса объектов вроде "отец, город, государство, король, церковь" и
т.д. может
окказионально рассматриваться при употреблении внутри тесного или более широкого
языкового сообщества как собственное имя, причем это выглядит, как правило, так,
как если
бы индивидуализация снова была связана с моментом указания, содержащимся в
артикле
"Ich geh in die Stadt 'Я иду в город'" - слушатель уже знает, в какой город, и
мог бы указать
направление, в котором он находится; "Der Himmel ist strahlend blau 'Небо
сияющей
голубизны'" - есть только одно такое небо, о котором может идти речь: на него
можно здесь
и сейчас указать, оно над нашей головой. В разных областях по-разному говорят в
семейном
кругу о главе дома: либо der Vater, либо Vater 'отец'. Зато почти везде, где
говорят понемецки,
отправляются в die Stadt 'город'.
В будущем придется разработать особую теорию критериев, чтобы справиться
без
излишнего субъективизма с такими тонкими вопросами интерпретации. Прежде всего
нужно
по мере возможности отдалить подлинную и ясную анафору от дейксиса к
воображаемому; и
то и другое анамнестично, но это еще не все. Чтобы получить четкое представление
об
анафорическом моменте, можно вспомнить случаи, когда дважды по-разному
называется
одно и то же (при употреблении приложений). Когда я говорю: Elisabeth, die
Richterin Maria
Stuarts 'Елизавета, судья (здесь: погубительница) Марии Стюарт', - то, вероятно,
в этом
артикле можно почувствовать момент отсылки к предыдущему; это можно будет
определить
либо как ссылку на реальный предмет, либо как указание на синтаксическую
позицию, либо
как то и другое одновременно. Иными словами, дейктический момент здесь относится
(если,
он вообще есть) к тем разнообразным сопутствующим явлениям, которые мы позже
вновь
обнаружим в примерах Бругмана (см § 26). Но стоит мне лишь поменять
последовательность
слов в этом выражении: die Richterin Maria Stuarts, Elisabeth 'судья
(погубительница) Марии
Стюарт, Елизавета', - как мы наблюдаем, что ретроспективная отсылка (маркируемая
интонационно) осуществляется и без помощи артикля (литературный язык избегает
употребления артикля перед собственными именами), Я затрудняюсь подобрать более
чистые параллели из нашего современного немецкого языка к примерам из Гомера,
приводимым Ваккернагелем. Когда же, наоборот, речь идет о самом раннем типе
указания, о
demonstratio ad oculos, то гораздо проще обнаружить непрерывные переходы между
сильноударным указательным словом der и слабоударным артиклем der обиходного
языка.
О.Бехагель оспаривает как "совершенно нелепое" мнение о том, "что
определенный
артикль в прежнее время обладал во много раз большей дейктической силой, то есть
был
ближе к дейктическому местоимению". "Определенный артикль восходит к
анафорическому, а не к дейктическому местоимению, как часто считают" .
А каково происхождение анафорического местоимения? У Бехагеля, должно быть,
были свои мотивы более тесно связывать исторически первичные формы немецкого
артикля
с относительным местоимением, чем со словом, выполняющим функцию наглядного
указания. Но, конечно же, Бехагель не оспаривает того факта, что оба они
происходят из
одного и того же корня и сегодня в обиходном языке плавно переходят друг в
друга. В
немецком языке автохтонных анафорических местоимений очень мало, и во всех трех
выделенных нами типах указание остается указанием. А остальными историческими
конкретностями пусть занимаются историки языка. Теперь же мы намерены посвятить
все
свое внимание тому случаю, который значится под третьим номером в списке
Ваккернагеля.
Там отмечается, что этот случай нельзя безоговорочно трактовать как
дейктический. Это тип
"родового" употребления артикля "при абстрактных именах". В послегомеровскую
эпоху
греки точно так же, как и мы теперь, говорили die Philosophie 'философия' или
das Pferd
'лошадь', когда каким-то образом имеется в виду абстрактное понятие
"Philosophie" или
зоологический вид "Pferd". Тут настает момент продолжить наши собственные
теоретические размышления и впрямую сопоставить "субстантивирующую силу" артикля
(явление, которое Ваккернагель упоминает в конце, приводит достаточные
исторические
примеры, но все же сам ему удивляясь) с третьей функцией артикля по его списку.
В
современном языке артикль утратил функцию непосредственного материального
указания, -
указания в наглядном дейктическим поле речи. Зададимся вопросом: как соотносятся
предположительно новые функции артикля (фактически не такие уж новые с
исторической
точки зрения) друг с другом и с дейксисом?
2. Формант существительных, теоретическое объяснение
Мы снова почувствуем себя уверенно, признав, что всякий снабженный артиклем
знак,
либо и сам по себе уже является исконным существительным, либо возводится в ранг
существительного. Нам привычны выражения das Ich, das Hier, das Jetzt или Einst
, и
точно так же, по свидетельству Ваккернагеля, Гомер создавал при необходимости
выражения ?? ??? 'прошлое', а греки послегомеровской эпохи - ?? ??? ?????? 'дела
военные'
и ?? ??? 'нынешние люди'. Разумеется, следует помнить, что в двух последних
примерах
артикль, имеющий признаки множественного числа и рода, относится к словам 'дела'
или
'люди', что, в свою очередь, определяет управление падежом в ??? ??????? ; эти
примеры
нужно рассматривать, собственно, как эллиптические последовательности. Все же
это
должно нас смущать так же мало, как и то обстоятельство, что субстантивация в
латыни, как
и в современных языках, могла происходить и без помощи артикля: Neiden ist
kleinlich
'Завидовать - мелочно'. Однако трудно себе представить, как мог бы обходиться
без помощи
артикля этот подлинно философский прием субстантивации, удовлетворяя при этом в
полном объеме те разнообразные цели, которые ставят перед собой в том или ином
случае
современные философы. Без греческого артикля Платон и Аристотель, а без
немецкого
гегельянцы довольно часто попадали бы в затруднительное положение, не находя
нужных
способов выражения, а перевод книги Мартина Хайдеггера "Sein und Zeit" ("Бытие и
Время") на латынь золотого периода, вероятно, превратился бы в тяжелое
предприятие;
каким образом передать на латыни Цицерона das in der Welt Sein 'в-мире-бытие',
das Sein
zum Tode 'для-смерти-бытие' и бесконечное количество еще более запутанных
выражений?
Несколько лучше обстояло бы дело с переводом греческих философов на латынь
схоластов,
что достигалось бы за счет чрезмерного употребления, по плохому примеру
позднелатинских
переводчиков, указательных местоимений, либо, в столь же чрезмерном количестве,
но вслед
не такому уж плохому примеру схоластов, за счет образования новых
существительных (ср.
essentia, quidditas, ubiquitas и многочисленные неразложимые словосочетания в
греческом
типа ?? ?? ?? ????? = (понятийная) сущность предмета) . В чем здесь дело?
Пойдем окольным путем. Однажды мне довелось подыскивать психологический
термин для обозначения хорошо знакомого каждому из нас специфического
переживания, и
тогда для краткости я назвал его ага-переживание (Aha-Erlebnis); сейчас этот
термин
прижился в психологии. Тот, кто понимает, что с точки зрения теории языка такое
выражение искусственно, но не невозможно, придет также к тому, что его
существованием
мы обязаны тому же самому недостатку средств выражения, который в многочисленных
случаях понуждает искать выхода употреблении артикля. Однако в цитированном
примере
выход из затруднения найден не в артикле, а в способе сочетания слов. В обоих
случаях
можно сравнивать между собой лишь нехватку речевых средств и поиски других
способов
выражения. В потоке речи ага - это не имя, а изъявительная частица, междометие;
но, как
только эта частица соединяется с существительным "переживание", ее функция
приобретает
несколько иной характер. Грамматически она замещает позицию атрибута,
психологически
композит "ага-переживание" побуждает слушателя думать о том состоянии сознания,
в
котором ты обычно восклицаешь "ага!". Подобным образом в некоторых (причем в
чрезвычайно интересных) случаях артикль, употребленный перед частью предложения
или
перед целым предложением, указывает слушателю "на чисто именную функцию
следующего
за ним языкового выражения". Артикль как бы заключает все выражение в скобки и
выдвигает требование (формулировка которого дается лишь в общем виде) в каждом
случае
применять к нему некоторые из таких операций, которые были знакомы схоластам,
говорившим о различных суппозициях слов. Итак, найдено ключевое слово, задан
класс
явлений, который послужит опорой для логического уяснения всей проблемы.
По сути своей теория о различных "суппозициях" слов, выстроенная
схоластами, без
изменений передающаяся в формальной логике и еще сегодня то и дело излагаемая в
застывшем виде как окаменевший реквизит, является чем-то в высшей степени
тривиальным. Предположим, что в лингвистическом тексте нам встретились три таких
предложения: Vater ist zweisilbig 'Отец состоит из двух слогов'; Vater ist ein
Substantivurn
'Отец - это существительное'; Vater ist ein Verwandschaftsname 'Отец - это
термин родства'.
"Суппозиция" в этом случае заключается в том, что каждый догадливый читатель
понимает,
что "из двух слогов - значит, имеется в виду звучание слова", "существительное -
имеется в
виду часть речи", "термин родства - имеется в виду положение среди прочих
языковых
символов". В обычном же употреблении имеется в виду не слово "отец" само по
себе, как в
этих случаях; оно выступает заместителем для подразумеваемого объекта: Vater
werden ist
nicht schwer, Vater sein dagegen sehr 'Стать отцом несложно, быть отцом -
напротив'. Этот
случай получил название suppositio simplex 'простая суппозиция', другие также
были
обозначены своим термином. Схоласты верили в возможность еще более точного
перечисления суппозиций при помощи списка, и с точки зрения лингвистики того
времени
это им удавалось. Сегодня же, напротив, интерес лингвистов к разным аспектам
слова столь
многогранен, что, право же, не имеет смысла составлять какой-то список возможных
суппозиций. Сохранилась лишь suppositio simplex в качестве обычного способа, а
наряду с
ней недифференцированная группа необычных способов включения слова в контекст .
В устах философа артикль с его субстантивирующей силой выделяет в контексте
в
качестве особых необычных образований слово или даже большую часть предложения и
требует, чтобы они синтаксически воспринимались как существительные, а
семантически - в
соответствии с их понятийной сущностью. Не уместно ли здесь подумать, что, может
быть,
такое же свойство, только до сей поры не замеченное теорией, заключено в каждом
артикле
и существовало еще до появления артикля, например в латыни выражалось иными
средствами, и вообще могло быть еще до классической латыни в любом человеческом
языке?
Конечно же, речь идет не только о выделении, ведь у отрезка текста, выделенного
таким
способом, возникают новые полевые знаки, а артикль в греческом и немецком языках
сам по
себе одновременно вводит их ради простоты вместе с собой.
3. So-дейксис в качестве параллели
Каждое простое и сложное слово имеет символическую значимость и должно
обладать
полевой значимостью, чтобы функционировать как полноценное слово (см. § 19).
Если в
теории артикля закономерно упоминается тот исторический факт, что во всех
языках,
имеющих категорию артикля, эти слова произошли из указательных слов и на
начальных
стадиях развития их функционирование было ближе всего анафорическому
употреблению
указательных слов, тогда следует поразмыслить, в какой степени еще и сегодня мы
можем
обнаружить в последовательности "артикль + имя" указательный момент. Название,
написанное на предметном дорожном указателе на местности, может быть
охарактеризовано
как название места в силу своего расположения, своего сочетания с указанием на
определенное направление; имя, употребленное с артиклем, или целый отрезок
контекста,
снабженный артиклем, характеризуется как существительное. В чем же в конце
концов
состоит близость обоих сочетаний? Такая постановка проблемы кажется мне
корректной и
неизбежной.
Во всех языках, где фонетически выделяются классы слов, у существительных
наличествуют какой-либо формант или форманты. Охарактеризовать артикль в языках,
где
есть эта категория, только как средство образования существительных значило бы
сказать
слишком мало. Ради этого одного в нем не нуждались бы ни греческий Гомер, ни
немецкая
Готская Библия. Но достаточно приписать артиклю свойство контекстного указания,
как
если бы он говорил: "Обращайся со словом или с отрезком текста, спутником
которого я
являюсь, так-то и так-то", - чтобы прояснилось многое, а может быть, и все в
появлении
артикля в тех языках, где он выступает хозяином поля. Во всяком случае, он
подчиняется по
меньшей мере определенным более общим правилам, с которыми мы встретимся при
анализе композита и в учении об анафоре.
В наших языках субстантивация не является единственным случаем перехода из
одного
класса слов в другой, который достигается посредством контекстного указания.
Параллельно
с ней в немецком языке существует дейктическое слово, приводящее к
адъективизации (или
адвербиализации); это указательное слово so 'так'. Если еще раз обратиться к
примеру
Порцига и поставить перед словом Kцnig слово so: Er ist so Kцnig, wie nur das
Mдrchen den
Kцnig kennt 'Он в такой степени король, как только в сказках бывает', - то в
таком случае
мы определенно усилим предполагавшуюся Порцигом адъективизацию. Бругман, не
понимавший сути анафоры, недооценивает также, по моему мнению, специфического
нюанса дейктической функции немецкого словечка so . То, на что настраивает
заголовок
параграфа, а именно что в современном языке so "лишено" своего дейктического
значения,
оказывается неверным, понятие указания неоправданно сужается здесь до
позиционных
указательных слов. Между тем, когда я говорю so, сопровождая это слово наглядной
демонстрацией, я ориентирую слушателя на некое Wie 'как', доступное восприятию;
например, я показываю способ совершения действия или результат своей
деятельности. При
этом в греческом языке нередко еще по-разному выражаются понятия количества и
качества.
При анафоре дейктический момент, связанный с wie, обязательно сохраняется;
отнюдь не
достаточно охарактеризовать so-функцию как подчеркивание (эмфазу). Разумеется, в
предложении Ich habe mich ьber sein Glьck so gefreut 'Я так обрадовался его
счастью' мы
встречаемся по преимуществу лишь с эмфазой. Нижеследующее высказывание Бругмана
отличается от вышеприведенного рассуждения лишь другой последовательностью:
"Сочетание so с прилагательными и наречиями, начавшись с этого типа предложений,
в
котором so приобрело эмфатический смысл, получило у нас дальнейшее
распространение"
(Brugmann. Ор. cit,, S. 135).
Обусловлено ли это тем, что только прилагательные и наречия способны
образовывать
степени сравнения? Нет, это неправдоподобная гипотеза. Это обусловлено тем, что
в задачи
прилагательных и наречий как раз входит наименование того, что как бы
указывается с
помощью so. Мне кажется, что Бругман недостаточно корректно интерпретировал
процитированный им весьма поучительный пример Штёклайна из франкского языка;
звучит
он так: as (= als) wie 'так что прямо...', и 'как еcли бы' употребляется для
сокращения
сравнительного оборота, который не хочется произносить до конца, например: Der
hat nich
geschlagen as wie, er hat Sprьche gemacht als wie... 'Он меня так ударил, что
прямо...; Он
говорил такую чушь, что прямо...'; в этом случае оборот as wie приобретает
значение
степени сравнения" (Brugmann. Ор. cit., S. 134). Действительно, так и
происходит, и слова о
"приобретении значения" следует понимать буквально, то есть итогом развития
нужно
считать то, что Бругман считает его источником. Точно так же результатом
развития
является эмфатическое и в конечном счете действительно абсолютное употребление
so в
оборотах типа Ich ging im Walde so fьr mich hin 'Я шел по лесу так, для себя';
Ich habe das so
(= umsonst) bekommen 'Мне это так (задаром) досталось'; Das ist nicht so
gefдhrlich 'Это не
так опасно'. Последний пример, впрочем, в существенной степени "эмфатичен", so
обладает
здесь усилительным значением. Кроме того, ни в коей мере нам не следует
пренебрегать
сообщением Бругмана о том, что в целом в истории индоевропейских языков soоснова
встречается часто в тех же контекстах, где в других случаях обнаруживаются
слова,
образованные от to-основы. Безусловно, дейктический момент to- также включается
в so при
наглядном дейксисе. Его отличие в том, что от человека, воспринимающего сигнал,
требуется особое внимание, когда его взгляд уже остановился на искомой позиции;
короче
говоря, объект внимания рассматривается под углом зрения wie, в то время как
обычно toдейктические
слова типа da, dort требуют более неопределенного рассмотрения под
углом
зрения was, а типа der, das- специфического субстантивного рассмотрения. Тот
факт, что обе
группы указательных слов имеют либо родственные, либо одни и те же основы,
напоминает
нам о частых случаях родства основ слов ich- и hier- групп (Вrugmann. Op. cit.,
S. 113 ff.).
Если мы пошли по правильному пути в своих рассуждениях, то можно
предположить,
что из so-дейксиса могло бы развиться языковое образование, подобное нашему
артиклю, и
этот артикль стал бы (если продолжить диалог с Порцигом) не формантом
существительного, а формантом прилагательного (наречия) и даже иногда является
таковым.
Все сказанное нами относится к комплексу намеченных Порцигом и действительно
интересных вопросов становления "новых категорий" в нашем живом языке.
§ 21. СОЧИНЕНИЕ С СОЮЗОМ "И"
По поводу теории гештальтов
Мы уже говорили, что в кружке Мейнонга впервые в понятийном плане лишенное
цельнооформленности (Ungestalt) было отделено от цельнооформленного (Gestaltet),
а в
качестве примера средства образования нецельнооформленных комплексов было
использовано словечко und ' и'. Именно тогда начался разговор о сочинительных
конструкциях с und, сегодня столь широко ведущийся. Идея состояла в том, что при
помощи
und можно достичь такой композиционной техники сочетаний, когда все, что угодно,
объединяется со всем, что угодно, и в результате образуется то, что Лейбниц
называл amas,
или aggregatum 'куча, груда'. В отличие от этого все цельнооформленное предстает
как
"нечто большее, чем простая сумма составляющих". Таким образом, среди языковых
композитов нужно найти класс не-А, отличающийся от класса А, то есть указать на
такие
сочетания, которые не обладают признаком "сверхсуммативность", то есть не
удовлетворяют так называемому первому критерию Эренфельса для гештальтов.
Совершенно понятно, что теория языка заинтересована в том, чтобы выяснить,
насколько
удачно выбраны примеры, насколько они действительно иллюстрируют то, что
призваны
иллюстрировать. Отсюда мы начинаем. Проблемы теории гештальтов отодвинутся пока,
повидимому,
на задний план, и мы займемся чрезвычайно важными для теории языка
проблемами (подлинного) композита и метафоры. И только под самый конец мы
увидим, как
полезно строгое учение о языковых композитах для решения общих вопросов теории
гештальтов и наоборот.
1. Сочинительная связь в числительных: разбор примера. Сочинительное "и".
Итоги: соединение объектов и сочинение предложений
В целом концепция общего понятия сочетаний с und была неплохой. Что
касается
возможной благожелательной критики, то прежде всего нужно принять для себя
решение
ограничиться размышлениями о предметно связующем und, которое наиболее ясно
просматривается в сложных числительных; сочетание einundzwanzig 'двадцать один'
соответствует теоретическим построениям Амезедера. В немецком языке для малых
чисел до
двенадцати (zwцlf) используются простые слова, далее композиты без und от
dreizehn
'тринадцать' до neunzehn 'девятнадцать', а потом, начиная весьма
последовательно, с
einundzwanzig 'двадцать один', используется сочетание с und, состоящее из
обозначения
единиц и десятков. Для удобства после обозначения сотни снова используются
композитысуммы
без und (факультативно наряду с композитами,содержащими und), например
hunderteins 'сто один', tausendvierzig 'тысяча сорок'; однако эти колебания,
приводящие к
различным явлениям в близкородственных языках, дают теоретику языка возможность
убедиться в том, насколько вообще неоднороден древний и по идее простой способ
образования композитов. Об этом же свидетельствует существование немецкого
dreizehn
'тринадцать' наряду с dreihundert 'триста', а относительно недавние сокращения в
речи
математиков типа vier hoch drei (43 ) букв. 'четыре сверху три' еще раз посвоему
смело
пользуются, вероятно, старым рецептом: не бойся ставить слова рядом и предоставь
находить значение, либо исходя из материала, либо в соответствии с определенными
соглашениями. То, что наряду с dreizehn 'тринадцать' существуют на равных правах
dreihundert 'триста' и hundertdrei 'сто три', это положение, которое, изучая
немецкий язык,
нужно принимать так же, как и любую лексическую условность.
Как-то само собой у нас вырвалось слово "рецепт"; оно появилось в
результате старых
размышлений, вызванных многими поразительными явлениями синтаксиса. При устном
счете vier hoch drei 'четыре в третьей степени' сравнимо с теми иероглифами,
которые врачи
пишут на карточках, обычно называемых рецептами. Врачебные рецепты представляют
собой инструкцию для аптекаря и начинаются с R: Recipe, то есть 'возьми со
склада!'. После
этого строчка за строчкой следует наименовние веществ, количеств, и к ним,
например,
значки типа M.f.p.Ni 100 (misce fiant pillulae numeri centum ). Некоторые
синтаксические
явления напоминают рецепты с той разницей, что это не предписания к действиям, а
указания по конструированию для слушателя. Если при счете говорится "vier hoch
drei", то
это указания для записи; соединительное und- рецепт для конструкции. Ребенку в
возрасте
двух-трех лет, делающему первые успехи на пути овладения счетом, обычное
соединительное und становится простым и понятным, когда его употребление
сопровождается показом или выстраиванием групп предметов: eins und (noch) eins
und (noch)
eins 'один и (еще) один и (еще) один'.
В процессе овладения языком наши дети, насколько я могу судить об этих
вещах по
собственным наблюдениям и по некоторым упоминаниям в литературе, иногда рано
овладевают важными для практики словечками noch 'еще' и auch 'тоже'. У моих
детей это
были сначала обращенные ко взрослым команды, которые появлялись эмпрактически в
ситуациях, когда ребенок хотел получить "еще больше" чего-то хорошего, или "еще
чего-то
другого", или "сам тоже", как и другие. На более позднем этапе у ребенка
начинались
известные разговоры с самим собой во время игры, а в них проявлялась
дейктическая и
соединительная функция noch, auch, und. Стоило бы заново понаблюдать над этим,
расширив
и уточнив в теоретическом плане основу исследований. Соединительные слова в
индоевропейских языках, к которым ради простоты можно отнести в немецком группу
auch,
noch, oder, aber 'так-же, еще, или, но', а также их эквиваленты в прочих
индоевропейских
языках, прошли, вероятно, такой же путь становления, если смотреть на вещи
только с
функциональной точки зрения. Морфологическое родство некоторых из них с
предлогами не
противоречит этому общему предположению и даже, как мы покажем в дальнейшем,
способно подкрепить его: подобно тому как повсеместно существует предметный и
синтаксический дейксис, точно так же следует противопоставить только что
описанное
предметное объединение при помощи und специфически синтаксическому: Er behauptet
krank
zu sein und das ist wahr 'Он утверждает, что болен, и это правда'. В учении о
суждениях
Б.Эрдманна ученому-логику удастся найти подробнейшее обоснование и некоторые,
как мне
кажется, подходящие психологические указания для четкого выделения и
дифференциации
синтаксического "und". Дело в том, что Эрдманн сам отказывается от языковых
способов
выделения вполне определенного и достаточно ограниченного первого класса
"составных
суждений", замечая, что эти средства сочинения "разнообразны в каждом развитом
языке", и
такое утверждение едва ли можно оспаривать. Но все же сформулируем вопрос
примерно
так: какое слово адекватно во всех тех случаях, когда требуется особый символ
для создания
аддитивной композиции суждений в наиболее чистом виде при помо
...Поділитися у соцмережах
