Жанр: Наука
Теория языка
... Однако наряду с этим я наблюдал и другие случаи, для которых
требовалась иная, именно интересующая нас здесь интерпретация. Это отчетливо
видно,
например, тогда, когда суждение с противоположным по значению предикатом
появляется
лишь в конце паратаксиса с постоянным предикатом " .
Сформировавшийся релятив еще раз появляется в детском языке позднее, а
вместе с
ним появляется и множество других анафорических средств. Однако об этом пока
известно
мало полезного для нашего лингвотеоретического очерка о гипотаксисе.
5. Понятие гипотаксиса. Полевой разрыв. Гипотеза Марти, новейшие
исследования
Несколько слов о понятии гипотаксиса, определить которое столь же трудно,
как и
понятие предложения. Что такое придаточное предложение? В высказываниях
специалистов
прошлого, от Аделунга до Хайзе , все отчетливее вырисовывается идея, что
отношение
предложения к входящим в него словам на более высокой ступени повторяется в
отношении
сложноподчиненного предложения к входящим в него предложениям. "Придаточные
предложения - это определяющие или уточняющие части главного предложения, они
относятся к главному предложению и к его частям так же, как распространяющие
определения простого предложения относятся к нему и к его частям; они отличаются
от этих
определений лишь тем, что они имеют форму предложений" (Неуsе. Ор. cit.) Если
современный языковед-теоретик задумается о том, какие именно явления больше
всего
соответствуют этому суждению, то среди прочих он вспомнит и об упоминавшемся при
рассмотрении кречмеровского типа винительном с инфинитивом и о латинских
партиципиальных конструкциях. Ведь они фактически находятся в символическом поле
одного и того же обрамляющего предложения и несут его полевые знаки;
многочисленные
партиципы в приведенном для примера периоде из Фукидида стоят, например, в
номинативе,
который включает их, как и сам субъект (Никиас), в рамку предложения. То же
самое
относится и к винительному падежу в Ceterum censeo Carthaginem esse delendam
'Впрочем, я
считаю, что Карфаген должен быть разрушен'. Возвращаясь к образу "суставного
сочленения" в речи, констатируем, что в этом месте не происходит никакого
нарушения поля
и суставное сочленение не образуется; напротив, символическое поле рамочного,
или
главенствующего, предложения полностью включает эти добавления в себя. Здесь
наблюдаются такие же условия, как и в случае композита (или свободной группы
слов).
Лишь внутри них, так сказать, в их внутренних домашних условиях, дело обстоит,
пожалуй,
несколько иначе, чем внутри композита; в них больше простора, больше
возможностей для
распространения задаваемой глаголом внутренней структуры.
Однако оставим пока этот вопрос открытым и вспомним попутно о так
называемых
абсолютных, то есть не столь непосредственно включаемых партиципиальных
конструкциях,
в частности об ablativus absolutus в латыни. Удобство системы, в которой наряду
с падежами
внутренней детерминации существует столь "щедрый" падеж внешней детерминации (в
понимании Вундта), каким является латинский аблатив, широко используется как
уютное
гнездо, как готовый футляр, в котором произвольно и теми же синтаксическими
средствами,
что и в предложениях, можно конструировать и воспроизводить положения вещей
независимо (в пределах ограничивающей гнездо рамки) от соотношений внутри
символического поля предложения. Следует ли вообще считать аблатив составной
частью
символического поля латинского предложения? Этот вопрос я должен переадресовать
специалистам; у меня как неспециалиста такое впечатление, что дело в
значительной мере в
смешанной латинской системе падежей, которая приводит к поразительно обширным
"распространенным" предложениям, известным нам по произведениям классиков. Ведь
после заполнения ближайших позиций при глаголе ответами на вопросы quis? 'кто?',
quid?
'что?' последовательно появляются и встраиваются в предложение ответы на вопросы
ubi?
'где?', quibus auxiliis? 'при помощи чего?', cur? 'почему?', quomodo? 'каким
образом?', quando?
'когда?'. Такое латинское предложение, подобно по-походному упакованному ранцу,
содержит все необходимое, значительно больше, во всяком случае, чем этого можно
достичь
с помощью только падежей внутренней детерминации.
Мы подошли как раз к тому месту, где системное учение о придаточном
предложении
должно было бы высказаться в поддержку широко распространенного представления,
что
придаточное предложение является членом предложения или замещает его. Такое
суждение
правомерно постольку, поскольку не происходит ни (полного) нарушения поля
символов, ни
возникновения шарнира, которое наиболее элегантным образом осуществляется с
помощью
релятива с его производными, союзами. Оно правомерно по отношению к таким
включениям, какими являются связанные (bezogen) или несвязанные (unbezogen)
партиципиальные конструкции или образования типа винительного с инфинитивом.
Напротив, там, где на свою полную мощность включается анафора, нет необходимости
в
прочном сочленении, можно начинать совершенно заново и тем не менее подчинять,
где
угодно и чему угодно. В этом состоит специфическая функция указующего знака,
ставшего
анафорическим и подчиняемым. Нет, надо внести поправку: теория частей
предложения
наталкивается на свои границы и в случае кречмеровского, и в случае паулевского
типов.
Ведь любое сочинительное und может вызвать нарушение поля и позволяет начинать с
другого субъекта, а прямая речь или присоединительные предложения с апеллятивной
или с
экспрессивной функцией всегда обладают своим полем символов .
Г.Пауль в своей немецкой грамматике принимает в расчет тот факт, на который
в
первую очередь обращает внимание теория членов предложения: он признает
существование
первой главной группы придаточных предложений, которые он называет "падежные
предложения" (Kasussдtze). Но за ними следуют еще две другие главные группы,
которые
скачкообразно вводят новые разграничительные критерии. И в этом заключается
логическое
несовершенство большинства подобных попыток классификации. Но кто знает? Может
быть, не те, кто классифицирует, а классифицируемое ответственно за множество
критериев.
Некоторые из исследователей нового поколения большей частью подчеркивают
потребность придаточных предложений быть подключаемыми (Anlehnungsbedьrfnis) и
присоединяются к предложению Марти причислять придаточные предложения к
синсемантическим образованиям: "Не только имена, но и целые предложения могут
деградировать до синсемантических (Mitbedeutenden); они превращаются в
придаточные
предложения, утрачивают самостоятельность, и при этом происходит так, что
первоначальное значение действует как внутренняя языковая форма". Наиболее
последовательно, насколько я могу судить, довел эту идею до конца В.Бранденштайн
в своей
четкой и содержательной работе. "Под "придаточным предложением" подразумевается
двоякое. Во-пеpвых, предложения определенного внешнего вида, Во-вторых,
предложения с
определенными еще не установленными семантическими признаками. Оба эти понятия,
скрывающиеся за одним и тем же термином "придаточное предложение", часто
совпадают,
но отнюдь не всегда" .
Предложенное самим Бранденштайном определение гласит: "По-видимому,
остается
лишь один выход определять придаточные предложения по их значению как такие
предложения, которые являются синсемантическими и, будучи взятыми изолированно,
или
не имеют никакого значения, или имеют какое-то иное" (Вrandenstein. Op. cit., S.
135).
Оставим открытым вопрос о том, полностью ли соответствует это определение тому,
что
Марти понимает под "синсемантичностью". Во всяком случае, потребность быть
подключаемым здесь выдвинута на передний план.
Однако с таким подходом связана одна загвоздка, и его нельзя считать
достаточным
определением. Неринг хорошо это подметил и разработал далее. То новое, что он
дает,
мы можем подключить к анализу паулевского типа гипотаксиса. Там мы уяснили, что
отношение между ситуациями конституирует конструкцию Er liebte und verzieh 'Он
любил и
простил'. Неринг приходит к выводу, что в гипотаксисе существенно выражение
отношений
между ситуациями. У придаточного предложения обнаруживается систематический
характер, потребность быть подключенным; однако к этому "добавляется еще одна
логическая величина". Если освободить то, что Неринг имеет в виду, от несколько
своеобразного языкового оформления, то остается мысль о том, что гипотактическое
образование в целом служит для выражения отношения между ситуациями.
Сказанное, однако, не относится к кречмеровскому типу; но в иных случаях
оно
является определяющим. В этом месте должен был бы подключиться сообразительный
логик
и показать, как и в какой мере многообразие обусловленных суждений может быть
выражено
средствами гипотактических предложений. Между (необусловленными) категорическими
и в
различнейшей степени обусловленными и ограниченными суждениями с логической
точки
зрения существует большое различие. Наряду со многим прочим гипотактические
образования служат для того, чтобы выражать обусловленные суждения: Wenn es
blitzt, so
donnert es 'Если сверкает молния, то гремит гром'. Здесь в центре внимания
находится
отношение зависимости между двумя событиями; сюда же я мог бы причислить и
немецкое
предложение Lange Haare kurzer Sinn 'Волос долог, а ум короток'. Некоторые
интерпретируют мнимые именные предложения как условные конструкции. Того, кто в
своих рассуждениях дошел до этого пункта, уже не может - по крайней мере
полностью и
для всех типов - удовлетворить характеристика придаточного предложения как
синсемантического (или, как говорилось раньше, синкатегорематического).
Придаточные предложения во многом разнятся друг от друга. Слишком простая
универсальная формула Бранденштайна не соответствует паулевскому типу с
отношением
между ситуациями. Но она из-за категоричного, несколько легковесного
доказательства
отодвигает в сторону и кречмеровский тип. Признавая плодотворность
инструментальной
модели (Organon-Modell) языка, Бранденштайн считает возможным в своем случае
пренебречь ею. Мы полагаем, что в конструкциях кречмеровского типа существенным
является как раз то, что из одного и того же побуждения к говорению вытекают два
высказывания, которые дополняют друг друга, поскольку одно из них связано с
актом
говорения и с его осуществлением, а другое - с интенциональным содержанием:
Censeo
Carthaginem esse delendam 'Считаю, что Карфаген должен быть разрушен'; timeo ne
moriatur
'опасаюсь, не умер бы'. Между тем Бранденштайн сам перекрывает себе путь к
такому
пониманию, поскольку он полагает, что имеет в руках доказательство того, "что
любой класс
языковых знаков можно в достаточной мере определить только с помощью чисто
психологических признаков, другими словами, что достаточно указать, что этот тип
языковых знаков способен выразить " (Brandenstein. Ор. cit" S. 119).
Для него, следовательно, все предложения единообразно служат для того,
чтобы
выражать; в такой мере единообразно, что не остается места для таких характерных
структур, какие описал Кречмер. Итак, подытожим: результаты столь упрощенной
теории
языка - беспомощность как перед паулевским, так и перед кречмеровскими типами
сложноподчиненных предложений.
Гипотаксис по меньшей мере трехлик. Тот, кто после всего, что мы узнали из
длящейся
столетие дискуссии специалистов и что мы обсудили, прочтет еще раз
древнеегипетскую
историю Синухета, обнаружит и там обороты, указывающие на кречмеровский тип.
Например: Ich meinte: Kдmpfe enstehen; nicht glaubte ich: ich lebe nach ihnen 'Я
полагал:
возникнут битвы; я не верил: я буду жить после них'. Если немецкий перевод
адекватен, это
те смешения повествования и прямой речи, которые, по-видимому, очень архаичны и
которые, возможно, были первым источником сложноподчиненных предложений
кречмеровского типа. Союз und и сопутствующие ему распространения предложений по
модели Г.Пауля в немецком переводе древнеегипетского текста не обнаруживаются. И
last
not least, релятив, таким образом, почти не играет никакой роли в лапидарном
языке египтян.
Решающий поворот к богато расчлененным периодам индоевропейских языков,
вероятно,
произошел тогда, когда научились превращать возникающий контекст в указательное
поле,
чтобы создавать в речевой цепи многообразные свободные сочленения. Решающим
поворотным пунктом стало возникновение указания в модусе анафоры.
6. Новая гипотеза: теория типов
С этой платформы тонкие знатоки истории языка должны были бы обратиться еще
раз
к проблеме гипотаксиса. Если, как мы сочли это необходимым и обосновали на
примере
композита, проблему чисто атрибутивных структур отнести в специальную главу,
тогда в
пределах индоевропейского языка действует правило, напоминающее об изречении
шахматистов: Regina regit colorem 'Королева определяет цвет'. Regina - это
глагол, а то, что
он предопределяет, - это поле символов и его границы. Глагол способен открывать
вокруг
себя поле символов и управлять им, когда он выступает в виде инфинитива или
причастия, в
виде отглагольного имени или глагольного компонента композита. Перечислим еще
раз,
начиная с конца: отглагольное имя и все производные слова, в которых еще
ощущается
отглагольный элемент, образуют, например, такие композиты, в которых отчетливо
прослеживается объектный падеж. Два слова, wasserhaltig 'вoдocoдepжaщий' и
wasserreich
'пoлнoвoдный', мое языковое чутье разграничивает точно так же, как и
существительные
Schuh-macher 'сапожник' и Schuhsohle 'подошва', в то время как то же самое
языковое чутье
заставляет меня сомневаться, прослеживается ли еще такое различие между Haarband
'лента
для волос' и Haarfarbe 'цвет волос'. О партиципе и инфинитиве как словах,
управляющих
полем предложения, должны были бы высказаться латинисты; вопрос заключается не в
том,
могут ли они управлять, а в том, в какой мере открываемое ими поле символов
может быть
свободным от главенства господствующего предложения.
Обратимся в последний раз к образу суставного сочленения в речевой цепи.
Винительный с инфинитивом является не суставным а сращением (Symphyse),
поскольку
имеется общий член, которому личный глагол конструкции предписывает объектный
падеж,
в то время как в поле символов инфинитива этот член занимает позицию субъекта.
Переход
из одного поля символов в другое в конструкциях типа Ceterum censeo Carthaginem
esse
delendam 'Впрочем, считаю, что Карфаген должен быть разрушен' осуществляется как
бы
внутри такого члена. Точно так же, как во всех других случаях многообразного
явления,
которое было названо ??? ????? , но не в такой степени, как в описанных
Кречмером
гипотактических образованиях. Если же я с помощью анафорического знака
конструирую:
Ich liebe den am meisten, welcher... 'Больше всего я люблю того, кто...', - то
здесь отчетливо
присутствует речевой "сустав", ибо здесь нет такого члена, который входил бы
одновременно в оба поля символов, и каждый из склоняемых указательных знаков
полностью свободен; каждый может заполнять любую позицию в своем собственном
поле:
Ich gebe dem, dessen... 'Я даю тому, чей...' и т.д. Это прорыв к той свободе,
которая
позволяет не только соотносить один член предложения здесь с членом предложения
там, но
и воспроизводить содержание целого предложения в другом предложении в виде его
члена и
наоборот: Er wehrt sich mit Hдnden und Fьben, was taktisch vцllig verkehrt ist
'Он защищается
руками и ногами, что тактически совершенно ошибочно'; Die Ihr suchet, nahm den
Schleier
'Которую вы ищете, взяла вуаль'. Последний пример приводит Бранденштайн. По его
собственному мнению, к этому предложению неприменим признак синсемантичности
придаточных предложений, в противном случае он ни о чем не говорил бы. Или
наконец:
хотя и обозначаются два положения вещей, но ничто не утверждается абсолютно,
напротив,
предикация нацелена на само отношение между положениями вещей: если U1, то U2.
Это на
формальном уровне речи, имеющей "суставные сочленения" с ее поразительным
богатством
нюансов это - главный случай. На языке традиционной логики он называется
гипотетическим суждением, поскольку здесь не два, а лишь одно суждение.
Таким образом, мы еще раз перечислили учтенные нами типы. Мне
представляется, что
кречмеровский и паулевский типы можно проследить во всех преобразованиях языка.
Кречмеровский тип - прежде всего в случаях сочленения повествования и прямой
речи,
которое мы обсуждали на базе примера Кречмера. Если я стану рассказывать понемецки:
Er
sagte mir, ich sei farbenblind 'Он сказал мне, что я дальтоник', - то наряду с
этой формой без
существенного изменения значения возможны и такие, как: Er sagte mir, du bist
farbenblind
или даже: Er sagte mir, ich bin farbenblind. В благоприятной ситуации и при
правильном
ударении дважды избегается опасность неправильного понимания в случае du bist и
в случае
ich bin. Возможность употреблять наряду друг с другом эти эквивалентные обороты
обусловлена известным нам методом проецирования, который мы описывали.
Отсутствующее (Nichtprдsentes) в индоевропейских языках регулярно проецируется
на
моменты актуальной речевой ситуации. Впрочем, кречмеровский случай (двукратное
выражение одного и того же переживания) с психологической точки зрения настолько
естествен, что кречмеровский тип (пока не будет доказано противоположное) можно,
повидимому,
обнаружить на какой-нибудь стадии развития любого языка.
Столь же неизбежна у повествующих потребность устанавливать корреляции
между
двумя положениями вещей, выраженными языковыми средствами. Когда эта потребность
впервые проявляется у ребенка, тогда в благоприятный момент происходит,
например,
усвоение языковых средств сравнения (klein 'маленький' - kleiner 'меньше' - der
allerkleinste
'самый маленький') и непосредственно вслед за ним усвоение форм склонения и
спряжения,
которые до этого месяцами не были полностью освоены, хотя слова до этого часто
нагромождались в весьма сложные повествования.
Более ранними средствами выражения отношений между положениями вещей
являются уже упоминавшиеся выше музыкально оформленные антитезы. Вполне
возможно,
что последовательность появления выразительных средств в процессе становления
человеческих языков не слишком отличается от этой последовательности. Во всяком
случае,
идею Пауля о типах гипотактических образований можно обобщить таким образом,
чтобы
отнести сюда также подчеркнуто именные предложения, которые сохранились в
немецких
пословицах и которые с чисто феноменологической точки зрения мы характеризуем
как
коррелятивные предложения.
На той ступени языкового развития, когда анафора становится широко
используемым
средством суставного сочленения, в пословицах фиксируются бесчисленные варианты
отношений между положениями вещей: Wer lьgt, der stiehlt 'Кто врет, тот крадет';
Wo Tauben
sind, da fliegen Tauben zu 'Рыбак рыбака видит из далека'. Однако еще до
появления релятива
говорящие находили выход из положения, хотя в то же время правы те, кто
пословицам в
форме именных предложений приписывает очень большой возраст: Lange Haare, kurzer
Sinn
'Волос долог, ум короток'. В еще большей степени приближаешься к цели путем
непосредственного именования положения вещей. Это может осуществляться с помощью
предлогов, которые в результате слияний с анафорическими указательными словами
используются как союзы (nachdem 'после того как', trotzdem 'несмотря на то что'
и т.д.). Но то
же самое может быть достигнуто на значительно более примитивной ступени развития
в
простом предложении путем именования отношения между положениями вещей. Когда-то
я
читал переведенное с одного экзотического языка высказывание: Der Donner sei der
(jьngere?)
Zwilling des Blitzes 'Гром - это (младший?) близнец молнии'. Если это типично и
является
ресурсом, к которому прибегают в силу языковой необходимости, то это был бы еще
один,
более простой способ выражать многое из того, для чего мы обычно используем
релятивы, в
частности - в условных предложениях.
Человек - создатель орудий труда (лат.). - Прим. ред.
Общественное животное (греч.). - Прим. ред.
См.: Buhler К. Ausdnickstheorie. Jena: Gustav Fisher Verlag, 1933.
См.: Abel O. Die Stellung des Menschen im Rahmen der Wirbeltitere. Jena:
Gustav Fisher Verlag, 1931.
См.: Laguna G. A. De. Speech. Its function and development. New Haven: Yale
Univ. Press, 1927.
См.: Husserl E. Logische Untersuchungen. Bd. 1-2. Halle (Saale): Niemeyer
1900-1901.
См.: Husserl E. Formale und transzendentale Logik. Halle: M. Niemeyer, 1929.
См.: Wheeler W. H. Social life among the insects. N. Y.: Johnson, 1923.
См.: Frish K. von. Ьber die "Sprache" der Bienen. Jena: Fischer, 1923.
См.: Stenzel J. Philosophie der Sprache. - In: Handbuch der Philosophie.
Mьnchen und Berlin: Oldenbourg, 1934.
См.: Weisgerber L. Die Stellung der Sprache im Aufbau der Gesamtkultur. -
In: Wцrter und Sachen. Zeitschrift
fьr indogermanische Sprachwissenschaft, Volksforschung und Kulturgeschichte. 16
Bd., Teil 2, 1934.
См.: Winkler E. Sprachtheoretische Studien. Jena-Leipzig: Genou, 1933.
См.: Landgrebe L. Nennfunktion und Wortbedeutung. Eine Studie ьber Martys
Sprachphilosophie. Halle: Akad.
Verlag, 1934.
См.: Buhler K. Das Ganze der Sprachtheorie, ihr Aufbau und ihre Teile. -In:
Bericht ьber den XII KongreЯ der
Deutchen Gesellschaft fьr Psychologie in Hamburg vom 12. - 16.4 1931. Jena:
Fischer, 1932.
См.: Buhler К. Ьber den Begriff der sprachlichen Darstellung. - Festschrift
fьr J. von Kries. "Psychologischen
Forschungen", Bd. 3, H.3, 1923.
Cм.:Dempe H. Was ist Sprache? Eine sprachphilosophische Untersuchung im
AnschluЯ an die Sprachtheorie Karl
Buhlers. Weimar. Bцhlau, 1936.
См.: Buhler K. Die Axiomatik der Sprachwissenschaften. - ln:Kant-Studien,
Bd. 38. Berlin, 1933.
Связь вещей (лат.). - Прим. перев.
Порядок вещей (лат.). - Прим. перев.
См.: Husserl E. Logische Untersuchungen. Bd. 1-2. Halle (Saale): Nimeyer,
1900-1901.
Здесь и далее русский перевод Г. Пауля дается по кн.: Пауль Г. Принципы
истории языка. М.: ИЛ, 1960 (с
восстановлением пропущенных в русском переводе мест; штрифтовые выделения даются
по книге Бюлера). -
Прим. перев.
Неотъемлемое свойство (лат.). - Прим. перев.
В точном смысле (лат.). - Прим. перев.
Закон экономии (лат.). - Прим. перев.
На первый взгпяд (лат.). - Прим. перев.
См.: Saussure F. de. Cours de linguistique generale. Цитаты приводятся по
русск, переводу: Соссюр Ф. де.
Труды по языкознанию. М.: Прогресс, 1977.
"Лингвистика языка" (фр.) и "лингвистика речи" (фр.). - Прим. перев.
Разрозненные элементы (лат.). - Прим. перев.
Третью логическую возможность - что лингвистика не представляет собой
никакой единой науки или
группы наук - мы здесь не рассматриваем совсем.
Husserl E. Logische Untersuchungen. Bd. 2, S. 287.
Колебания голоса (лат.). - Прим. перев.
Цит. по: Кант И. Сочинения в шести томах. Том 3. M.: Мысль, 1964.
Здесь и сейчас (лат.). - Прим. перев.
Здесь: в реальном речевом акте (лат.). - Прим. перев.
Наделе (лат.). - Прим. перев.
См.: Rickert H. Die Grenzen der naturwissenschaftlichen Begriffsbildung.
Eine logische Einleitung in die
historische Wissenschaften. Tьbingen: Mohr, 1926.
См.: Stumpf С. Zur Einteilung der Wissenschaften. Berlin, 1907.
См.: Becher E. Geisteswissenschaften und Naturwissenschaften. - "Zeitschrift
fьr Psychologie", 87,1921.
Мир наук (лат.). - Прим. перев.
Третьего не дано (лат.). - Прим. перев.
С точки зрения (лат.). - Прим. перев.
Кант И. Указ. соч., с. 105.
Где материя, там и геометрия (лат.). - Прим. перев.
Hilbert D. Axiomatisches Denken. - "Mathematische Annalen", 78, 1918. "Когда
мы рассматриваем ближе
определенную теорию, то всякий раз узнаем, что в основе понятийного каркаса
лежат немногое выделенные
положения из этой области знания и их одних в данном случае достаточно, чтобы из
них по логическим
принципам возвести целое здание" (S. 406). Одна из самых интересных с
исторической точки зрения дискуссий
о проблеме, на которую указывает "аксиоматическое мышление" в смысле Гильберта,
- это полемика с У.
Уэвеллом в теории индукции Дж. Ст. Милля. Книга Уэвелла "Philosophy of
Discovery" (предисловие написано в
1856 г., лежащее передо мной издание - London, 1860) инспирирована Кантом, то
есть дискуссия, по сути,
ведется между Миллем и Кантом. Мы можем сказать следующее: то, что ни один из
них двоих не оспаривает,
то, что Милль все снова и снова признает рациональным ядром концепции Уэвелла, -
именно это и является
областью исследования аксиоматики эмпирической науки. У Милля прежде всего
заслуживают внимания такие
замечания, как следующее: "Сложность для последнего (имеется в виду судья,
который должен вынести
приговор по обстоятельствам дела) состоит не в том, чтобы сделать индуктивный
вывод, а в том, что он должен
сделать определенный выбор". О предварительном выборе, так сказать, плодотворных
исходных идей идет
речь в аксиоматике конкретных наук. Какими источниками знания они питаются - это
уже вопрос, выходящий
за рамки их аксиоматики.
Задним числом (лат.). - Прим. перев. 28
Я разделяю с ним ответственность не за его концепцию (которая целиком и
полностью принадлежит
уважаемому автору), но, может быть, за выход в свет его поучительной книги;
необходимо было уговорить
Гардинера опубликовать в законченной форме его медленно созревавшую концепцию, и
я старался делать это
при каждом удобном случае. В самой книге добавлено еще многое, что не было
известно из устного сообщения.
Мы во многах местах еще будем возвращаться к книге Гардинера [Gardiner A. The
theory of speech and language.
Oxford: The Clarendon Press, 1932].
Здесь: объект и субъект воздействия (лат.). - Прим. перев.
Этот пример с дождем обсуждается в упоминавшейся книге Алана Гардинера "The
theory of speech and
language" (1932). Я заверяю уважаемого автора, что в 1931 г. в Лондоне я
подробно обсуждал на доске схему
трех базисных единиц, не зная, что он за
...Поділитися у соцмережах
