Жанр: Наука
Теория языка
...ния. Но это задача
будущего.
1. Примеры лапидарной и полиартрической речи. Происхождение египетского
релятава
Приводимый Димке древнеегипетский текст из "Истории Синухета" (Sinuhe В5)
гласит:
"Я совершил хождение на юг | я не намеревался идти в резиденцию | я
полагал:
возникнут битвы | я не верил: я буду жить после них | я перешел воды Маати
недалеко от
Сикоморы | я пришел на остров Снефру | я пробыл там на поле | я отправился рано
|
начинался день | я встретил человека - стоящим поблизости | он приветствовал
меня
почтительно | он боялся | подходило время ужина | я приближался к "городу быков"
| я
переправился туда на корабле - не было на нем руля - в веянии западного ветра |
я
проследовал мимо... | я направил свои стопы на север..."
Грамматически расчлененный период из Фукидида (Hist. belli Pelopon. VII /
69, 2)
выглядит следующим образом:
Никиас
положением вещей полностью смущенный и видящий
сколь велика и близка уже была опасность - ибо уже были почти готовы
отправиться
- и полагающий - как это бывает большей частью при сражениях столь
большой важности - - всюду еще чего-то недостает - и еще недостаточно
сказано
призвал опять отдельных судоводителей
Называющий их по имени их отца и по их собственному имени и по их роду и
призывающий каждого в отдельности никто не должен рисковать тем
что он к славе своей прибавил никто не должен дать померкнуть тем доблестям
которыми блистали предки и напоминающий об отечестве которое наслаждается
прекраснейшей свободой о предоставленной в нем всем гражданам свободе устраивать
свой образ жизни и говорящий иное что люди обычно совершают которые
находятся в
подобном положении которые не страшатся того что кому-то могло бы показаться
устаревшим и также то, что люди в подобных случаях говорят похожего друг другу
что относится к женам детям и богам отечества считая это, однако, полезным
в данном
положении.
И без моего комментария ясно, почему автор в египетском тексте видит
отражение
"духа египетской культуры", а в греческом тексте - отражение многообразной
расчлененной
сущности эллинизма. Результатом его наблюдений является утверждение, что в
текстах из
сочинительного демонстратива
возникает подчинительный релятив.
Если говорить точнее, последний знак можно обнаружить повсюду и в
древнейших
текстах; однако в них он встречается редко, а впоследствии появляется
значительно чаще и в
тех местах, где первоначально выступал только первый. В тех случаях, где мы,
согласно
Димке, в любом индоевропейском языке должны ожидать примерно следующей
последовательности предложений: "Когда настал день, я встретил человека, который
с
почтением приветствовал меня, посколькуон боялся", - в древнеегипетском тексте
предложения стоят рядом, не будучи связанными друг с другом. Но такое
преобладание
паратаксиса не становится существенно меньшим при переходе от более
торжественных к
обыденным прозаическим текстам и в более позднее время под влиянием греков и
римлян,
когда наблюдается большая легкость и гибкость. Если бы возникала необходимость
раскрыть содержание понятия "лапидарный язык", которое вполне приложимо и к
греческим, и к римским надписям на камне, то, как я полагаю, вряд ли можно было
бы найти
более яркий образец, чем тексты на высокоразвитом языке древних египтян.
В материале, который анализировал Димке, имеются необычайно интересные с
языковедческой точки зрения факты. Постараемся уяснить себе эти факты путем
конструирования по их образцу и с помощью выработанных нами для этого понятий.
Если я,
начав рассказывать по-немецки, скажу es kam ein Mann 'пришел человек' и затем
употреблю
to-дейктическое указательное слово то это вовсе не означает, что оно является
истинным
относительным местоимением. По-видимому, в праиндоевропейском языке существовала
(неизменяемая) указательная частица. Вопрос: как же обстоит дело с семантической
и с
синтаксической функциями этой частицы? В повествовательном тексте ни о каком
demonstratio ad oculos не может быть и речи. Но надо подумать, не находился ли
до того, как
сформировалось четкое анафорическое употребление, все же дейксис к воображаемому
на
переднем плане. Если я стану рассказывать: "NN жил сто лет тому назад в Вене.
Там тогда
были..." - то действует дейксис к воображаемому. Скажем же еще раз: es kam ein
Mann (и
далее) to. Можно предположить, что рассказчик в своем воображении как бы
указывает
пальцем на то, что перед ним находится. Относящийся к теории языка вопрос о
происхождении релятива в четкой формулировке гласит: чем отличается известный в
наших
языках релятив от такого дейксиса к воображаемому?
Бругман вообще не усматривал здесь никаких различий; надо было бы показать
ему
факты древнеегипетского,языка, подробно описанные Димке. Из них ясно по меньшей
мере,
что древнеегипетское to было в сущности не ретроспективным указанием, а при
таком
употреблении проспективным (катафорическим) и что для возникшей позднее
потребности в
анафоре был изобретен специальный дополнительный знак. С точки зрения теории
языка это
наиболее интересное наблюдение в работе, которую мы рассматриваем. Ведь дейксис
к
воображаемому не нуждался бы в дополнительном знаке; если то, что имеется в
виду, стоит
перед моим, говорящего, внутренним взором и перед внутренним взором моего
слушателя,
то для указания на него, достаточно простого to. Напротив, по-иному обстоит дело
в том
случае, когда в своем высказывании я как бы оборачиваюсь назад и намереваюсь
указующе
еще раз затронуть только что произнесенное слово и с помощью номинативной
значимости
этого слова обратить внимание слушающего на тот же самый предмет. Такое
обращение
назад является первым шагом в конструировании релятива; этот шаг ведет к
релятивной
частице (Relativpartikel).
При втором шаге к такой частице добавляется полевой знак, и она
превращается, таким
образом, в (склоняемое) местоимение. Это прогресс, который, вероятно, можно было
бы
подтвердить полученными (путем конструирования) примерами из индоевропейского
языка.
Для точности необходимо сказать, что деление на первый и второй шаги не имеет в
приведенном анализе временного значения. Это чисто логическое расчленение. Такие
шаги
не зависят друг от друга, они могли совершаться одновременно и независимо друг
от друга.
Само собой разумеется, что я не в состоянии оценивать содержательную
корректность
интерпретаций Димке. Я могу лишь сказать, что если я правильно понимаю Димке и
если он
надежно обнаружил и описал первый шаг, то языковед этому не удивится, а,
наоборот,
подумает, что тут нечто такое, чего в результате чисто феноменологического
анализа можно
было бы где-либо ожидать. Возможно, когда мы научимся лучше видеть подобные
вещи,
этот шаг можно будет обнаружить с большей отчетливостью еще где-нибудь. Для
древнеегипетского языка было бы желательно узнать, в какой мере возникший
релятив
впоследствии приобретал временные, условные и т.д. оттенки значения или
объединялся с
обозначавшими их специальными знаками. Этого вполне можно было бы ожидать как
развития, параллельного истории индоевропейского языка.
2. Тип по Паулю
Релятив - анафорический знак kat'exochen. Когда и где он возник, сказать
трудно ввиду
известного всем многообразия союзов и гипотактических образований. Можно ли,
следовательно, считать появление релятива в каком-либо языке искомым источником
наличия в нем многообразных гипотактических форм? Ответ: нет; существуют ведь и
другие способы возникновения релятива. Избежать опасности, связанной со слишком
быстро
сконструированной на основе единственного принципа теорией, можно в том случае,
если на
основе ясных примеров будут выявлены образования, имеющие иную структуру. С
чисто
формальной точки зрения и исходя из простого предложения, при этом происходило,
видимо, либо расширение, либо объединение: в первом случае (грубо говоря) из
одного
предложения возникают два, а во втором - из двух одно. Среди языковедов имеются
и
последовательный представитель теории расширения - Г.Пауль. и последовательный
сторонник теории синтеза - П.Кречмер.
Это противопоставление не взято с потолка. Даже внешне оно прослеживается в
том,
как Г. Пауль после описания распространенного простого предложения (Ein-Satz)
озадачивает читателей своей книги заявлением: "Уже в предшествующем изложении мы
переступили границы так называемого простого предложения и затронули область
предложения сложного. Ведь при подлинно историческом и подлинно психологическом
подходе становится ясно, что мы не можем настаивать на этом разграничении"
(Paul. Die
Prinzipien.., § 100; русск, перев., с. 171). Уже здесь содержатся элементы
полемики, она
приобретает отчетливую форму в вопросе, как же было вначале. Пауль оспаривает не
только
основной тезис, в который, согласно Кречмеру, верили специалисты "начиная с
Аделунга",
но выражает свое несогласие в виде ошеломляющего утверждения, будто бы истинный
паратаксис вообще никогда не существовал. "Мы уже видели, что при подчинении
один из
членов может обладать известной самостоятельностью; с другой стороны, ясно, что
сочинение с полной самостоятельностью отдельных предложений вообще не
встречается,
что предложения не могут быть соединены друг с другом, не вступая при этом в
своего
рода подчинительную связь" (Paul. Ор. cit" S. 147 f.; выделено мною. -К.Б.;
русск, перев., с.
175). Другими словами: вначале был гипотаксис, и он никогда не был преодолен.
А что же сказал бы Г. Пауль о древнеегипетском тексте? По-видимому,
следующее:
здесь еще отчетливее, чем где-либо, вы видите, что я прав. Ведь вы не станете
меня
убеждать, что рассказывающий о той встрече ранним утром случайно расположил
предложения в той последовательности, в какой вам это необходимо, чтобы,
прибегнув к
помощи трех соединительных знаков, сделать из нее настоящий индоевропейский
период!
Нет, египтянин выстроил предложения в точно такой же последовательности, как и
вы,
чтобы одно из них уточняло другое и из них возникла бы логически стройная речь.
А это и
есть именно то, что Г.Пауль называет подчинением. После этого нельзя спорить,
можно
лишь спросить, соответствует ли его понимание существу дела и целесообразно ли
оно.
Является ли непременно придаточным предложением любое предложение, которое
какимлибо
образом "детерминируется" соседним предложением? У такого специалиста, как
Г.Пауль, несомненно, имеются "исторические и психологические" причины для того,
чтобы
отказаться от распространенного мнения и пойти своим путем.
Однако с феноменологической точки зрения слабым местом его теории является
именно то, что представителям противоположной концепции он приписывает никогда
не
высказывавшееся мнение о "самостоятельности" (каждого предложения в
паратактическом
ряду). Если я как защитник критикуемых введу обсуждаемую нами самодостаточность
предложения без указательного поля, это как раз то, что требуется для возражения
Г.Паулю.
Предложение может быть столь же самодостаточным, как и предложения логиков, и в
то же
время быть по содержанию необходимым в определенном месте четкой аргументации;
его3. Тип по Кречмеру. Начальная стадия. Резюме
Формулировка, которой придерживались лингвисты от Аделунга до Кречмера,
гласит:
вначале была паратактическая цепочка предложений, пока они не стали встраиваться
друг
в друга. Существенно то, что эта вторая реконструкция в отличие от предложенной
Паулем
исходит не из простого предложения без указательного поля, а из (с
феноменологической
точки зрения) более примитивного состояния языка. У Пауля имеется в виду
повествовательное высказывание S (r) Р, которое мыслится как распространяемое;
здесь же
речь идет о повествовательных и экспрессивных (kundgebend) или апеллирующих
(appelierend) высказываниях, которые теснее объединяются. Приведем очень четкое
перечисление главных случаев у Кречмера:
"С формальной точки зрения необходимо разграничивать три случая: 1. Второе
из двух
следующих друг за другом предложений было подчинено первому. Например: Ne
moriatur 'Я
опасаюсь. Пусть он не умирает' превращается в Timeo. Ne moriatur, где латинское
ne по
сравнению с немецким ich fьrchte, dab er stirbt 'я опасаюсь, что он умрет'
объясняется именно
таким образом. 2. Первое предложение подчиняется второму ?? (= ? ????? ) ??? ??
??????! ??
??? ???? ??????? ??? 'О, захотел бы ты меня все же послушать! Это было бы
намного лучше';
они сливаются в одно предложение, поскольку первое предложение воспринимается
как
условие ко второму: Wenn du mir folgst, wдre das weit besser 'Если бы ты меня
послушался,
было бы значительно лучше' (II. H 27). Ср. конструкции: Sint Маеcenates, поп
deerunt, Flacce,
Marones (Martial. VIII 56,5) 'Будут Меценаты, о, Флакк, не будет недостатка в
Вергилиях и
Горациях' и у Шиллера: Sei im Besitze und du wohnst im Recht = Wenn du im Besitz
bist, so
wohnst du im Recht 'Если ты владеешь, то ты прав'. 3. Встроенное предложение
подчиняется
окружающему его предложению. II. В 308 и сл. ?????? ... ??????????, ??? ??????
????????
??? ??????... ?????? первоначально мыслилось следующим образом: 'ужасный дракон
- его
послал сам Олимпиец на свет божий - бросился...' По мере того как включенное
предложение подчиняется включающему его, демонстратив ??? превращается в то,
что
мы называем релятивом.
Х. Латтманн по-иному объясняет предложения типа Timeo ne moriatur (Lattmann
H.,
KZ, 49, 1919, S. 100); он трактует ne как интенсифицирующую (ср. греч. ??, ??? )
и
неопределенную (лат. - ne в вопросах) частицу, а в конъюнктиве усматривает
потенциалис.
Первоначальное значение, следовательно: Ich fьrchte, er mцchte vielleicht
sterben 'Я опасаюсь,
он может, вероятно, умереть' (S. 62 f.).
Различия в суждениях специалистов о латинском ne не затрагивают
языковедческую
оценку синтетической теории. Ведь и в предложении с потенциалисом содержится
сообщение, которое реализуется в сложноподчиненном предложении. Нам нужно было
бы
достаточно далеко отстраниться, чтобы найти ту позицию, с которой можно было бы
охватить все многообразие обнаруженных Кречмером соотношений; нам следовало бы
прежде всего в системе рассмотреть "типы предложений", что увело бы нас далеко
за
пределы предлагаемого здесь анализа репрезентирующего языка. Но все же кое-что
относящееся к теме указательного поля необходимо сказать в дополнение к первому
и
второму главным случаям, упоминаемым Кречмером, не отклоняясь при этом, однако,
столь
далеко. Его третий случай мы отнесем в иную рубрику, поскольку возникновение
релятива -
это совсем другой вопрос, который уже обсуждался.
Я задаю, несомненно, простой и напрашивающийся сам собою вопрос:
существовали
ли в предполагаемый начальный период наряду с последовательностями Timeo. Ne
moriatur
также последовательности типа Times. Ne moriatur 'Опасаешься. Не умер бы он' и
Medicus
timet. Ne (pater meus) moriatur 'Врач опасается. Мой отец не умер бы'? Возможно,
да,
возможно, и нет. Дело в том, что надо было бы знать, где возникает выражаемое
языковыми
средствами желание (больной не должен умереть) в этих сконструированных случаях.
В
душе говорящего таким же образом, как и в случае Timeo. Ne moriatur, или же в
душе того, к
кому обращено высказывание, или в душе врача? Для готового языкового состояния
классической латыни, где два предложения превратились в одно гипотактическое
образование, интерпретация не вызывает никаких сомнений. Там 'опасение'
примысливается
лицу, являющемуся субъектом первого предложения независимо от того, указывает
субъект
на первое или на второе лицо либо называет человека. А как обстояло дело в чисто
паратактическом высказывании? Можно было бы себе представить промежуточную фазу,
в
которой функция выражения желания (лучше: функция заклинания) у ne была еще
полностью жива и наблюдался скачок из повествования в первом предложении в
прямую
речь, содержащуюся во втором предложении - Meducus timet: ne moriatur 'Медик
опасается:
не умер бы'. То обстоятельство, что подобного рода размышления излишни в случае
приводимого Кречмером примера, не должно нас, однако, от них удерживать, после
того как
мы на примере древнегреческого текста узнали, в сколь малой степени сами собой
разумеющимися являются переходы к собственно сложноподчиненным предложениям. Там
при зарождении релятива нужны были иные, чем здесь, процессы. Но переходы и
здесь
были, очевидно, неизбежными. И одним из таких переходов могло быть, по-видимому,
смешение, которое я имею в виду, - смешение, на которое был сделан намек, когда
речь шла
об известном специальном случае включения прямой речи в повествование, однако
само
смешение не было при этом в достаточной степени определено и исчерпывающе
описано.
Вовсе не случайно, что в ясных и убедительных - с точки зрения теории языка
-
примерах Кречмера содержатся (древний) императив и оптатив (или прохибитив).
Ведь в
своей теории Кречмер делает упор на экспрессивную и на апеллятивную функции.
Указанные словоформы, если бы их не было, можно было бы сконструировать вместе с
предложениями, которым они придают соответствующий характер, с помощью
инструментальной модели (Organon-Modell) точно так же, как и редкие, похожие на
предложения, подключения к междометиям. Я имею в виду лат. Heu me miserum 'Увы
мне,
бедному!' или Vae victis 'Горе побежденным'. Здесь важно следующее: во всех
случаях, где в
значительно более поздних предложениях без указательного поля экспрессивный или
апеллятивный момент, выраженный посредством музыкальных модуляций имеет
собственную фонематическую форму (которая, как в случае императива komm! veni!
'приходи!', может заключаться также в отсутствии суффикса) в принципе возможны
выявленные и описанные Кречмером гипотактические образования.
Почему? Ответ имеет психологическую основу и гласит: потому что наши
аффекты и
волеизъявления направлены на предметы и положения вещей, ориентированы на них и
обычно мотивированы ими. Для полного понимания языкового выражения чувств и
желаний
часто необходимо, чтобы дело не ограничивалось лишь намеком на объективное, но
было
сказано прямо. Если же кое-что от этого объективного выражается языковыми
средствами в
предложении, которое либо следует за высказыванием с экспрессивно-апеллятивной
функцией, либо предшествует ему, то оба высказывания как бы сами собой
срастаются в
гипотактическое образование, поскольку их источником является одно и то же
переживание. Ведь, бесспорно, одно и то же переживание побуждает говорящего
начинать
дважды, чтобы произнести "Timeo. Ne moriatur" или другое столь поучительное -
привлеченное нами в качестве иллюстрации - предложение, подводящее нас к
пониманию
того, почему греческое слово со значением wenn 'когда' - в отличие от нашего -
не
образовано как дериват релятива. Кречмер увидел типичный речевой оборот и
усмотрел в
нем специфический источник гипотактических образований.
Дойдя до этого пункта, психолог обязан обратить внимание специалиста по
истории
языка на то, что не только вызываемые сильными чувствами переживания, но и
эмоционально слабо окрашенные или даже эмоционально нейтральные мысли могут
побудить или даже вынудить человека, который хочет их выразить, начинать дважды.
Если я
заменю латинское timeo на verbum sentiendi или на verbum declarandi, человек,
изучавший
когда-то латынь, сразу же вспомнит, что после них следует ожидать появления
странной
конструкции - винительного с инфинитивом: Ceterum censeo Carthaginem esse
delendam
'Впрочем, я считаю, что Карфаген должен быть разрушен'. С психологической точки
зрения
смысловое содержание, выражаемое винительным с инфинитивом, относится к
выражению
мыслительного акта, передаваемого словом censeo 'я считаю', таким же образом,
как и мысль
о боязни ne moriatur - к выражению переживаемого опасения глаголом timeo.
Поэтому мы и
не проводим в наших современных языках никакого последовательного различия между
обоими случаями, а употребляем и тут и там производное от релятива, например
такое, как
нем. daЯ 'что', или в обоих случаях мы продолжаем в виде прямой речи: Ich
fьrchte: er stirbt 'Я
опасаюсь, он умрет', Ich erklдre: Carthago muЯ vernichtet werden 'Я заявляю:
Карфаген должен
быть разрушен'. Ясно, что винительный с инфинитивом нельзя просто приравнять к
(обычным) придаточным предложениям. Специально надо обсудить вопрос, чем эта
конструкция от них отличается с общетеоретической точки зрения.
4. Сравнение обоих типов
Если мы введем надлежащие обозначения, это облегчит обзор и четкое
разграничение
кречмеровского и паулевского типов. Для кречмеровского типа это -
интенциональное
единство переживания, дважды выраженного словами. А для паулевского типа это -
межситуационное отношение, создающее конструкцию. В высказывании Er fiel um und
starb
'Он упал и умер' изображены два события, последовательно коснувшиеся одного и
того же
человека, и дело слушателя специфицировать отношение между этими событиями.
Можно
ли это уже назвать гипотаксисом? Не вызывает сомнений, что совсем немного нужно
для
того, чтобы отношение, лишь намеченное союзом und,с помощью языковых средств
представить более дифференцированным и сложнее оформленным: Er fiel um, aber
sprang
wieder auf 'Он упал, но опять вскочил'; Die Tauern sind sehr schцn aber schwer
zu erklettern
'Горы Тауерн очень красивы, но на них трудно взобраться'. Такого рода aber 'но'
предполагает, что слушатель способен домысливать, оно корректирует или тормозит
мысль;
оно говорит слушающему примерно следующее: "Возможно, ты ожидал, что упавший
останется лежать? Нет, напротив...; Возможно, тебя привлекает красота Тауерна,
однако
подумай о следующем". В сущности, эти субконструкции подкрепляют интерпретацию
Пауля; и в наших примерах ее надо делать и допускать, ибо в противном случае
конструкция
будет непонятной. Ведь объективно свойство schцn 'красивый' и свойство schwer zu
erklettern
'трудно взобраться' не находятся в отношении противоположности, оппозиции или
любом
ином, какое можно было бы иметь в виду при употреблении aber. Мы опять невольно
натолкнулись на фактор сопутствующего конструирования, и он один способен в
определенных пределах подкрепить теорию Пауля.
Кречмеровский тип конструкции, напротив, первичнее, с точки зрения истории
языка
он, по-видимому, более древен; в принципе его, по-видимому уже можно было
создавать
сигналами одноклассной системы. И если я не заблуждаюсь, сюда фактически
относятся
редко встречающиеся сочетания междометий с простыми именованиями и
овествовательными предложениями: Oweh! 'Увы!; Der Feind! 'Враг'; Pfui der
Teufel! (Pfui die
Schande!) 'Фу-ты черт!' ('Фу, как не стыдно!'); Aha, es donnert! 'Ага, гром
гремит!'. Пожалуй,
разнообразнее был бы улов в детской комнате, а именно в тот примечательный
период, когда
однословные предложения у ребенка начинают заменяться многословными
высказываниями.
Первоначально это, как правило, еще не S-Р - предложения, а смешанные аффектнономинативные
или апеллятивно-номинативные образования, вызванные одним и тем же
поводом для говорения. Если защитный знак уже сформирован, то волюнтативное nein
'нет' в
устах немецких детей звучит большей частью не иначе, чем латинское пе (именно
nдh), и
ставится либо перед назывным высказыванием, либо после него. Ясно без пояснений,
что
грамматически правильные предложения из Гомера и иллюстративные примеры Кречмера
не
являются детским языком. Но я хотел с помощью параллелей показать
предположительно
очень большую древность конструкции описанного им типа.
Сформировавшееся повествовательное предложение S-P, с которого начинает
Пауль,
моложе. Когда ребенок овладевает им в достаточной степени, появляются
противопоставления типа рара brav, olol bцs 'папа хороший, дядя злой', то есть
такие
образования, которые Пауль должен был бы включить наряду со своими примерами er
lacht,
sie weint 'он смеется, она плачет' в список относительно чистых паратактических
образований. Одновременно или позже появляются в качестве типического явления
распространенные предложения, следующие формуле Пауля, этого я не могу сказать,
просмотрев достоверно зафиксированные высказывания детей. Они известны, я очень
хорошо припоминаю их, поскольку они обратили на себя мое внимание; однако они
никогда
не изучались в намеченном Паулем аспекте. Там, где они выступают в форме,
которая
привлекла мое внимание, становится особенно ясно, что, действительно, одно P к
нескольким S (возможно и обратное) является излюбленной, хорошо освоенной
ребенком
моделью, которой он мастерски пользуется.
"Когда ребенок произносит двусловные предложения, имеющие, бесспорно, смысл
суждения, например рара brav 'папа хороший', иногда можно наблюдать, что
маленький
оратор не ограничивается только одним высказыванием такого рода, а, используя
избранную
модель, приписывает тот же самый предикат всем присутствующим по очереди (mama
brav
'мама хорошая', tante brav 'тетя хорошая'). В таких случаях побуждение высказать
второе и
последующие суждения поступает явно не извне, ребенок лишь воспроизводит свою
деятельность по высказыванию суждений, но применительно к другим субъектам. Он
как бы
пускает по кругу незаполненную схему, чтобы вводить в нее последовательно и
другие лица;
или, что то же самое, он запоминает прием и применяет его к другим случаям. Я не
знаю,
бывает ли на столь ранней стадии уже так, чтобы сходным образом варьировался и
предикат,
а субъект оставался константным или чтобы одновременно менялись и субъект, и
предикат,
и мы имели дело, образно говоря, с совершенно незаполненной схемой суждения. Но
определенно встречается нечто иное, что тоже сюда относится, а именно столь
любимые
многими детьми антитезы. Естественно, не все. Встречаются случаи, в которых на
основе
самой ситуации и характера произнесения (в один прием) складывается впечатление,
что все
сказанное следует воспринимать как целостное сложное суждение, что, иными
словами,
отношение противопоставления с самого начала являлось центральным в высказанной
в
предложении мысли.
...Поділитися у соцмережах
