Жанр: Наука
Теория языка
...онники обеих точек зрения. Es
в
немецком и il во французском, не имеющие языковых аналогов в латинском, с полным
правом воспринимались обеими партиями не как функционирующая в языке persona
tertia, а
как "безличный" маркер, занимающий вакантную позицию в поле предложения. Сам
Эрдманн признает себя приверженцем "предикатной" концепции и в духе
древнеримского
мифа о Юпитере Громовержце добавляет в качестве причины названных явлений
природы
(грома или дождя) нечто подразумеваемое, но не названное: "нечто" (вместо
Юпитера)
вызывает явление, воспринимаемое нами и получившее языковое выражение.
Тщательный критический анализ позволяет найти два недостатка в дискуссии
логиков,
начиная с Гербарта и кончая Эрдманном: во-первых, они оказались в плену
единственного
известного им основного типа индоевропейского предложения и, Во-вторых, они
сравнивали поэтому несовместимое. Действительно сопоставимые предложения не
"Идет
дождь" и "Гай спит", а "Идет дождь на Боденском озере" и "Гай спит", поскольку
только
эти два последних предложения приблизительно в одинаковой степени не зависят от
условий
речевой ситуации (симпрактически свободны). Что касается того шага к
освобождению,
который мы делаем при переходе от предложения "Идет дождь" к "Идет дождь на
Боденском озере", то можно утверждать, что именно указание экспозиции
обеспечивает
освобождение. При сопоставлении изолированного предложения "Идет дождь" с
искусственно изолированным предикатным словом вроде necat делается очевидной их
различная потребность в дополнении: первое прежде всего нуждается в ответе на
вопрос
"где?" (и "когда?"). Если его предоставляет язык, метеорологическое событие
вводится в
ситуацию, в которой оно становится дейктически достижимым. А изолированное
грамматически оформленное слово necat, напротив, в первую очередь предполагает
вопросы
"кто?" и "кого?", то есть требует языкового дополнения, уточняющего положение
вещей.
Если с этой точки зрения еще раз взглянуть на выражение "Идет дождь", то
оно
покажется нам нерасчлененным (глобальным) описанием положения вещей. Не следует
полагать, что языковое изображение события "дождь" оказывается неполным в том же
смысле, что и описание действия "убийство" посредством изолированного слова
necat.
Вполне понятно, почему Брентано пытался продемонстрировать теорию одночленности
элементарного суждения именно на примере безличных предложений. Только исходя из
механизма репрезентации, можно установить, что выражение es regnet в каждом
случае
употребления требует восполнения, так как оно либо может быть понято на основе
эмпрактической "достройки", либо требует экспозиции, чтобы приобрести
самостоятельность (по своему значению) и освободиться от речевой ситуации.
Основываясь
на анализе эпизода смерти льва, приведенном на с. 225 и сл., можно еще раз
констатировать,
что благодаря соответствующим дополнениям к pluit и necat в языках мира
обнаруживаются
два широко распространенных структурных типа предложения. Один из них
закономерно и
однозначно приводит к падежу так называемой внешней детерминации или предложным
выражениям "на Боденском озере" и др., а другой - к падежу так называемой
внутренней
детерминации.
Сохранение одного и того же символа S (r) P для обеих форм выражения -
вопрос чисто
терминологической целесообразности. Можно представить себе, например, падеж S,
который бы вполне заслуживал этого названия и тем не менее был бы бесспорным
экспозитивным падежом, то есть падежом, отличным от нашего номинатива. Можно
представить себе также класс или классы явных предикатных слов, которые бы
синтаксически существенно отличались от наших глаголов, но, однако, подобно
глаголам,
символизировали события и потому должны были отграничиваться от слов,
обозначающих
предметы.
5. Persona tertia
В любом случае мы в целом понимаем, что потребность в освобождении
репрезентативного содержания речи от актуального указательного поля возникает в
нарративной речи. Одноклассные системы дейктических призывов можно считать
первым
этапом великого процесса эволюции человеческого языка. Но в дальнейшем однажды
появилась потребность включить отсутствующее, то есть освободить высказывания от
ситуативной зависимости. В языке, на котором мы говорим, даны средства такого
освобождения для двух основных случаев. Высвобождение языкового высказывания из
указательного поля наглядной демонстрации в нашем собственном языке начинается
или в
локально-темпоральной сфере, когда вводится специальный назывной знак,
замещающий
первоначально не оформленный (по причине ситуативной определенности) здесьсейчас-
дейксис (безличные предложения), или с первоначально также не оформленного
(опять же
по причине ситуативной заданности). Я-дейксиса (глагольное предложение). Ни один
дорожный указатель не обозначает эксплицитным образом здесь, хотя он указывает
именно
отсюда. Ситуативно обусловленные речевые высказывания человека (такие, как Без
пересадки пассажира трамвая) с полным правом лишены избыточных здесь, сейчас и
я, хотя
они должны трактоваться именно с этих позиций. Для чего же в высказывание
вводятся
знаки я, ты, он, как это регулярно происходит в индоевропейских глагольных
предложениях
(amo, amas, amat)? Что этим достигается?
В высшей степени примечательное индоевропейское местоимение он (она, оно)
психологически никак не сопоставимо с я и ты - знаками отправителя и получателя
сообщения, - но именно на примере третьего лица легче всего понять появление я и
ты в
репрезентативном глагольном предложении. Еще раз повторяю, что все три
местоимения
совершенно избыточны в таких высказываниях, как es regnet. Для чего же они
вводятся в
репрезентативные глагольные предложения? Образуем три предложения: Amo te, Amas
те,
Amat Caius Camillam 'Люблю тебя, любишь меня, Гай любит Камиллу'. В первом и во
втором
предложениях расчлененная ситуация любви простейшим образом соотносится с
расчлененным актуальным речевым действием. Ситуация любви, так сказать,
проецируется
на актуальное речевое действие. В любви два партнера, так же как и в актуальной
речи.
Отправитель и получатель сообщения определяются дейктически. Они фактически
указываются, и при этом дается понять, что они идентифицируются с партнерами
любви и
как это происходит. Вряд ли стоит еще рассуждать об этом, дальнейшие разъяснения
были
бы полезны лишь в том случае, если бы они описывали модели предложения других
языковых семей с существенно отличающимися способами проецирования. Языки с
чисто
локализующей репрезентацией могли бы проецировать событие на позиции речевой
ситуации. Любовь излучается из места отправителя здесь к месту получателя
сообщения там
(где ты находишься), как если бы в латыни при amatur (любится, любят)
употреблялось hinc
istuc в одном случае или istinc huc - в другом. С тем же успехом могла бы
использоваться
конструкция с инструменталисом-дативом, как в специально сконструированном нами
примере Caio nex leoni: amaturте (инструменталис) tibi (dativus commodi). Короче
говоря, все
это возможно при проецировании описываемой ситуации на актуальную речевую
ситуацию.
Новую страницу открывает третье индоевропейское предложение Amat Caius
СатШат.
Ведь здесь к двум естественным носителям роли актуального речевого действия
примысливается и to-дейктически определяется (где-либо) третий носитель роли:
amat. Для
чего же? Чтобы в дальнейшем поставить этого сконструированного носителя роли на
одну
доску с участниками речевой ситуации, указываемыми при помощи Я-дейксиса и Тыдейксиса.
На него любовь может проецироваться так же, как и на отправителя и
получателя
сообщения: он любит меня, он любит тебя; я люблю его, ты любишь его. То, что
третий
носитель роли не только называется в индоевропейских предложениях (как Гай), но
и
указывается флексией t в amat, можно объяснить, исходя из тех же языковых
потребностей,
из которых вытекает присоединение к личной форме глагола показателей первого и
второго
липа (или отдельных слов я и ты ). Если я не ошибаюсь, источник общего введения
ролевых
указательных знаков следует искать там, где язык выходит за пределы актуального
и
используется для рассказа о неактуальном. Независимо от драматического или
эпического
изображения отсутствующего в обоих случаях языковой репрезентации необходимо
маркировать место или лицо, если при проецировании отсутствующего придерживаться
координат речевой ситуации. Наши языки придерживаются этого принципа почти
повсеместно и используют систему личных знаков, расширенную при помощи третьего
лица
в соответствии с предпочитаемым символическим полем - активной конструкцией.
Строго говоря, ни одно индоевропейское предложение с личными формами
глагола
полностью не свободно от указания и всегда обладает указательным знаком в виде
личного
суффикса глагола. Однако уже на примере amo te можно наблюдать первый шаг к
освобождению от жесткой связанности смысла предложения с тем, что доступно
наглядному
указанию (an das ad oculos Demonstrierbare).
Ведь сферы я и ты обычно расширяются: любящий и любимый, как правило,
вместе со
своей любовью живут дольше, чем данная речевая ситуация, что и отражено в
предложениях
Amo te или Amas те. Нарративное настоящее охватывает неопределенную сферу
"сейчас", в
которой пребывают и продолжают пребывать сейчас говорящий и сейчас слушающий.
Но освобождение от указательного поля гораздо более заметно в нашем третьем
предложении. Неопределенное он в amat связано с актуальной речевой ситуацией
лишь
постольку, поскольку оно принадлежит к сфере "не-я" и "не-ты" говорящего. "Он"
не
является ни отправителем, ни получателем сообщения, это именно tertius, который
мыслится
как объект to-дейксиса. По крайней мере таково правило. Если когда-нибудь Гай
устно или
письменно признается Камилле в любви, тем самым он уже совершит языковую
объективацию и допустит в формуле исчезновение знаков отправителя и получателя
сообщения, как и любых других лиц, не имеющих отношения к делу. Это становится
возможным благодаря введению назывных слов "Гай" и "Камилла", в которых
реализуются
полевые знаки. Таким образом, дело не ограничивается неопределенным указательным
знаком он(t в amat); указанное, кроме того, и называется. В наших языках объект
действия, к
которому относится слово в объектном падеже (СатШат), обозначается вообще не при
помощи указания (как в других языках, расточительно использующих местоимения), а
только посредством номинации. В системе координат актуального речевого действия
от
целой (более древней) проекции описываемой ситуации остается только toдейктический
знак третьего лица. Кроме того, сохраняется категория действия для самого
репрезентируемого.
Тем самым в поле предложений, обозначающих факты, достигается максимальное
освобождение смысла от условий речевой ситуации. Конечно, логик подумает совсем
о
другом, например о том, что в нашем примере имена собственные нужно заменить
именами
класса, получившими научные определения, или о том, что вместо временной
человеческой
любви в предложениях S-P в языке должны отражаться естественнонаучные истины
более
общей (вневременной) значимости. Согласимся и не будем возражать. В самом деле,
ведь и
донаучные сентенции, такие, как "Капля камень точит", претендуют на более общую
значимость, чем пример о любви смертного Гая. Но ведь речь идет не об этом, а о
том, может
ли наш язык быть еще более объективным, представлять ситуацию еще более
независимо от
условий речевой ситуации. Ответ будет отрицательным. Указательный знак третьего
лица
ничему не мешающий придаток, который может отпасть и фактически отпадает,
например в
безглагольных коррелятивных предложениях. Но, вообще говоря, в естественном
языке
предел эмансипации достигается за счет номинации, используемой вместо какого бы
то ни
было указания. Еще большей "десубъективации" предложений можно ожидать от
эксплицитных дефиниций употребляемых назывных слов, раскрытия привычных
импликаций и более однозначного, чем в естественном языке, синтаксиса .
Подчеркнем,
что все это относится к предложениям о действительности, и ни к чему иному.
6. Абсолютно свободные от указания предложения логики
Последнее, что можно сказать о предложении без указательного поля, подводит
нас к
логике. С чисто языковой точки зрения математические равенства "дважды два -
четыре", "а
+ b = b + а" и образцы логической аксиоматики "А есть А" не слишком отличаются
от
предложений о действительности, но тем не менее они должны быть особо выделены в
теории языкознания. При этом не стоит забывать, что каждый говорящий в детстве
усвоил и,
постоянно тренируясь, запомнил значение всех назывных слов, опираясь на прямое
или
косвенное указание предметов и ситуаций. При столь же широкой интерпретации
дейксиса,
как у греков, можно точно доказать это утверждение. Тот, кто, будучи адептом
науки,
считает, что все может быть в конечном счете решено путем введения в логистику
новых
символов, сталкивается с вновь возникающим при обучении to- дейксисом:
"Посмотри-ка!
Знак на доске, на странице книги используется нами как символ того-то и тогото".
Аналогичное явление происходит, например, при наделении значением всех символов,
и без
этих указательных вспомогательных средств практически ни одна символическая
система не
годится для интерсубъектного общения. Но пуповина, которая при овладении научной
символикой связывает последнюю с естественным языком, питающим ее и позволяющем
ей
развиваться, кажется впоследствии, так сказать, перерезанной.
Я сказал, что так кажется; на самом деле нужно провести исследование, чтобы
потом
решить, может ли в рамках теории языка быть доказана иррелевантность toдейктических
учебных вспомогательных средств для семантической структуры в высшей степени
формализованного логического репрезентативного предложения S (r) P. Пристально
вглядевшись в предложения логики, можно заметить то, что менее "строго" попутно
уже
обнаружила аристотелевская логика в свои звездные мгновения и что может только
повторить современная логика на более высокой ступени абстракции: в логике
репрезентация при помощи таких знаковых систем, как язык, рефлективна. Логика
размышляет о структуре языкового репрезентативного механизма и формирует
предложения,
проясняющие конструктивные условия всех простых и сложных системных образований
и
всех операций, при помощи которых они выводимы друг из друга, например
предложение о
том, что многократно употребленное А идентично себе и должно оставаться таковым
в ходе
любого доказательства.
Вот и все; большего нельзя требовать ни вообще от логики, ни от какого-либо
относящегося к ней, так сказать, абсолютно свободного от указания предложения S
(r) P.
Многие или даже все предложения логики и (как многие полагают) тем самым
математики
могли бы относиться к этому типу; по крайней мере так утверждают серьезные
логики.
Следовательно, размышление над условиями системы, самоограничение первого
порядка
гарантируют далеко идущую иррелевантность to -дейктических средств, играющих
вспомогательную роль в познании. Повторяю: в области чистой логики. Предложения,
о
которых идет речь, встречаются только в чистой логике и в конечном счете могут
быть
сведены к аналитически очевидным предложениям или просто тавтологиям.
По сути дела, это давно известно формальной логике, которая и учит этому в
течение
нескольких столетий. За последнее время в одном и том же 1892 г. к сходному
убеждению,
подготовленному Локком, Юмом и Дж.Ст. Миллем, пришли Алоис Риль, Бенно Эрдманн и
Й. фон Крис, различавшие "реальные" и "идеальные" (либо "реальные" и
"рефлексивные",
или "объективные" и "понятийные") суждения для обозначения особого статуса
логических
предложений . На долю логики, по их мнению, приходятся только идеальные
(рефлексивные, понятийные) суждения. Простейший путь к пониманию этого тезиса,
как
мне кажется, открывает старая схоластическая теория суппозиции: если в каком-то
контексте ты увидишь лексему "отец", отметь, что иногда это слово используется
не как
символ определенного производителя детей, а для suppositio formalis
воспринимаемого
знакового объекта и т.д. В лингвистике, например, его считают существительным.
Встретив
в логике формулу "А есть А", отметь, что это не детская игра, но высшая
формализация
смысла предложения, в котором ты должен увидеть один из основных типов
предложений
языковой репрезентативной системы (а именно идентифицирующее предложение).
Сейчас нам важно только одно - понять, что при интерпретации всех
предложений
необходимо отличать всегда действующий познавательный дейксис от имплицитно
содержащегося во всех высказываниях о действительности и неэлиминируемого
предметного дейксиса. Без предметного дейксиса невозможны экзистенциальные
высказывания, они имплицитно содержатся во всех предложениях о действительности,
то
есть и там, где они не получают языкового выражения. Напротив, в чисто
понятийных
предложениях предметный дейксис совпадает с познавательным, поскольку логические
предложения ограничиваются содержанием понятия как такового и не выходят за его
пределы. По-моему, это все, что необходимо теории языка при описании своеобразия
логических предложений.
§ 26. АНАФОРА
Сочленения речи
Языковые комплексы из нескольких предложений называются сложносочиненными
(Satz-Verbindungen) или сложноподчиненными (Satz-Gefьge) предложениями. Это
метафорические обозначения. В мире существует и нечто иное, кроме вязанок дров и
каменных строений, с которыми специалисты сравнивают эти единства, стремясь
выделить в
них тот или иной момент. Исследователь, восприимчивый к этимологии, слова
"связь",
"вязание" ассоциирует с представлением о петлях и узлах, и факты не противоречат
этому.
Уже греки называли слова определенного класса ????????? (????????), и римляне
пристегивали при помощи своих conjunctiones два предложения к "ярму"; в
комплексе из
нескольких предложений фигурируют те же слова, что и в греческом образе оков и
латинском - ярма. Создатели слова "Text" имели в виду ткань, хотя мне точно
неизвестно,
какую именно.
Наконец, последний образ, воскрешаемый мной, - метафора о сочленениях речи,
воплощенная в греч. ?????, содержащем обозначение сустава. Первоначально все
языковые
указательные знаки типа анафоры включали обозначения сустава. Это уподобление
можно
интерпретировать в нашей терминологии следующим образом: в связной речи, так же
как и в
теле животного и человека, благодаря суставам постоянно происходит определенное
смещение, иногда наблюдается разрыв символического поля, и, несмотря на это,
смещенные
части остаются функционально едиными, поскольку анафорические указательные слова
символизируют воссоединение смещенных элементов и более или менее точно
сообщают,
как оно должно проводиться. По-моему, эта формулировка адекватно и исчерпывающе
описывает если и не все явления, то многие из тех, что как раз и интересуют нас
в этой
книге, естественно, в той мере, в которой образ вообще способен на это.
Совокупность форм комплексов, состоящих из нескольких предложений, если и
не
рассматривается исчерпывающе в следующем параграфе, то по крайней мере служит
его
основной темой. Но прежде еще раз рекомендуем обратиться к широко
распространенному
сравнению, чтобы понять сущность и эффективность анафорического указания. На
примере
Г. Пауля и Бругмана очевидно, что одни ученые отдали должное анафоре, а другие
ее явно
недооценили. Цитирую "Принципы" Пауля и подробнее объясняю причины типичного
непонимания концепции Бругмана. Пауль пишет:
"Синтаксис сделал значительный шаг в своем развитии, когда указательное
местоимение, первоначально служившее лишь для того, чтобы указать на нечто,
находящееся непосредственно перед глазами собеседников, приобрело способность
устанавливать связь с только что высказанной мыслью. Благодаря этому язык мог
выразить
грамматическими средствами психологические отношения, заключающиеся в том, что
предложение, выступая как нечто самостоятельное, в то же время служит
определением к
последующему предложению. Указательное местоимение может относиться ко всему
предложению в целом или же к одному из его членов " (Paul. Ор. cit., S. 148,
курсив мой -
К.Б.; русск. перев., с. 176-177). Это - очень меткое замечание, заслуживающее
внимания и
дальнейшей разработки в теории языка. Но сначала рассмотрим аргументы ученых,
оспаривающих своеобразие анафоры. Для того чтобы понять это явление, сравним
старую
концепцию анафоры, представленную Паулем, с современной (это является темой
первой
части). Мы приходим к выводу, что в анафоре сам контекст возводится в ранг
указательного поля. Присоединим к этому некоторые замечания, в общих чертах
освещающие потенции анафоры.
1. Старый и новый взгляд на сущность анафоры, критика Бругмана
Современная недооценка анафоры, известная мне, наиболее последовательно
отражена
у Бругмана. В его ставшей классикой академической работе об указательных
местоимениях в
индоевропейских языках говорится следующее:
"Разница между дейксисом и анафорой, обычно отмечаемая при употреблении
указательных местоимений, начиная с Аполлония Дискола (ср.: Windisch Curtius'
Stud., 2, 251
и сл.), часто считается важнейшим отличием в употреблении этого класса слов и
соответственно используется в дефинициях; например, Вундт утверждает, что
функция
демонстратива состоит в указании на предметы и лица, не нуждающиеся в особом,
обычно
свойственном им обозначении имени, поскольку они находятся в непосредственной
близости
или незадолго перед этим упоминались. Эта дифференциация, однако, не касается
сути
нашего класса местоимений".
"Создается впечатление, что первоначально демонстративы относились только к
элементам непосредственного чувственного восприятия. Но тогда говорящий
относился ко
всему миру своих представлений по аналогии с актуальной наглядностью, и лучше
всего так
определить сущность класса местоимений, повсеместно используемых в историческое
время:
это языковое указание на нечто, привлекающее внимание говорящего и требующее от
слушателя сразу же заметить предмет. Если впоследствии классифицировать все
соответствующие случаи, учитывая различие дейксиса и анафоры, то единственно
возможную дифференциацию, согласующуюся с существом дела, нужно производить,
судя
по тому, является ли то, на что указывается, уже известным, а не становящимся
известным
только в данной ситуации или оно не обладает этим свойством" (Brugmann. Die
Demonstrativpronomina..., S. 13 ff.). Таким образом, речь идет об известном и
неизвестном.
Бругман посвящает этому вопросу целый параграф. Здесь процитированы первый и
последний отрывки, оспариваемое утверждение и позитивное предложение этого
выдающегося языковеда сопровождаемые психологическим обоснованием изложенных
тезисов. Примеры продемонстрируют, что указание воспринимаемого настоящего
плавно
переходит (ввиду отсутствия "четких границ") в указание только что воспринятого,
еще
свежего в памяти; к последнему разряду непосредственно относится анафора.
"Так бывает, когда я говорю кому-либо без указательного жеста,
сопровождающего
местоимение: Это был господинN, - после того как мимо нас прошел человек; или
когда
после грома я говорю: Вот это был гром ! или прослушав песню: Этой песни я
раньше не
слышал... Если я, произнося: Это был господин N, - слегка наклоню голову в
сторону этого
человека, то мой жест придаст местоимению характер наглядного (sinnlichen)
дейксиса... А
как же обстоит дело с анафорой? Функция демонстратива, например в высказывании
Это
для меня новость, которое я делаю, услышав некоторое сообщение, точно такая же,
как в
приведенном выше. Не является основанием для разграничения и тот факт, что
местоимение
вместо услышанных слов другого человека, относится к высказыванию самого
говорящего".
В обоих случаях различные степени резкости дейксиса вновь низводятся до
уровня
"обычного артикля". "И в этом отношении также иррелевантно, относится ли
дейктическое
местоимение к предшествующим или последующим словам. Ср.. например: merk dir die
(diese) lehre: du muЯt и т.д. и merk dir die lehre: du muЯt и т.д., ich setze
den fдll, daЯ и т.д.".
На первый взгляд это кажется на редкость убедительным; примеры Бругмана взяты
преимущественно из жизни, и они доказывают, что фактически различие между
указанием с
наклоном головы и без него иррелевантно. Какой смысл заключается в том, что я
кивну
головой вслед только что прошедшему мимо меня человеку или не сделаю этого, или
же в
том, что эта песня, о которой дальше пойдет речь, спета на самом деле или
фигурирует
только как тема разговора между мной и моим собеседником? Согласимся с
Бругманом:
совершенно несущественно, имеет ли это место в действительности или лишь в
вображении.
Но следует добавить, однако, важнейшее ограничение: до тех пор, пока имеется в
виду не
что иное, как первоначально реальное (sachliche) указание. Тогда действительно
нет повода
для дифференциации, ведь дейксис к воображаемому основан точно на таких же
предпосылках, как и demonstratio ad oculos, и оперирует теми же чувственно
воспринимаемыми вспомогательными средствами указания. Но все меняется, если
вместо
реального указания появляется синтаксическое указание. Дело в том, что различны
психологические основы синтаксического и реального указания, горизонт
указываемого
(достигаемого) там и здесь хотя и пересекаются, но никак не совпадают. Примеры
Бругмана
почерпнуты из области реального указания, и в замечании Это для меня новость
подразумевается, что новизна, согласно Бругману, может ассоциироваться с вещью,
присутствующей в моем воображении благодаря речи другого человека, и она
полностью
параллельна впечатлению новизны, вызванному услышанной песней. В этом случае
словечко "это" делает указание реальным, и Бругман оказывается прав.
Что же произойдет, если несколько изменить текст: Это истинно (неправильно,
правдоподобно, ложно) и т.д.? Истинной или ложной вещи не существует ни на
земле, ни на
небе, ни в преисп
...Поділитися у соцмережах
