Жанр: Наука
Теория языка
...щи связующих слов
(у
Эрдманна такие композиции называются "объединениями суждений")? Внимательный
взгляд обнаружит синтаксическое "und" и сходные с ним слова.
В остальном же логическое развитие форм объединений суждений - к
опулятивной,
конъюнктивной и дивизивной - у Эрдманна настолько элементарно, что имея ключ,
каждый
сам способен проделать эту операцию. Возьмем в качестве примера, с одной
стороны,
предложение N.s Vater und Mutter sind tot 'Отец и мать N умерли', с другой -
предложение N.s
Vater ist jung ausgewandert und gestorben 'Отец N уехал молодым и умер'; в обоих
случаях в
каждом из предложений логик выделит по два суждения. В первом случае: Отец -
мертв,
мать - мертва; во втором случае: Отец - уехал, отец - умер. В первом предложении
употреблен один и тот же предикат с двумя различными субъектами, а во втором -
два
различных предиката относятся к одному и тому же (повторно называемому)
субъекту.
Первый случай Эрдманн называет копулятивным, а второй - конъюнктивным сложением
(Addition). Третья форма объединения суждений, как в примере: Das Verbum steuern
kann den
Dativ und den Akkusativ regieren 'Глагол "править" может управлять дательным и
винительным падежом' (а именно, то одним, то другим), - называется дивизивной
композицией. С точки зрения теории языка, во всем этом построении наиболее
достоин
внимания основной факт сам по себе: для приведенных примеров необходимым и
достаточным объяснением является то, которое предложил Эрдманн. Наряду с этим
приведем, чтобы подчеркнуть разницу, пример другого способа функционирования
предложения: Senatus populusque romanus decrevit 'Сенат и народ римский
постановил'. Здесь
единственное число корректно указывает на то, что коллектив стал единым
субъектом.
Следовательно, это que 'и' является собирательным, т.е. "и", связывающим
предметы, а не
предложения. Когда владеющий утонченным стилем говорящий избирает форму
множественного числа decreverunt 'постановили', то тем самым он вновь разделяет
издание
закона как целостный акт на этапы и воспроизводит, как об этом говорится у
Эрдманна,
последовательность суждений. Конечно, все это тонкости, которые к тому же в
разных видах
речи оборачиваются разными сторонами.
В "Очерке логистики" Р.Карнапа перечислено пять и- функций, из которых
первые
три повторяют описанные Эрдманном, а дивизивное und отсутствует. У Карнапа
четвертое
und соединительное, а под пятым пунктом собраны некоторые важные факты,
выделенные
внутри соединительных und. Так, нагромождая при помощи undпризнаки понятийного
определения: "die verlorenen und nicht wiedergefundenen Gegenstдnde 'потерянные
и вновь не
найденные предметы'", - я фактически могу наблюдать действие закона обогащения
содержания, когда, согласно предположению Карнапа, происходит сужение объема,
ведь
класс потерянных и найденных предметов меньше класса просто потерянных. Сверх
того
существует и иное явление - в случае экспликации свойств уже определенного
концептуального объекта или известного индивидуума: C.Julius Cдsar, der Feldherr
und
Staatsmann 'К. Юлий Цезарь, полководец и государственный деятель' - речь идет не
о
сужении класса, а о перечислении и раскрытии свойств. С чисто языковедческой
точки
зрения словечко und не несет ответственности ни за первый, ни за второй случаи;
и там и
здесь роль его состоит в перечислении и связывании. Спектакль, начавшийся со
сцепления
предложений и продолжающийся нагромождением предметов, нашел свое завершение в
определениях понятий и вещей. В функции und в пределах группы слов входит также
связь
атрибутов: der lebhafte und aggressive Blick des Herrn N. 'Живой и агрессивный
взгляд г-на N'.
Но об этом более подробно будет сказано ниже. Подведем итог. С точки зрения
теории языка
в u-объединениях наиболее важно разделить und предметно-собирательное (sachlich
kolligierrende) и синтаксически-объединяющее (syntaktisch fьgende) по-немецки
можно было
бы сказать sachbьndelnde 'связывающее предметы' и satzkettende 'сцепляющее
предложения'
und. Последнее по своей функции относится к союзам; что касается первого, если
стремиться
поместить его в исторически респектабельный класс слов, следует при знать, что
(по
функции) оно, пожалуй, ближе всего связано с предлогами. Вспомним, например,
выражение
"Madonna und Kind 'Мадонна и младенец'", наряду с ним "Madonna mit Kind 'Мадонна
с
младенцем'". Но на нашем пути гораздо важнее сематологически осознать, что в
основе
конъюнктивного und лежит анафорический оттенок. Ни в коем случае нельзя считать
само
собой разумеющимся, что в системе репрезентативных знаков встречаются также
такие,
которые отсылают либо назад, либо вперед к уже предъявленным или еще
предвосхищаемым частям актуальной репрезентации. В языке это обеспечивается
дейктическими словами, имеющими модус анафоры, и только им языковая
репрезентация
обязана своей несравненной подвижностью и частично также экономностью. В самом
деле,
вместо повторений, требуемых концепцией логической экспликации, в качестве
образца
которых мы показывали пробы, снятые с учения Эрдманна, мы находим живой текст
естественного языка, богато приправленный словечками типа, например, und и
подобных
ему.
После того как мы отчетливо уяснили двойную функцию самого u-слова, будет
легко
вновь находить ее у всех его родственников. Обе функции еще и сегодня в полной
мере
представлены у noch 'еще' и oder 'или', в то время как для того, чтобы
достаточно
убедительно иллюстрировать ставшую редкой предметно ориентированную функцию aber
'но', необходимо привлекать также и исторические сведения. Aber в этой функции
было
замещено образованиями типа abermals 'опять', и лишь в какой-то степени оно
достоверно
звучит для нашего уха в устаревшем выражении aber und aber 'вновь и вновь'.
Напротив,
двойная функция oder выступает совершенно отчетливо в логически увиденном
различии так
называемых дивизивных и дизъюнктивных комплексов суждений. Когда я заменяю
последовательность es gibt weiЯe und schwarze Schwane 'существуют белые и черные
лебеди'
предложением die Schwane sind weiЯ oder schwarz 'Лебеди бывают белыми или
черными', то
имею дело с дивизивным oder. Иначе обстоит дело в случае er lьgt oder sein
Gegner ist ein
Schuft 'он лжет, либо его противник мошенник'; здесь дизъюнктивная
последовательность.
2. Парный композит
Как пример перехода от u-соединений к разным видам и нюансам
индоевропейского
(слова-) композита, обладающего способностью к более тонкой символизации, можно
привести числительное dreizehn 'тринадцать' и аналогичные ему слова, являющиеся
результатом простого объединения, которые вовсе не должны быть счетными словами.
Однажды, занимаясь подобными образованиями в немецком языке, я пришел на свою
академическую лекцию с бедным запасом примеров из слов типа die SchwarzweiЯkunst
'графика', букв. черно-белое искусство', die Hamburgamerikalinie 'линия Гамбург
- Америка',
der westцstliche (Diwan) 'западно-восточный (диван)' . Я обратился к слушателям
с
просьбой подобрать для меня побольше примеров из немецкого и других языков и
почти тут
же, к своему стыду, понял, что теоретически ожидаемые, но не обнаруженные мною
факты
уже давно были на слуху профессионалов и в необычайном разнообразии были
известны из
индоевропейских языков. Вплоть до того, что ими занимались еще индийские
языковеды,
подобравшие для этого явления подходящее название "композиты двандва" (парные
композиты) .
Примеры: латинской usus fructus означает: извлечение доходов.' В греческом
встречаются образования типа ????????? 'хлеб и мясо', ?????????? 'день и ночь'.
Особенно
часто, судя по наблюдениям д-ра Локкера, о которых он сообщил мне, этот способ
встречается в новогреческом: ????????????? 'нож и вилка', ???????????? 'женщины
и дети',
????????? 'мужчина и женцина, супружеская пара', ?????????????? 'суббота и
воскресенье,
уик-энд'. Из немецкого языка можно было бы привести в качестве характерного
примера
оборот bittersьЯ 'горько-сладкий'; много параллельных примеров из области
кулинарии
обнаруживается в романских языках. Кулинария и одежда - это такие области, где
как в
жизни, так и в языке, создаются парные композиты типа Hemdhose 'комбинезон,
букв.
рубашка-штаны', а "творцом" их выступает Мода - хитроумнейший Одиссей наших
дней.
Еще раз подчеркнем, что парный композит весьма близок (соединительным) uобъединениям;
в понимании Амезедера, он дает возможность выразить реальное
объединение двух называемых объектов. Достаточно будет лишь вскользь упомянуть,
что
эти объединения концептуально различны: муж и жена образуют супружескую пару
иначе,
чем нож и вилка образуют столовый прибор, вкусовые качества фрукта объединяются
в
свойство, которое называется горько-сладким, иначе, чем суббота и воскресенье
объединяются в понятие "уик-энд". Языковое выражение ничего не сохраняет в себе
от этой
дифференциации; только по внешнему виду сказать ничего нельзя. Мы снова
оказываемся
здесь перед важнейшим явлением: естественный язык лишь подсказывает способ, как
и что
мы должны делать, но оставляет открытым поле деятельности для контекстных
указаний и
материальных опор. Это никогда нельзя упускать из виду при обращении с
(подлинным)
композитом.
§ 22. ЯЗЫКОВЕДЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ КОМПОЗИТА
Слово со сложной символической значимостью. Бругман против Пауля
Называя нечто один раз, я затрагиваю и символизирую то, что было определено
нами в
разделе, посвященном языковым понятийным знакам. А что происходит, когда я
называю
два раза и забочусь о том, чтобы эта совместность, последовательность из двух
обозначений
и другие полевые моменты приобрели релевантность, то есть оценивались бы
одновременно
с основными значениями как средство символизации? В общем виде это является
темой
дальнейшего изложения. Любитель аналогий мог бы задаться вопросом:
просматривается ли
в этом аналог соединительного или аналог конъюнктивного "und", или еще нечто
третье, что
проявляется в композите или должно быть исследовано? Ответ дается такой, что
ближе всего
к этому такое "und", которое перечисляет атрибуты. В самом деле, каждый композит
в
смысле объективистского языкового анализа является словом со сложной
символической
значимостью и требует для раскрытия своего содержания в духе теории актов
Гуссерля (при
наличии некоторых предпосылок и с определенными ограничениями) нескольких
номинативных семантических пульсов.
Как только теоретик языка записывает все это в виде тезиса, он моментально
оказывается погруженным в спорный лингвистический вопрос, нигде не получивший,
насколько мне известно, своего разрешения. Традиционное решение, в котором
композит и
получил свое название, было отвергнуто некоторыми новаторами, отрицавшими резкие
понятийные различия между словом и предложением. В так называемом композите
искали и
обнаруживали не комплексное слово, а часть предложения или иногда даже настоящее
микропредложение, встроенное в большую по объему последовательность предложений;
при
этом новое учение опиралось то на аргументы из истории языка, то на
психологические
аргументы. Со стороны увлекательно наблюдать перипетии дебатов. Внимание тех,
кто, как
и автор этой книги, является психологом, не может не приковывать к себе,
например, то, как
Бругман в одной своей краткой и живо написанной статье ведет наступление против
этого
учения .
"Существовал ли какой-то тип в доисторическое или историческое время, таким
образом, безразлично. Нам нет дела до судеб готовых композитов, нас волнует сам
процесс
композиции, композиция как первичный акт творения " (Вrugmann. Ор. cit., S. 361;
ключевые слова выделены мной. - К.Б.).
В теории Бругмана о так называемом композите искусно совмещено и
симфонически
согласовано несколько идей. Осторожно изолируем их от остального и сравним с
тем, как
обороняется от этого нападения Г. Пауль, используя в значительной степени
психологическую аргументацию. В "Принципах" Пауля есть короткий абзац,
обобщающий
все то, что этот неподкупный эмпирик может сказать в защиту старого учения от
имени
психологии и от имени грамматического анализа.
"Ибо сущность предложения состоит в том, что оно обозначает самый акт
соединения
нескольких членов, тогда как сущность сложного слова заключается, по-видимому, в
том, что
оно обозначает соединение членов как законченный результат. Тем не менее сложные
слова,
являющиеся застывшими предложениями, встречаются в самых различных языках; они
представлены, в частности, в индоевропейских и семитских глагольных формах "
(Paul.
Prinzipiern..., S. 328; русск. перев., С.388).
На время отложим в сторону первый, психологический аргумент Пауля, хотя
тот, кто
поддерживает его, и здесь найдет что сказать. Можно привести более элегантное и
убедительное доказательство, если обратиться ко второму, грамматическому
аргументу
Пауля, с тем чтобы, обсудив его предварительно по существу и обобщив, заставить
его
зазвучать в полную силу. Индоевропейские глагольные формы отнюдь не являются
самым
лучшим и чистым примером подлинного соединения в поле предложения; поскольку в
образованиях типа amabat, amabit 'любили, любил' присутствует элемент сочинения
символических значимостей (см. выше, с. 269 и сл.), партия унитариев имеет
возможность
частично утвердиться в своей новой позиции и поставить в один ряд оба явления
(композит и
флективное слово). Проще остаться верным флективному индоевропейскому имени и
задать
вопрос несколько иначе: готов ли ты также поставить в один ряд два образования
типа
Hauses 'дома, род. п.' и Haustor 'ворота дома'? В обоих случаях ощущается более
чем один
семантический момент, но в слове Hauses второй момент существенно отличается от
второго
момента в Haustor. По принятой нами терминологии формант генитива представляет
собой
полевой момент, и поэтому Hauses не композит, а слово с полевым знаком.
Напротив,
композит содержит несколько символических значимостей, которые оказываются
соединенными в единую комплексную символическую значимость в существенной мере
при
помощи тех же самых полевых моментов, которые когда-то употреблялись или еще
сейчас
употребляются в поле предложения. Вот как происходит этот весьма замечательный
процесс,
давший почву для попытки нововведений. Несмотря на это, попытка была и остается
не
реализованой в теории языка, и такие сторонники старых представлений, как Пауль,
тонкий
синтаксист Вильманс и некоторые другие ученые того же ранга (к ним относятся
также
Тоблер и Дельбрюк), по-прежнему, как мне кажется, будут правы: существуют не
только
"так называемые", но и подлинные композиты.
Использованная Вундтом и Паулем психологическая аргументация при обсуждении
проблемы предложения кажется мне рыхлой и устаревшей. Сколько-нибудь уважающая
себя
теория языка, готовая и в этом пункте доказать свое право на существование, не
может
ограничиваться одними лишь психологическими или одними лишь историческими
доказательствами, но по-своему подхватит и переосмыслит слова Бругмана о том.
что на
повестке дня стоит вопрос о первичном творческом акте композиции. Если наше
определение понятия слова оправдает себя, то оно будет пригодным и для явлений,
связанных с композитами. Следует еще раз признак за признаком рассмотреть
определение
понятия слова применительно к слову, представляющему собой комплекс символов,
чтобы
увидеть, подходят ли они. При этом все аргументы в пользу старой и новой теории
наконецто
найдут свое место в системе; в интересах дела изложение приобретет строгую
последовательность, что, вероятно, и является более ценным, чем само решение.
Почти
заранее само собой подразумевается, что работа таких обстоятельных мыслителей,
какие
входили в партию новаторов (Тоблер, Бреаль, Дитрих, Бругман) , затрагивала суть
предмета и не была безрезультатной. Все феномены рассматривались под
воздействием
гётевского "дух создает себе тело": "Подлинное начало того процесса, который мы
называем
образованием композиции, всегда лежит в значительной степени в модификации
значения
синтаксической группы слов" (Бpугман). В своем ответе Пауль признает, что хотя
обычно
так и происходит, но все же "нельзя, однако, согласиться с мнением Дитриха...
которое
разделяет и Бругман, что так происходит всегда" (Paul. Ор. cit., S. 330; русск,
перев., с. 391) ;
в вопросе происхождения композита Пауль переносит основной акцент на "изоляцию"
общего значения связанных слов. Отложив вопрос о первой ступени процесса
образования
композита - всегда ли он идет изнутри или иногда также извне, - мы могли бы
теперь
обратиться к другому высказыванию Гёте, звучащему приблизительно следующим
образом:
но что же внутри и что же снаружи? Это второе высказывание касалось содержания
физиогномики Лафатера и вполне могло бы быть отнесено и к интересующей нас
области .
Достаточно цитат; вопрос о том, что служит толчком к образованию композита,
в
большинстве случаев не может быть разрешен на базе исторических данных, какими
бы
близкими к жизни ни казались некоторые теоретически сконструированные или
исторически
документированные случаи, которые описывает и интерпретирует Бругман. Ответив на
вопрос о первоначальном толчке к образованию композита, мы также не нашли бы
всеобъемлющего объяснения. Гораздо важнее, что заданный нами в теории слова
список
критериев в принципе позволяет решить, является ли готовый продукт исторического
развития входящим в множество слов и принятым в нем или нет. Так ли это ив какой
степени
это так; ибо это может происходить поэтапно, а этапы определяются с помощью
перечисленных критериев. Таково окончательное заключение.
Но перед этим позвольте окинуть взглядом данные историков языка, чтобы
стало ясно,
о чем мы говорим и насколько значительно в индоевропейских языках явление
композита,
которое нас интересует.
1. Результаты сравнительно-исторического анализа
В таких образованиях, как Akropolis 'Акрополь', историки языка видят
свидетельства и
остатки такого способа сложения слов, который предположительно является более
древним,
чем индоевропейские флексии; и это потому, что детерминирующее назывное слово
(Акро-)
употреблено в форме чистого корня. В словах типа Neapolis 'Неаполь'
прилагательное стоит
уже в форме женского рода, а в слове "Акрополь" этого еще нет. Теоретик языка
отмечает
данный факт и задает вопрос, можно ли при более обширном рассмотрении всех
известных
человеческих языков обнаружить подобную же первичность во внешне простом
соположении, являющемся более примитивным средством сложения слов; по оценке
В.Шмидта, это практически подтверждается фактами. Однако здесь, как мне кажется,
нельзя
игнорировать в качестве столь же важного средства композиции первичность
музыкальных
модуляций. Потому что уже в речи ребенка мы встречаемся с музыкальными
модуляциями,
используемыми в тот период развития, когда произносимые ребенком высказывания
как
будто бы представляют собой одноклассную систему и едва ли можно говорить о
синтемах;
убедительное и объективное тому доказательство имеется в тех первых детских
высказываниях, записями которых на пластинках мы располагаем. В соответствии с
этим в
истории репрезентирующего языка такие музыкальные средства должны быть не
моложе, а
старше, чем, разумеется, так же мыслимые простые соположения слов друг с другом.
Нам
нужно будет вернуться к разговору об этом.
Наряду с композитами без флексий в индоевропейском встречаются композиты с
флексией (исторически более недавняя форма) типа Jahreszeit 'время года', а
рядом со всем
классом именных композитов столь же многочисленный класс глагольных композитов.
Г.
Пауль следующим образом формулирует основную линию происхождения различия в этих
классах:
"Первоначально существовало четкое различие между глагольным и именным
словосложением. При глагольном словосложении в качестве первых компонентов
использовались только предлоги, при именном - именные основы и наречия; сначала
только
те наречия, которые были тождественны предлогам, позднее - также и другие. В
сложных
глаголах ударение падало на вторую составную часть, в сложных именах - на
первую. Таким
образом, при соединении с частицами отличительным признаком было ударение.
[Итак,
здесь признается влияние музыкального момента и поднимается вопрос, почему
акцентуация
различна.] Весьма часто глагол и относящееся к нему имя действия соединялись с
одной и
той же частицей. В некоторых случаях старое соотношение сохранилось до сих пор,
несмотря на параллелизм значения обоих сложных слов; ср. durchbrechen
'пpoлaмывaть' -
Durchbruch 'пролом' widersprechen 'противоречить' - Wi'derspruch 'пpoтивоpeчиe'
и т.д. В
других случаях различие акцентуации обусловило различие звукового облика
частицы,
благодаря чему глагольное и именное сложные слова еще больше стали отличаться
друг от
друга. Такое соотношение сохранилось в нововерхненемецком только в немногих
случаях,
где глагол и имя разошлись по значению; ср., erlauben 'разрешать' - Urlaub
'отпуск', erteilen
'уделять' - Urteь 'суждение, приговор'" (Paul. Ор. cit., S. 247 f.; русск.
перев., с. 295-296).
Речь идет о мелодическом облике символически сложенного слова. Нам
показывают,
что композитам свойственна особая акцентная структура, что позволяет практически
различать их виды и что делает исторически понятным ряд последовательных
изменений в
звучании. Однако это вызывает и первое возражение. Что происходит с мелодическим
обликом композита в случае его разделения (тмесиса)? То, что подлежит
объединению, часто
разделяется вторгающимися внутрь словами. Например: Er brach unter diesen
Umstдnden kurz
entschlossen die Reise ab 'В этих условиях он, недолго думая, прервал свое
путешествие'.
Бругман пишет целую апологию понятию дистантной композиции, собирает подходящие
аргументы, чтобы "занять правильную позицию" по отношению к явлению, описанному
грамматиками, как тмесис (разделение).
"На самом деле здесь также идет речь о вещах, имеющих отношение к
композиции, и,
чтобы получить краткое обозначение, примыкающее к уже принятому названию
"композит",
мы хотим говорить в таких случаях, как "wenn er mir abkauft 'когда он покупает у
меня'" о
композите с контактным расположением членов, или, короче, о контактной
композиции, и,
наоборот, в случаях типа "er kauft mir ab 'он покупает у меня'" о композиции с
дистантным
расположением членов, или, говоря короче, о дистантной композиции" (Вrugmann.
Ьber das
Wesen..., S. 382).
Пять групп примеров служат подтверждением суждения о том, что "дистантное
расположение является таким же общеиндоевропейским явлением, как и контактное
расположение". После этого посторонний может удивленно спросить, не думали ли
когдалибо
о том, чтобы выделить дистантную композицию в отдельный список из-за
разделения
членов. Такое прямолинейное решение, конечно, никогда не принималось, но на
самом деле
наблюдается склонность подчеркивать в понятии композита признак отсутствия
вторичного
тмесиса и всегда наличествующего тесного контакта с возникающим отсюда
специфическим
мелодическим обликом (так, например, у Суита). Это справедливо и важно также для
всех
случаев, где невозможен тмесис, поскольку совместность и однозначность смысловой
последовательности становятся обязательными как композиционное средство:
Akropolis,
Haustor, Tageszeit. Последовательность типа Zeit des Tages 'время дня' для нас
представляет
собой не совсем то же, что Tageszeit 'время суток'. Во всяком случае, в
дальнейшем, как это и
принято, мы будем описывать вначале неразделимые контактные композиты; в
интересах
теории языка другую группу следовало бы описывать отдельно, поскольку она
выведет нас
на существенно иные проблемы.
Во всех известных человеческих языках слова в речи связываются благодаря
совместности и однозначной последовательности. Оба эти момента встретились нам
при
аналитическом подходе и были, в частности, признаны нами в качестве
конституентов поля
предложения; при синтезирующем подходе следует вновь рассмотреть их в
соответствии с
нашей задачей. Тот факт, что то же самое необходимо не только в отношении
предложения,
но уже и в отношении символически сложенного слова, композита, служит наиболее
сильным аргументом новаторов. Можно ли вообще подобрать более зримое
доказательство
их тезиса чем тот неоспоримый факт, что и предложение и композит имеют одно и то
же
соединительное средство? Недалеко от истины положение о том, что в
индоевропейских
композитах можно обнаружить все синтаксические моменты, которые проявляются
также в
предложении. Поэтому при перечислении индоевропейских композитов Г.Паулю
понадобилось не больше не меньше как 19 пунктов, чтобы развести все случаи
употребления. При этом он утверждает, что первые 15 образованы путем "синтеза"
из
самостоятельных слов, то есть путем более тесного связывания, и только для
четырех
последних признает специфический генезис из предложения, приводя следующие
примеры:
...Из зависимых предложений возникают композиты типа quilibet 'каждый',
quamvis
'как угодно'; встроенные предложения превращаются в композиты типа weiЯgott 'бог
знает
что', scilicet 'возможно, пожалуй', je ne sais quoi 'нечто'; при помощи метафор
предложения
могут быть превращены в композиты типа Fьrchtegott 'черт, букв. побойся бога'.
Geratewohl
'наугад, наудачу', VergiЯmemnicht 'незабудка',
Gottseibeiuns 'черт, дьявол, нечистая сила', vademecum 'путеводитель,
справочник';
достаточно редко встречается также "подлинное предложение, сохраняющее свою
самостоятельность" . Для обоснования этого редкого случая в заключение
приводится
затем в обобщенном виде разделение предложения и композита, которое мы привели
на с.
293.
Сторонники унитарного подхода сразу же готовы стереть различие между этими
двумя
типами и заявить с победным видом, что между словом и предложением не может быть
никакого промежуточного уровня. В конце концов все это различия внутри одного
типа. И
чего ради, скажите на милость, проводить разделительную черту, когда и в
композите и в
предложении используются явно одни и
...Поділитися у соцмережах
