Жанр: Наука
Теория языка
...ь бессловесной или, наоборот, что магический собеседник может
объясняться с
нами не словами, а "природными знаками" или обращаясь непосредственно к нашей
душе, -
все это опять-таки не является проблемой для теории, поскольку язык
приравнивается нами
к звуковому языку. Впрочем, необходимость исключения слов типа "абракадабра" из
словарного состава языка является достаточно очевидной; гораздо более сложной
представляется проблема разграничения слова и предложения.
Она может быть решена с введением признака "способность к полевому
употреблению" в том его понимании, которое было изложено ранее. Действительно, к
полевому употреблению могут быть способны лишь те единицы, которые мысленно
противопоставляются полю и отделяются от него; поле предложения и слова имеют
различный характер. Слова находятся в символическом поле, занимая определенные
позиции
в нем; кроме того, они включают в себя смысловые знаки (см. об этом подробнее в
теории
композитов). Но слова содержат и еще нечто - а именно лексический момент,
который им,
образно говоря, сопутствует. Было бы вполне возможно (и, может быть, даже
наиболее
естественно) при определении понятия слова исходить именно из этого лексического
момента. Реализация этой попытки привела нас к тому анализу назывных слов,
который был
предложен в § 14; по отношению к указательным словам сходный анализ был
предложен
Бругманом. Объединить же все это можно как раз в суммарном признаке "способности
к
полевому употреблению": ведь только звуковые образования, обладающие
символической
значимостью (или сигнальной значимостью в том смысле, в каком ею обладают
указательные слова), способны к полевому употреблению. При этом остается
нерешенным
лишь один вопрос: можно ли позитивно определить, что дает слову способность к
полевому
употреблению (быть может, принадлежность слова к определенному классу или
разряду)?
4. Проблема классов слов
Какое значение имеет существование классов слов для чистого лексикона,
должно ли
вообще оно как-то отражаться? Я хотел бы еще раз воспользоваться возможностью
обратить
внимание на одно из важнейших теоретических положений этой книги: наиболее
существенная в сематологическом отношении граница проходит между указательными и
назывными словами практически совершенно так же, как она была проведена великими
греческими грамматиками на заре европейского языкознания. К этому можно было бы
добавить лишь то, что функция указательных слов осуществляется в указательном
поле, а
функция назывных слов - в символическом поле языка. При этом следует учитывать
два
обстоятельства: возможность рассмотрения назывных слов в симпрактическом и
симфизическом контексте и возможность особого анафорического употребления
указательных слов. Последнее с сематологической точки зрения является, пожалуй,
самым
показательным случаем функционального объединения двух различных разрядов слов.
Это
функциональное смешение проявляется в таком феномене, как местоимения
(pronomina), и
их теоретически возможном аналоге - продемонстративах (возможно, некоторые
примеры
из японского языка позволят говорить о том, что это не только чисто
теоретическая
возможность). То, что один и тот же знак способен и к указанию и к называнию, не
может
удивить хоть сколько-нибудь сведущего в сематологии специалиста - скорее, его
удивляет
обратное: то, что не все языковые знаки обладают обеими этими функциями.
После того как мы провели границу между указательными и назывными словами,
следует обратиться к той части лексикона, которая по ряду причин оказалась вне
обеих
упомянутых сфер. Нам уже приходилось касаться междометий и фонематически
структурированных апеллятивных образований типа he! halloh! и др.; в отличие от
назывных
слов они не способны к употреблению в символическом поле языка, а к указательным
словам их можно причислить лишь с очень большими оговорками. Существует,
собственно
говоря, только одно поле, в котором они помещаются естественно и без натяжек:
это -
симпрактическое окружение языковых знаков. Мы не погрешили бы против истины и в
том
случае, если бы отнесли их к одноклассной системе выкриков человека и животного
- в этом
случае их противопоставление собственно словам оказалось бы еще более глубоким.
Далее: уже во всякой порядочной одноклассной системе существуют знаки
согласия и
несогласия, или отклонения; им родственны звуковые образования типа да и нет, во
многом
эквивалентные предложениям. У детей 'да' и 'нет' явно возникают уже в
одноклассной фазе
речи (немецкие дети сначала осваивают ja и nein и лишь позднее внутрифразовое
отрицание
nicht). Эти выражения еще долго воспринимаются и произносятся изолированно, даже
когда
ребенок уже владеет навыками связной речи. Современный логик к ним мог бы
добавить и
другие символы, имеющие "пропозициональную функцию" в логическом смысле - как,
например, gewiЯ 'конечно', vielleicht 'вероятно' и многие другие. Эти символы
историк языка
склонен относить к наречиям или другим классам назывных слов - и если
ориентироваться
на их происхождение, то такое решение будет верным. Впрочем, для наших целей
вопрос о
классификации этой пограничной группы слов не так уж важен.
Согласно Бругману, указательные слова индоевропейских языков организованы в
соответствии с простой системой видов указания. Принимая эту гипотезу, мы хотели
бы
использовать ее прежде всего для строгого разделения позиционных и ролевых
указательных
слов; важно, кроме того, отметить существование трех способов указания. В тех
языковых
семьях, в которых глаголу и глагольному восприятию мира придается меньшее
значений,
чем в индоевропейской, вполне могут существовать и другие виды указания.
Нетрудно
представить себе некоторые возможности такого рода, однако без достаточной
фактической
базы все это обречено оставаться праздной игрой теоретической фантазии. Все эти
возможности следует иметь в виду не в качестве альтернативы указанным видам
дейксиса, а
в качестве дополнения к ним: ведь дейксис в пространстве и дейксис в
акциональном поле
межсубъектного коммуникативного акта остаются наиболее распространенными и
наиболее
важными видами указания.
Можно полагать, что чистый лексикон не является простой совокупностью
звуковых
образований и каждая единица в нем обладает определенной функцией. В этом смысле
и
различные классы назывных слов также входят в чистый лексикон, причем для
каждого
слова указывается, является ли оно именем или глаголом, предлогом или чем-то
еще.
Феномен индоевропейского корня возникает благодаря тому, что многие
материально
близкие явления имеют близкие в звуковом отношении обозначения, а между классами
слов
существуют определенные структурные отличия. То, что один и тот же корень
многократно
встречается в большой группе слов, принадлежащих к разным классам, есть
естественный,
но сематологически отнюдь не обязательный факт; как известно, в индоевропейском
отнюдь
не для каждого корня можно указать имя и глагол, которые бы его одновременно
содержали.
Еще реже встречается ситуация, когда общий корень имеют, кроме того, предлоги и
числительные, тем более - указательные частицы. Можно представить себе такие
языковые
системы, в которых невозможно существование рядов однокоренных слов; во всяком
случае,
известны языки, где это явление развито в гораздо меньшей степени, чем у нас.
Класс назывных слов, которые в третьей главе были проанализированы sub
specie
репрезентативного поля, то есть синтаксически, я хотел бы теперь рассмотреть в
сематологическом аспекте. Можно ли говорить о видах номинации в том же смысле, в
котором Бругман говорил о видах указания? Для сематолога классификация
номинативных
слов - та роза в садах лингвистики, на которой больше всего шипов. В
синтаксическом
исследовании Ваккернагеля содержится лучший, на мой взгляд, обзор ранних этапов
теории
классов слов; полезным дополнением к этим данным может служить история немецкой
грамматики Еллинека. Брёндаль производит впечатление человека более искушенного
в
философии, чем Ваккернагель (ср., в частности, его анализ таблиц категорий
Аристотеля);
тем не менее, на мой взгляд. Ваккернагелю лучше удается проникнуть в дух
античной
философии.
Возможно, замечание Брёндаля о важности "Спекулятивной грамматики" Дунса
Скота
является справедливым (не могу судить об этом с достаточной уверенностью). Но
приоритет
логиков Пор-Рояля в выделении класса предлогов несомненен; ср.: "Это показатель
отношения, взятого в наиболее абстрактном и общем виде, причем независимо от
предшествующих и последующих единиц". Такая характеристика предлогов
действительно
очень удачна и сразу позволяет отделить их от других частей речи. Удивительно
то, что
понятие числительного, по Брёндалю, появилось только в XVIII столетии. Аделунг
называл
числительные "неконкретными словами", имея, по-видимому, в виду, что они больше
напоминают пустые оболочки реального, не являясь в отличие от имен названиями
реальных, конкретных вещей. Хотя лингвистическая теория Аделунга довольно
запутанна
(как следует из работы Еллинека), приведенное утверждение, пожалуй, справедливо
отражает ощущение высокой степени формализованности названий чисел (в отличие от
чувственно воспринимаемых объектов). Остановимся попутно на том определении
слова,
которое дает Брёндаль. Критикуя Мейе, он выдвигает гипотезу, что вторым
признаком слова
является "принадлежность к определенной части речи" (Brandal. Ор. cit" р. 17).
При этом
предполагается и даже обосновывается, что противопоставление различных частей
речи
должно быть свойственно всем человеческим языкам. Однако этому утверждению
противоречит указание
Порцига на то, что в китайском языке части речи (по крайней мере в
фонологическом
отношении) не различаются. Мне представляется, что признак "способность к
полевому
употреблению" - более глубокий и более корректный по сравнению с предложенным
Брёндалем; наш признак имплицирует (при определенных условиях) признак Брёндаля.
Но
вернемся теперь к вопросу о частях речи.
Весьма плодотворной является мысль Брёндаля о том, что части речи во всяком
языке
следует рассматривать как единую систему, как "целое, каждый элемент которого
существует и обладает значимостью только в силу отношений, связывающих его с
остальными элементами". Это замечание, как мне кажется, может рассчитывать на
внимание
в эпоху "целостного подхода", и на этом пути можно сделать даже гораздо больше
того, что
предложил сам Брёндаль. Дело в том, что его собственные попытки не выходят за
пределы
заколдованного круга философских категорий, тогда как критический взгляд на
двухтысячелетнюю историю логики и теории познания должен был бы сделать
очевидным
для такого исследователя, как он, невозможность найти решение в этой области -
даже с
помощью таблиц категорий Аристотеля, который ближе других подошел к собственно
лингвистическим проблемам.
Мне кажется, что если вопрос о частях речи приобретает специфическую
остроту в тех
случаях, когда исследователь обнаруживает в каком-то экзотическом языке особенно
причудливое, с его точки зрения, символическое поле, то в этой закономерности и
следует
искать ключ к решению проблемы. Начать следует с полевой значимости, которую
слова
получают в составе предложения - при этом не важно, приписана ли эта значимость
слову
изначально или она, так сказать, присоединяется к нему впоследствии. Если глагол
типа
amare 'любить' допускает два вопроса: кто? и кого?, - то это, следуя
схоластической
грамматике, означает, что amare содержит две коннотации, а в логических терминах
- что
функция этого слова в символическом поле предусматривает два вакантных места.
Эти два
листа могут быть заполнены лишь представителями определенного (а отнюдь не
любого)
класса слов. Слово albus 'белый' открывает лишь одно вакантное место, которое
также
должно быть заполнено символами определенного класса. Все это нам хорошо знакомо
и
привычно, так как мы владеем правилами построения предложений и словосочетаний
латинского и подобных ему языков. Но проблема частей речи решается только с
помощью
овладения символическими полями, и никаким иным способом. Такова, если я
правильно
понимаю, и точка зрения, изложенная в работе Э.Германа о частях речи .
Аналогично в
программе, составленной Порцигом , "понятийные категории" появляются только
после
анализа "структур предложения".
§ 20. ФУНКЦИИ АРТИКЛЯ
Выражение падежа и рода, модуль символической и полевой значимости слов
Роль артикля в тех языках, где есть эта категория, многообразна и
представляет интерес
для теории языка. Функция артикля отнюдь не сводится только к указанию на род
имен
существительных, как это явствует из его немецкого названия (Geschlechtswort) .
Артикль
маркирует (и это проявляется больше в греческом и немецком, чем в романских
языках)
также число и падеж и даже оказывает влияние на выполнение их центральной
функции
теми словами, к которым он относится; артикль модифицирует их символическую
значимость и их полевые значимости. С точки зрения сематологии весьма
замечательны
полевые значимости, являющиеся важнейшей функцией артикля. Некоторые ученые
(предваряя влияние артикля на полевые значимости) говорили о его
"субстантивирующией
силе" (Ваккернагель). Оставим в стороне понятие силы и будем придерживаться
простого
описания, данного Порцигом.
Артикль "стал, по существу, средством субстантивации, в результате чего
прилагательное превращется непосредственно в существительное, если ему
предшествует
(Prдfigiening) или в него включен (Suffigiening, как в скандинавских языках)
артикль. Можно
почти уверенно утверждать, что существительные без артикля в соответствии с
вышесказанным не могут считаться подлинными существительными. Достаточно
сравнить
предложения типа Er war Kцnig 'Он был королем' и Er war der Kцnig 'Он был
король', чтобы
почувствовать, что слову "король" в первом случае присущ адъективный характер.
Но как
быть с eisen ist ein metall 'Железо - металл' в противоположность das eisen ist
ein metall
'Железо - это металл'? Возможно, в дескриптивном синтаксисе для этого явления
придется
установить некую новую категорию, не являющуюся ни существительным, ни
прилагательным" .
Выдвигая исследовательскую задачу, Порциг употребляет слово "возможно".
Если это
предположение правильно, то мы имеем дело с до сих пор не замеченным явлением,
возникающим вследствие употребления артикля. Определенно можно сказать заранее,
что
при употреблении без артикля десубстантивации не подвергаются имена собственные,
поскольку вряд ли могли бы стать подлинными или квазиприлагательными, например
употребляемые без артикля названия городов и лишенные артикля в письменном
немецком
имена людей, по ряду причин, но прежде всего потому, что они не обладают
коннотацией в
смысле Дж.Ст. Милля. Поэтому мы остановимся, как и Порциг, на общих именах и
подтвердим, что названия веществ и товаров типа "Wasser 'вода'" и "Zigaretten
'сигареты'"
действительно проявляют некоторые особенности, достойные специального внимания
лотка.
С другой стороны, давно известен и (так сказать, противоположный) факт, что
употребленный с прилагательным и другими словами артикль субстантивирует их. Das
Gut
des Bauern 'крестьянское добро' (от gut 'добрый, хороший') - это предмет, a der
Bцse 'злодей'
(от bцse 'злой') - человек; имена, производные от глаголов, лишь немного иначе
образованы,
но по результату вполне сравнимы. Die Habe 'имущество' (от haben 'иметь') и die
Gabe 'дар'
(от geben 'давать') - предметы; однажды на вокзале в Баварии я увидел на сарае
для дров
надпись "Holzlege" 'дровяной склад' (от Holz 'дерево' и legen 'класть', то есть
die Lege - это
помещение) . В истории языка можно проследить, как слова, употребленные с
артиклем,
приобретали в контексте полевую значимость существительных.
Мы отличаем от этого и все же непосредственно с этим связываем влияние
артикля на
символическую значимость слов. Я изучил по Ваккернагелю, Дельбрюку и Бехагелю
собранные вместе представления об артикле в индоевропейских артиклевых языках.
По
моему впечатлению, из них троих менее ориентирован на философию Бехагель. Тем не
менее с первых же фраз, как в том, что высказывается, так и в том, о чем
умалчивается, он
выводит нас из путаницы внешне причудливого употребления и неупотребления
определенного артикля в немецком языке. Сформулированное им правило гласит: "При
индивидуально не определенных величинах артикль, таким образом, должен, вообще
говоря,
отсутствовать" . Отсюда можно заключить, что по Бехагелю, все, что употребляется
с
артиклем, маркируется как "индивидуальная величина", не больше и не меньше.
Высказыванию Бехагеля не противоречит то обстоятельство, что этот показатель
может
также отсутствовать у "индивидуальных величин". "Определенный артикль... служит
для
отличения некоторой величины от других подобных. Неопределенный артикль
вычленяет
некоторую величину из множества подобных" (Behaghel.Op.cit:,S.38).
Философа, читающего эти строки, поначалу может не удовлетворить то
значение,
которое здесь нужно придавать слову индивидуальный, поскольку оно явно
противоречит
фактам и педантично добросовестному описанию фактов, предложенному самим
Бехагелем.
Как можно считать определенный артикль особым знаком лишь для "индивидуально
определяемых величин", когда в немецком языке das Pferd 'лошадь' может как
обозначать тот
экземпляр, который щиплет травку на глазах у говорящего и имеет свою кличку, так
и
указывать на зоологический вид? Дать ответ на этот вопрос легко и просто:
мышление
Бехагеля столь же нефилософски наивно, как и сам язык, поэтому он дает
непредвзятую
интерпретацию и называет как то, что является четко ограниченной определенностью
в
системе координат "здесь и теперь", в дейктическом поле, так и то, что является
концептуально ограничейной определенностью, одним и тем же (не слишком удачно
выбранным) термином "индивидуально определяемая величина" (где величина =
нечто).
Далее, нас самих во всем этом прежде всего интересует и должно интересовать
как
теоретиков языка явление двух различных типов определенности, которые не
различаются
при помощи "определенного" артикля: он с ними встречается, высокомерно игнорируя
существующие различия. Во-первых, это та определенность, которая достигается
путем
простраственно-временного ограничения, а Во-вторых, это та определенность,
которая
достигается или может быть достигнута, когда нечто отграничивается от другого в
понятийном ряду предметов. Das Pferd 'лошадь перед моими глазами (на которую
можно
указать пальцем) 'однозначно определяется благодаря дейксису, а зоологический
вид "das
Pferd" - благодаря концептуальному выделению, то есть в конечном счете благодаря
дефиниции. Один и тот же артикль стоит в обоих случаях. Итак, мы изложили
философским
языком квинтэссенцию учения Бехагеля. Мне представляется, что учение Бехагеля
попадает
в точку, то есть формулирует для всего тщательно и богато подобранного Бехагелем
материала из истории языка такое правило применения артикля, в котором
впоследствии не
придется латать дыры, нанесенные "исключениями" из правила. Философу не стоит
долго в
этом копаться, лучше просто принять к сведению, что такие языки, как греческий и
немецкий, обладают реалистическим в схоластическом смысле слова образом мыслей.
Конечно, и латинский язык таков, только в нем отсутствует артикль, позволяющий
это ясно
понять. Вероятно, в этой связи подобает напомнить, что в самих словах - греч.
"deixis" и лат.
"demonstratio" - рядоположены оба вида указания: показ с помощью пальца в поле
восприятия и понятийная конкретизация содержания в логическом доказательстве;
логическое доказательство может называться и deixis и demonstratio. Такое
словоупотребление можно понять только тогда, когда мыслишь реалистически.
При всем при том нельзя отрицать разнообразие выделеных Бехагелем случаев
употребления, в которых многое кажется удивительным. Однако это удивительное
заключается не в тех последствиях, которые обычно вызывает употребление артикля,
но, с
одной стороны, в тех варьирующихся обстоятельствах, которые позволяют говорящему
считать выполненными в контексте условия определенности - наглядно дейктической,
понятийной или смешанной; а с другой - в тех условиях, при которых говорящий
может
пренебречь употреблением определенного артикля, несмотря на то что речь идет о
чем-то
определенном. Ни в одном из языков, имеющих категорию артикля, его употребление
не
может быть настолько единообразным, чтобы не встречались такие случаи. Чтобы не
пропустить ничего, что проясняло бы эти особенности, мы хотим поучиться у
историков
языка, а затем уже снова продолжить теоретическую дискуссию о синтаксической и
семантической функции артикля в более широком масштабе.
1. К истории артикля и теории артикля. Три функции артикля по Ваккернагелю
Не только у людей и книг, но часто и у научных понятий поразительная
судьба. В
поучительном параграфе об артикле, из которого я заимствую исторические данные,
Ваккернагель резюмирует: "Итак, наше выражение артикль получило свое значение
почти
случайно, оно ничего не сообщает нам о функции, обозначаемой этим термином части
речи.
Но это все же значительно лучше, чем пользоваться хотя и достаточно прозрачным,
но все
же недостаточным по смыслу выражением типа родовое слово, которое вообще ничего
не
говорит о действительных задачах употребления артикля и полезно лишь в той мере,
в какой
при присоединении артикля удобнее всего показать род существительного" . С
исторической точки зрения понятно выражение articulus (по-гречески ?????? ) в
значении
"сочленяющее слово", если трактовать его так же широко, как это делали Теофраст
и стоики,
то есть рассматривать как обозначение всех анафорических указательных слов.
Вряд ли можно найти более точный образ для показа функции анафорических
слов, чем
задача "сочленения" речи. Достаточно подумать, как и для чего в индоевропейских
языках
нами используются относительные местоимения в последовательности слов в
высказывании.
Целое состоит из "предложений", а относительные местоимения функционируют, как
шарниры в каком-нибудь устройстве, они помещаются в подвижных местах как бы
сочлененной суставами последовательности предложений. Позже мы увидим, что этот
технический образ можно отчасти объяснить более тонко, отчасти же заменить более
подходящим, а также узнаем, как это сделать. Но до поры до времени следует
признать, что
грекам пришла в голову неплохая идея образно обозначить структуру высказывания
как
"членение", а анафорические указательные слова - как средства сочленения.
Остается неопровержимым и даже может быть углублено при историческом
аспекте
рассмотрения представление о том, что всюду, где формировался артикль, он
происходит из
категории указательных местоимений. Греки догадались об этом, исходя из данных
своего
собственного языка; Ваккернагель обращает наше внимание на то, что аналогичный
процесс
должен был происходить в семитских языках, где, например, арабское аl - слово,
обозначающее также 'здесь' и 'теперь'. Аналогичным образом позднелатинские
писатели при
переводе греческих авторов прибегали к использованию слов hic, ille или ipse,
заменяя ими
отсутствующий в родном языке артикль, тем самым предоставляя будущему историку
языка
указание на материал, из которого романские языки в последующем сформируют свою
категорию артикля.
Сужение понятия, выраженного термином "артикль", началось с обнаружения
греческими грамматистами той другой, синтаксической функции, которую выполняли
Demonstrativa и Personalia и которая с тех пор закрепилась за классом
"местоимений" и
неуклонно попадала во главу грамматического анализа. Быть заместителем имен -
такова
неоспоримая синтаксическая функция местоимений. Что же касается
сформировавшегося
артикля, то он в нашем понимании независимо от возможных эффектов его
употребления,
безусловно, не заместитель, а нечто совсем иное, скорее, спутник некоторых имен.
Поэтому
было непонятно, куда его отнести в новой терминологии, и перед современными
лингвистами стояла задача заново определить его функцию или функции. С
исторической и
дескриптивной точек зрения эта задача, насколько я могу судить, была решена
весьма
удачно. Известно, что артикль представляет собой относительно молодое явление, и
ход его
развития можно проследить шаг за шагом в греческом - начиная от Гомера, в
германских
языках - с готского перевода Библии. Филологи-романисты полностью исследовали
текст
"Песни о Роланде", а англисты - "Сагу о Беовульфе", дав филологически точную
интерпретацию начальных стадий развития артикля . Наряду с этим существует
латынь,
не имеющая артиклей, подобные же вещи обнаруживаются, по всей видимости, и в
других
языковых семьях, например в семитской. "Здесь не имеют артикля ассирийский язык
на
севере и эфиопский на юге; в других он представлен, но совершенно различными
типами"
(W ackernagel. Ор. cit" S. 227). Поразительная вещь. Латынь превратилась во
всемирный
язык, не пользуясь артиклем, без него вполне обходятся славяне. Зачем же
понадобился
греческому, германским и романским народам один "определенный" и еще один или
несколько "неопределенных" артиклей?
Тонкий стилистический анализ, проведенный Винклером и другими филологамироманистами,
имел своей целью проследить использование артикля как
художественного
средства, начиная с первичных форм и позже. Представляется уместным дополнить
данные и
проиллюстрировать все более широкое употребление артикля в обиходном языке
обыкновенными статистическими обзорами частоты встречаемости; самому мне,
например,
не представилось возможности узнать, во сколько раз чаще применял артикль Лютер
по
сравнению с Ульфилой, и я считал бы поучительным для себя как-нибудь попытаться
чисто
статистически сопоставить Гомера с Геродотом и Ксенофонтом или греческий текст
"Илиады" с его немецким переводом фон Фосса, чтобы проследить также в
количественном
отношении исторический путь становления арт
...Поділитися у соцмережах
