Жанр: Наука
Теория языка
...одобными
сочетаниями в синтаксисе, например генитив будет звучать как des Kuhhornes.
Однако
ударение попадает не на опорную часть последовательности, а на другую ее часть.
На этом
заканчивается полностью ясное и однозначное описание состояния дел для именного
композита.
Еще раз подчеркнем: грамматически управляющей является безударная опорная
часть
сочетания; именно от нее зависит, к какому классу слов будет принадлежать целое,
объединяющее элементы разных классов слов, она же определяет грамматический род
композита, а вместе с ним и полевые знаки, различающие род. Какова при этом роль
первого
члена (Spielbein), несущего ударение? Образно говоря, он целиком занят
нюансировкой
символической значимости, а сам в этом как бы полностью растворяется. В этот
момент
может вмешаться логика, чтобы заново определить понятие атрибутивного отношения
и
отделить его от предикативного. Для сравнения можно еще раз подумать о различных
функциях und. Und как союз соединяет предложения; und в сложных числительных,
подобно
композиту двандва, связывает два предмета и (в большей или меньшей степени
сохраняя их
самостоятельность) создает из них некое объединение; und, накапливающее
признаки,
напротив, оставляет в неприкосновенности единственный символизирующий предмет,
связывая его определяющие или эксплицирующие свойства: die verlorenen und nicht
wiedergefundenen Handschriften 'потерянные и ненайденные рукописи'; der elegante
und
leichtsinnige Alkibiadis 'элегантный и легкомысленный Алкивиад'. Детерминирующий
член
именного композита столь же мало затрагивает назывную функцию опорного члена и
не
имеет выхода в поле предложения; он целиком и полностью занят, так сказать,
внутренним
(или более "домашним") делом детерминирующего или эксплицирующего определения
понятийного или наглядного содержания его значения. Taceat mulier in ecciesia
'пусть молчит
женщина в церкви'; каждое подлинно атрибутивное языковое средство замолкает,
когда
речь идет о построении предложения.
Если принять за основу это мнение, то у глагольного композита уже не надо
спрашивать, согласен ли он с выработанным мнением, но о другом. Отныне это
вопрос о
том, принадлежат ли глагольные композиты к тому же разряду, что и именные. Ответ
таков:
нет, поскольку ни глагольное контактное сочетание, ни глагольное дистантное не
молчат при
построении предложения. Жестко связанные глагольные композиты с первоначально
типичной (согласно Паулю) постановкой ударения на глагольном члене, слова типа
ьberstehen, ьberlegen, ьbersetzen, unterstehen 'преодолевать, размышлять,
переводить,
подчиняться', часто приобретают образное, переносное значение, при этом часто
утрачивая
то акциональное значение, которое имеют соответствующие симплексы; мы говорим,
например, eine Krankheit ьberstehen 'перенести болезнь'. Дистантные композиты
также ведут
себя не менее свободно. С чем бы мы ни сравнивали образование dьrchbrechen
'проламывать'
- с симплексом brechen 'ломать, разбивать' или со связанным контактным
композитом
dьrchbrechen 'нарушать', - все равно окажется, что ударная часть durch 'через,
сквозь'
выполняет роль, никак не ограничивающуюся нюансировкой понятийного содержания
глагола. Предложения с "durchbrechen" часто распространяются обстоятельствами
места; не
проламывают "что-то", а проламываются "через что-то" (man bricht durch nicht
"etwas",
sondern "durch etwas"). Но, естественно, наряду с этим встречаются и такие
образования, как:
er bricht eine Wand durch, einen Zweig ab, ein Hufeisen entzwei 'он пробивает
стену насквозь,
сбивает ветку, ломает подкову пополам', - а они уже не отделены строго
очерченными
границами от выражений типа in Scherben brechen, in die Flucht schlagen 'разбить
вдребезги,
перен. разрушить до основания; обратить в бегство', о которых вряд ли можно
говорить как о
композитах. Некоторые из более тесно связанных сложений такого рода
соответствуют
формуле для атрибутивных отношений. Да, инфинитивы zielfahren 'ехать в
определенное
место', wettfahren 'соревноваться в езде' уже полностью оказались в именной
группе, так что
они вообще перестали быть способными к тмесису и могут встретиться только как
инфинитивы или причастия, то есть в форме, по грамматической функции близкой к
имени.
Рассматривая полученный результат как первый и во многом еще грубый, но все
же
добротный продукт изучения необычайно разнообразного индоевропейского
глагольного
композита, можно установить: глагольное соединение резко отличается от более
простого
именного композита хотя бы тем, что оно не ограничивается нюансировкой
семантического
содержания опорного члена последовательности, а вносит свой вклад в определение
поля
предложения. Не случайно Бругман начал с апологии дистантного композита и
чувствовал
себя вынужденным писать ее. Ведь теория новаторов более всего соответствует
дистантному
композиту. Она могла бы также быть распространена на глагольный контактный
композит,
но ни в коем случае не на именной. Еще в 1868 г. решающим образом высказался в
том же
духе Тоблер (в работе "О соединении слов"), а именно что композиты (в точном
смысле)
существуют только во флективных языках, что в основе их появления всегда лежит
флексия,
что лишь после того, как она достаточно глубоко проникла в язык и оформила всю
языковую
материю, могут появляться композиты (S. 5). Достаточно заменить слово "флексия"
на более
общий термин "фонематическая модуляция" и подумать о чисто атрибутивном именном
композите, как окажется, что еще и сегодня Тоблер по крайней мере не
опровергнут. Мысль
Тоблера легко объединяется с тезисом В.Шмидта о приоритете позиционного фактора;
ведь
роль позиционного фактора, исполняемая им еще до вступления в силу
фонематической
модуляции, фактически, как мы видели, не определяется Шмидтом и может, при его
поверхностном взгляде на соответствующие отношения, так и остаться
неопределенной.
Высказывание Тоблера также не противоречит предположению, что сложения типа
"Акрополь" древнее, чем флексии. Ведь это последнее еще не представляло
настоящий, то
есть чисто атрибутивный, композит.
На этом мы закончим рассмотрение различий между именной и глагольной
композициями. Следовало бы в заключение расширить систематическое учение о
композитах за счет привлечения слов, составленных из указательных и назывных
знаков.
Кое-что из того, что сюда относится, было нами затронуто на с. 129 и сл.; однако
основную
часть соединений такого рода следует искать в сфере флективных глаголов, личные
окончания которых являются знаками, указывающими на их роль.
5. Интерференция позиционных факторов с музыкальными и фонематическими
модуляциями. Предпочтение постпозиции в романских языках
Все сказанное способствует решению проблемы В.Шмидта и приводит к
немаловажному признанию того, что позиционный фактор точно так же интерферирует
или
по крайней мере может интерферировать с ударением как музыкальным фактором
соединения, как и с фактором фонематических модуляций. Запомним то трехчастное
деление
средств соединения, которое было обнаружено нами (см. с. 160 и сл.) чисто
феноменологически. Интерференция позиционного фактора с фонематическими
модуляциями получила отражение в поучительном правиле Шмидта о корреляции (см.
выше,
с. 305). Следовало бы когда-нибудь подвергнуть тщательной и систематической
проверке
отношение позиционного фактора к музыкальным модуляциям в широком спектре
сравнения
с разными языками. Важность этого становится очевидной, например, из замечаний
Шмидта
об известном явлении предпочтения постпозиции в романских языках:
"Именно романские языки отказываются от прежней, органически развившейся
препозиции генитива и все чаще используют "аналитическую" постпозицию генитива"
(Schmidt. Ор. cit., S. 491).
Шмидт столь серьезно воспринимает это явление, что ему кажется, если бы
выяснилось, что постпозиция в романских языках обусловлена внутриязыковыми
причинами, то пошатнулся бы один из столпов его теории, объясняющей феномены
пре- и
постпозиции зависимостью от культурной среды. Ведь вообще в целостной картине
своего
универсального сравнения Шмидт признает лишь внешние перемены, то есть такие,
которые
обусловлены языковым смешением. Значимость позиционного фактора настолько
глубоко
укоренена в языковом сознании, "что психологически было бы невозможно принять
здесь
какие-то внезапные изменения. Образование типа "Haus-Vater" ни при каких
обстоятельствах мы не можем превратить в противоположное ему "Vater-Haus", не
изменив
сразу же радикально его значение. Генитив связан с языковым сознанием настолько
прочными узами, что вначале вообще неясно, как их развязать или переделать. Мы
уже
видели, что этого фактически никогда не происходит чисто внутренним способом"
(Sсhmidt.
Ор. cit., S. 495).
Итак, каким путем итальянский язык приходит к образованиям типа саро
stazione
'начальник станции', французский - к timbre poste 'почтовая марка', а романские
языки в
целом - к предпочтению нормальной постпозиции прилагательного в (атрибутивном)
словосочетании? Поскольку не зря Шмидт ссылался на прочные корни в языковом
сознании
и вообще апеллирует к психологии, пусть и мне будет позволено молвить об этом
словечко.
Языковое сознание подвергается коренным изменениям, когда в дело вмешиваются
фонематические средства; разве при чтении Цицерона или Горация могли бы
возникнуть
возражения по поводу перемены позиции при употреблении "генитива"? В том, что
касается
падежей, латинский язык относится (в смысле общего критерия Шмидта) к
суффиксальным
языкам и в наиболее чистом и полном виде демонстрирует (как едва ли какой-либо
другой
язык) стадию высвобождения момента упорядочения из-под контроля синтаксической
функции. В частности, и позиция внутри словосочетания выбирается достаточно
свободно,
поскольку суффиксальное согласование вполне однозначно маркирует подчинение
прилагательного имени. Атрибутивная препозиция детерминирующего члена может
встречаться в латыни только в относительно редком именном композите, и это
соответствует
столь же устоявшемуся, как и наше, языковому сознанию латинянина. Если
предположить,
что в процессе становления романских языков по мере исчезновения суффиксовдиакритик
одновременно с появлением потребности в новом синтаксическом использовании
позиции
возникает и потребность в новом использовании позиционного фактора и
применительно к
атрибутивному словосочетанию, то ни теория языка Шмидта, ни какая-нибудь другая
теория
не может конструктивно предсказать, что произойдет. Если в силу каких-то причин,
выявляемых лишь при тонком историческом исследовании процесса, сформируется
новое
"языковое чутье" в отношении постпозиции в словосочетании, то станет
психологически
оправданным включать сюда также количественно подчиненный именной композит .
Вот,
мне кажется, и все, что можно сказать о постпозиции как таковой с
психологической точки
зрения.
При этом нельзя забывать об ударении; этот вопрос тотчас же подсказывает
нам, что
сильное ударение сохраняется на детерминирующем члене композиции в образованиях
типа
"timbre poste". Сопоставляя Montblanc и WeiЯhom , мы видим, как уменьшается
разница
между немецким и французским языковым сознанием относительно именного композита
(полностью в духе тех целей, с которыми проводил свое доказательство Шмидт). Что
ж,
остается спросить, как все это соотносится с другими случаями шмидтовской
классификации
языков с препозицией и постпозицией. Существуют ли языки, ставящие ударение на
опорные члены сочетания? Если да, то в этом заключалось бы более радикальное
противоречие; если нет, то закон об ударении на неосновной части именного
сочетания был
бы универсальным для всех языков, менялась бы лишь позиция самого члена.
6. Реализация признаков понятия слова в композите
Когда теория языка возвращается к своим делам, проведя долгие часы учения у
знатоков конкретных человеческих языков, она имеет возможность даже в споре с
самим
Бругманом защищать с аргументами в руках тривиальное положение о том, что
композит на
самом деле является композитом, то есть словом (в наиболее чистом виде - именем,
составленным из символов). Бругман недоволен старым названием, ему хочется
заменить его
-лучше всего названием "словесное единство" (Worteinigung) или "объединенное
слово"
(Einigungswort).
"Между тем у нас со старых времен в грамматической терминологии есть,
право, так
много недостаточного и вводящего в заблуждение... и, вероятно, нам придется
тащить это за
собой еще столетиями, и не так уж быстро удастся нам избавиться от термина
"сложение"
(Zusammensetzungen)" (Вrugmann. Ор. cit., S. 400).
Мне кажется, что выражение "слово, составленное из символов"
(symbolgefьgtes Wort)
достаточно в случае необходимости для объяснения положения дел; вообще же старое
название было вполне подходящим. Во всяком случае, именной композит, как и
"объединенное слово" (Einigungswort), представляет собой слово; применительно к
нему
можно верифицировать все признаки понятия "слово". Во-первых, у него есть
собственный
мелодический облик (правила акцентуации которого пока еще определены лишь
частично),
иногда слово, составленное из символов, обнаруживает фонематические модификации,
как в
примерах из списка Пауля: erlauben - Urlaub 'разрешать - отпуск' и erteilen -
Urteil 'отдавать
- приговор'. Во-вторых, композит оказывается способным к включению в поле и
принадлежит к определенному классу слов. Слово, составленное из символов, ведет
себя в
поле предложения в целом так же, как симплекс; внутри него все синтаксические
реликты
как бы оказываются поглощенными, они остаются неприкосновенными, даже когда в
конкретном случае этому образованию требуется доказать свою способность к
"грамматическому употреблению" и быть снабженным полевыми знаками. Язык сам
следует
указанию Бругмана и придает композиту новые полевые знаки независимо от того,
"возник
ли данный тип в доисторическое или историческое время" и много или мало от
прежнего
полевого знака он может еще сохранить в себе. Будь то слова "Akropolis" или
"Mannsbild"
'настоящий мужчина, мужик, мужчина, букв. мужской образ', генитив от композита
образуется так же, как если бы это был симплекс: ??????????, des Mannsbildes. В
этом -
подтверждение второму критерию Мейе для понятия слова.
Правильно и вполне понятно, что контактный и дистантный композиты несколько
отличаются друг от друга по тем фонетическим и фонематическим характеристикам
unitas
multiplex , о которых мы говорили. Будучи поборником внутреннего подхода,
Бругман
внес в определения Пауля и Вилльманса как сторонников внешнего подхода поправку,
которая в наикратчайшей формулировке звучит примерно так: вы правы, когда
указываете,
что контактный композит подвергается целостному акцентному оформлению
(Akzentgestaltung), на которое не способен дистантный композит; вы правы, когда
указываете
на вытекающие отсюда последствия; по-латыни чисто синтаксическое соединение,
соответствующее supplico vos 'умоляю вас', звучит как sub vos placo, а не как
sub vos plico
(см.: Brugmann. Ор. cit., S. 394); к тому же в истории языка контактному
композиту чаще
выпадает участь быть в изоляции, чем дистантному, хотя такое может случиться и с
этим
последним; ср. нем. wahrnehmen 'вocпpинимaть, соблюдать' или durchbleuen
'отлупить' (ср. -
верх. - нем. симплекс bliuwen 'бить, ударять' в качестве симплекса перестал
существовать).
Но одной вашей характеристики недостаточно. Пусть не те же самые, но должны быть
хоть
какие-нибудь внешне выраженные гештальтные связи, например музыкальные, которые
бы
объединили в каждом случае употребления члены дистантного композита в единое
целое.
Сематологически важной особенностью такого целостного в звуковом отношении
слова-единства (Wort-Einung) является тот факт, что внутри него не полностью
исчезают
синтаксические моменты. Если я объединяю активный глагол с именем в композит, то
может
оказаться, что имя окажется в падеже объекта, как в примере Schuhmacher
'сапожник, букв.
делатель сапог', или в падеже субъекта,как в meistersinger 'мейстерзингер, букв.
мастерпевец'.
Gesundbeter 'знахарь, букв. молитель здоровья' и Hellseher 'ясновидец'
иллюстрируют
другие типы глагольных дополнений, a Weihgabe 'священный дар' и Leihgabe 'нечто,
данное
во временное пользование' объясняют, как, даже несмотря на именную форму второй
составной части, глагольный корень может различными способами сохранять свое
управление и т.п. Мы можем лишь подчеркнуть, что этим отношения чрезвычайно
интересны и поучительны, но, будучи теоретиками языка, ни в коем случае мы не
можем по
своему вкусу подвергать их систематическому анализу. Все же напоследок стоило бы
каждое
систематическое рассмотрение заключать содержательным выводом о том, что в
значении
композиции многое дается намеком и нуждается в уточнении сообразно с предметом,
как в
серии слов: Backofen, Backstein, Backobst 'духовка, кирпич, сухофрукты' и т.д.,
- к
рассмотрению которой мы то и дело возвращаемся. Тот, кто когда-либо стоял перед
необходимостью изложить по-английски научные идеи, сформулированные на немецком
языке, может красочно рассказать о часто возникающих затруднениях, связанных с
потребностью эксплицировать по-английски лишь намеченные по-немецки отношения;
по
моему опыту, это, как правило, удобные немецкие композиты, которые там почему-то
отказываются принимать банковскими чеками и заставляют разменивать.
Итак, еще раз нашел подтверждение тот факт, что среди немецких композитов
вновь
появляются все способы соединения предложений. Однако наряду с этим нельзя не
признать
и другого факта, того, что в любом случае можно совершенно корректно показать,
какой
полевой разрыв существует между типом сочетания в композите, характеризующем его
как
слово, и полем предложения, в которое входит этот композит. Например, если некто
den
Schuhmacher oder den Gesundbeter oder den Tagdieb durch bleut 'отлупит
сапожника, или
знахаря, или тунеядца', то "аккузативное" значение элемента Schuh 'сапог' и т.д.
не будет
иметь ничего общего с употреблением падежа в поле предложения, поскольку там с
тем же
успехом мог бы стоять, например, генитив. В конечном итоге именно это
представление о
полевом разрыве послужило основой для сопоставления композитов с придаточными
предложениями в изящно написанной книге Германа Якоби "Композит и придаточное
предложение" . У композита и придаточного предложения между собой много общего.
Но
они различаются тем, что развитое придаточное в отличие от четкого композита не
способно
к образованию полевых значений и, например, как целое не может присоединять к
себе
падежные форманты, как "Akropolis" или "Mannsbild". Не стану оспоривать тот
факт, что
среди композитов есть переходные явления; таковы примеры, относящиеся к четырем
последним группам по списку Г. Пауля, то есть те самые "предложения-композиты",
которые не способны к образованию поля, но всюду, где могут быть употреблены,
лежат в
поле предложения, как эрратические валуны или как вокативы и междометия. Точно
так
же в большинстве языков происходят интересные полевые фузии между управляющими и
зависимыми предложениями. Тем не менее нам пришлось бы отказаться от многих
положений теории языка, попытайся мы скрыть возникающий во многих местах
нормальный
полевой разрыв на том основании, что иногда приходится сталкиваться с из ряда
вон
выходящими промежуточными явлениями. Ведь они представляют собой чрезвычайно
эффективные шарниры в человеческой речи и образуются в свою очередь в результате
полевого разрыва между зависимыми предложениями; а при полевом разрыве между
композитом и предложением возникает нечто существенно иное. Более подробно эти
представления будут изложены в последнем параграфе книги.
§ 23. ЯЗЫКОВАЯ МЕТАФОРА
Сематологическое ядро теории метафоры
В Шварцвальде растет дерево. Его называют Hцlzlekцnig 'король-дерево'. А
недалеко
от него растет другое - Hцlzlekцnigin 'королева-дерево'. Король и королева -
красивейшие
деревья во всей округе и настоящие деревья-гиганты. Рассмотрим способ говорения,
при
котором возникают такого рода композиты, а кроме того, займемся языковой
метафорой.
Тому, кто начнет обращать внимание на языковое явление, которое обычно называют
метафорой, человеческая речь вскоре покажется состоящей из метафор, как
Шварцвальд
состоит из деревьев. Композиты типа Fingerhut 'наперсток, букв. шляпа для
пальца',
Handschuh 'перчатка, букв. обувь для руки', Tischbein 'ножка стола' - это
метафоры. Если я о
супружеской паре скажу: "Он слон, а она лань", - то опять возникнет метафора, и
так вплоть
до относящихся к восприятию метафор "светлые, резкие тона (или теплые, мягкие),
оттенок
цвета, сладкая радость, горькое страдание, хладнокровное убийство, мрачные
планы" и до
более смелых и изысканных образов у риториков. поэтов и философов. Обширные
списки
примеров в античных риториках, составленных в первую очередь для дидактических
целей,
малоинтересны для теории языка, насколько мои знания позволяют мне судить об
этом.
Современные исследователи в своем большинстве увязли в, несомненно, относящихся
сюда
вопросах психологии переживания . Перед моим мысленным взором в качестве
сематологического ядра хорошо продуманной теории метафоры возникает нечто, что
можно
было бы рассмотреть непосредственно за конструкциями с союзом und
(Undverbindungen) и
за композитами. Ведь в какой-то степени метафоричной является любая языковая
композиция, а метафорическое не является чем-то необычным.
1. Психологические основы. Исторические данные. Внеязыковые параллели. Две
метафоры из детской речи
Психологи-эксперты Штэлина сочли за метафорические и такие простые
языковые
композиции, как der greise Wald 'старый лес'. Испытуемые свидетельствовали, что
определение к существительному напоминало им об определенных свойствах, например
о
коре старых деревьев или о беспорядочно свисающих, как космы, ветвях, и что они
осознавали своеобразное переплетение и взаимопроникновение двух семантических
сфер
(человек - дерево). Если параллельно образовать еще ein verwitterter Greis
'ветхий старик', то
в сознании всплывут сходные черты внешности старого человека, подчеркиваемые в
восприятии. Однако на этот раз свойства (возможно, видимые внутренним взором)
мысленно
приписываются человеку так, как будто бы они заимствованы из сферы "каменная
кладка,
скалы". Тонкий анализ восприятия в работе Штэлина может служить доказательством
того,
что изобретенный греками термин "метафора", обозначавший первоначально
обстоятельные
поэтические и риторические сравнения, является удачным и вполне пригодным для
анализа
восприятия. В восприятии (даже в случае простых примеров, намеренно выбранных
нами)
ощущается двойственность сфер и нечто вроде проникновения одной из них в другую,
исчезающего лишь при большой употребительности подобных образований.
Мы не занимаемся здесь ни стилистикой, ни психологией переживания, а как
теоретики
языка размышляем над тем, чем же объясняется широкое распространение
метафорических
оборотов и метафорической техники в репрезентирующем языке. Не является ли
подобное
смешение сфер весьма своеобразным методом приготовления коктейлей
(Cocktailverfahren) и
ради чего все это? Историка языка на размышления о феномене метафоры наведут,
например, факты изменения значений, и он констатирует, что многое первоначально
метафорическое в процессе истории языка постепенно перестало восприниматься как
таковое. Жан Поль, поэт-романтик, сформулировал это обстоятельство в известном
(метафорическом) высказывании о бесчисленных поблекших метафорах языка. А. Г.
Пауль,
лингвист-прозаик, весьма содержательно высказывается о феномене метафоры в
истории
языка следующим образом:
"Метафора - одно из важнейших средств обозначения комплексов представлений,
не
имеющих еще адекватных наименований. Использование этого средства не
ограничивается,
однако, случаями, продиктованными внешней необходимостью. Внутреннее побуждение
нередко заставляет отдать предпочтение метафорическому выражению даже тогда,
когда к
услугам говорящих уже имеется готовое название. Метафора - это нечто такое, что
с
неизбежностью вытекает из природы человека и проявляется не только в языке
поэзии, но
также - и даже прежде всего - в обиходной речи народа, охотно прибегающей к
образным
выражениям и красочным эпитетам. Многие метафоры этого рода также становятся
узуальными, хотя и не так легко, как при отсутствии другого обозначения.
Легко понять, что для создания метафор, поскольку они естественны и
народны,
используются, как правило, самые живые и яркие представления. То, что менее
понятно и
далеко от интересов индивида, становится доступнее и нагляднее с помощью более
понятного и близкого. В выборе метафорического выражения проявляются, таким
образом,
различия индивидуальных интересов, а из совокупности метафор, ставших в языке
узуальными, можно видеть, какие интересы преобладали в народе.
Дать исчерпывающий обзор всех возможных разновидностей метафоры - задача
вряд
ли выполнимая. Ограничусь кратким рассмотрением некоторых, наиболее обычных
типов"
(Paul. Ор. cit., S. 94f.; русск, перев., с. 114. и сл.). И еще раз кратко:
согласно Паулю,
метафора - это спасительное средство при нехватке выразительных средств
(Ausdrucksnot),
средство ярко наглядной характеристики (drastische Charakterisierung). И
поскольку
действует правило, что неизвестное может быть определено только через известное,
а более
далекое от интересов - через более близкое, то это правило дает историку
указанные
косвенные свидетельства. Это три заслуживающих внимание тезиса, к которым любой
историк может привести достаточное количество подходящих примеров из своей
специальной области. Сам Пауль приводит немецкие примеры (ор. cit., S. 95f.;
русск. перев.,
с. 115 и ел). Напротив, бледным и неопределенным мне представляется добавление,
что
метафора "с неизбежностью вытекает из природы человека". Нас, однако, больше
удовлетворило бы,
...Поділитися у соцмережах
