Жанр: Наука
Теория языка
...те же средства и обнаруживаются одни и те
же
семантические отношения между членами сочетаний? Schuhmacher macht Schuhe
'сапожник
делает сапоги'; первое образование, в точности как и второе, содержит назывное
слово Schuh
'сапог' в аккузативе. Не составило бы труда выделить из первых 15 типов Пауля
все
остальные средства связи в предложении. Это положение неизменно является
отправной
точкой в рассуждениях новаторов.
На возникающий при этом вопрос, откуда и зачем тогда два внешних способа
для
выражения одного и того же, элегантно отвечают указанием на особо почтенный
возраст
композита. В значительной мере аналитический способ построения нашего
предложения
моложе по возрасту; может быть, когда-то (если мы станем размышлять дальше)
композиты
правили полем почти единолично. После появления аналитического метода
словосложение
вступило в новые отношения и получило права старожила среди новых жильцов,
потому что
это более удобное во многих случаях средство оказывается вполне достаточным,
когда в
дело вмешиваются материальные опоры и беглость речи. Легко понять, что при
преобразовании отношений это лаконичное и удобное средство связи сохранилось.
Если же
быть более точным, то старое не осталось одинаково живучим во всех формах и во
всех
индоевропейских языках, напротив, определенные способы редукции вступали в
действие
уже в очень давнее время и еще жестче в современных языках. Так, например, чисто
именное
соединение, как в hausschlьssel 'ключ [от] дома', не везде представляет собой
такое
продуктивное образование, как в немецком языке; в английском и романских языках
оно
встречается гораздо реже. Согласно обзору, приводимому Дельбрюком (в
сравнительном
синтаксисе) и цитируемому В.Шмидтом в его сравнительном исследовании, именная
композиция "не была частой в древнеиндийском, очень незначительна в греческом и
даже в
латинском, позже также несущественна в славянских языках" . Однако наряду с
современным немецким она часто встречается в готском и литовском.
2. Препозиция и постпозиция; теория Шмидта. Критика. Новые предложения.
Закон корреляции
Было бы желательно приобщить к нашему наброску, касающемуся сравнительного
изучения индоевропейских языков, результаты исследований универсального
компаративиста В.Шмидта. Они ориентированы на то, чтобы соположение и
однозначный
порядок следования компонентов заняли наряду с функционально сходным генитивом
достойное место среди прямо наблюдаемых языковых явлений и оказались в центре
сравнительно-синтаксических исследований. Шмидт приводит внущающий доверие
фактический материал и освещает с точки зрения теории культурных ареалов оба
явления -
пре- и постпозицию детерминирующего члена .
Когда в немецком языке я превращаю Kuhhorn 'коровий рог, букв. корова рог'
в Homkuh
'рогатая корова, букв. рог корова', то уже по одному примеру мне становится
очевидной
важность порядка следования компонентов при построении чисто именного композита.
Любые другие примеры типа: Rassenpferd 'пopoдиcтaя лошадь, букв. порода лошадь'
и
Herzenskind 'дитя любви, букв. сердце дитя' - допускают подобную инверсию и
подтверждают строгий закон: первый член именного композита в немецком языке
является
"детерминирующим", а второй член -"детерминированным". Этот закон немецкого
языка
справедлив не для всех языков; но, по-видимому, общим является правило, в
соответствии с
которым порядок членов релевантен и имеет место принципиально одна и та же
семантическая дифференциация, только связанная во второй группе языков с
обратной
зависимостью.
Беглый взгляд на глагольные композиты индоевропейских языков дает
представление о
том, что тмесис допускает перемену мест слагаемых, не сопровождаемую
семантическим
"сдвигом"; дистантный композит wahrnehmen 'воспринимать' при обратном порядке
компонентов - ich nehme wahr 'я воспринимаю' - означает то же самое. Иногда
такое
перемещение в совокупности с другими изменениями в последовательности членов
становится релевантным синтаксически как инверсия, но никогда (насколько мне
известно)
не может быть таковым для соединения символических значимостей. Жестко связанные
контактные композиты вербальной группы заранее исключают любые перемещения;
вербальные композиты также и по другим причинам занимают особое место. Пока что
мы
продолжаем заниматься только именной группой.
Итак, Шмидт обращается с фактами с позиции исследователя культурных
ареалов. Что
может быть общего между пре- или постпозицией определяющего члена композиции и
культурой и культурными ареалами? Шмидт раскрывает взаимосвязи простого
упорядочения
компонентов с другими полевыми моментами, прежде всего с употреблением префиксов
и
суффиксов и с ролью предлогов и послелогов, так что в конце концов из одного
эпизода
последовательности раскручивается весь механизм структурно-сравнительного
метода.
Благодаря этим взаимосвязям возникает могучее здание теории, впечатляющее с
точки
зрения теории языка, и напоследок подыскивается фундамент этого здания в рамках
психологии переживаний. По мнению Шмидта, должны же существовать в народной
психологии какая-нибудь мотивация или несколько ее вариантов при выборе языками
решения, чему отдать предпочтение - препозиции или постпозиции. А эта мотивация,
которая порождает различные соображения, является, если я правильно понимаю,
завершением развернутого построения Шмидта, замковым камнем в куполе его теории;
она
образует связующий член между языковыми структурами и культурными ареалами.
Чтобы сделать краткий обзор всего изложенного, теоретику языка лучше всего
опереться на высказанные Шмидтом идеи об этой мотивации, иначе говоря,
переместить
последнее на первое место. Шмидт считает хорошо обоснованным предположение, что
препозиция детерминирующего члена, как в Hausvater 'хозяин дома' или Akropolis,
является
во всех случаях исконной. Я дословно цитирую главную посылку теории вместе с ее
обоснованием:
"Изначальная позиция генитива во всех языках - это его препозиция.
Психологически
неизбежно она возникает вследствие того, что генитив представляет собой при
образовании
понятий differentia specifica до сих пор неизвестное, и теперь новое,
позволяющее
сформировать из какого-то уже знакомого понятия, некоего genus 'рода', Какойнибудь
новый species 'вид', привлекая к себе внимание в первую очередь именно как
новое, генитив,
произносится сначала, раньше, чем "управляющее" им существительное в номинативе,
представляющее род и в таковом качестве нечто уже знакомое" (Sсhmidt. Op. cit"
S. 488).
Из цитаты видно, что Шмидт избрал девизом для дискуссии слово "генитив";
при этом,
естественно, имеется в виду только позиционный генитив. Как только в каком-либо
языке
возникает генитив, обладающий фонематической характеристикой, он вначале до
известной
степени сохраняет позиционную свободу: в немецком языке, как и в большинстве
индоевропейских языков, одинаково часто говорится des Vaters Haus 'отца дом' и
das Haus
des Vaters 'дом отца'. Лишь в романских языках (и в одном случае в английском)
существуют
особые отношения, которые Шмидт своеобразно описывает в своей гипотезе.
Шмидт дает короткое и ясное определение функции того позиционного падежа,
который он называет генитивом: он призван передавать понятийное отношение
видового
различия к родовому понятию. С той же поспешностью формулируется психологический
"закон": предпочтение отдается видовым различиям! Поскольку в них заключено
новое. А
что, если Какой-нибудь адвокат дьявола в споре с дальновидным компаративистом
Шмидтом попробует подвергнуть сомнению каждый из его шагов при построении
гипотезы?
Это было бы нетрудно сделать, поскольку уже по поводу первого современная
психология мышления отмечает, что отношение целого к одной из его частей в
поворотах
человеческой мысли столь же важно и так же часто встречается, как понятийное
подчинение
или доминация; параллельно с этим в лингвистике есть особый genitivus
partitivus. Итак,
возникает вопрос, верна ли интерпретация Шмидта также ив тех случаях, когда в
композите
происходит расчленение по принципу "целое-часть". Попробуйте проинтерпретировать
пример типа Baumstumpf 'древесный пень', рассматривая его сначала как композит
на
понятийном уровне, а затем - как нечто материально иное. "Пень" как понятие
является
родом, материально же - не целым, а частью. Можно ли безоговорочно помещать на
одну
доску способ понятийного упорядочения и материальное сложение как психологически
совершенно равнозначные? Посмотрим, что же дальше.
Что же должно броситься в глаза, стать новым в речевой ситуации, когда
употреблено
слово "Baumstumpf", - феномен пня или феномен дерева? Критик удовлетворяется
пожатием
плеч и ответом "non liquet" .
Впрочем, он мог бы взглянуть и призвать на помощь в качестве главного
свидетеля
вполне тривиальный результат, встречающийся в любой статье об "апперцепции" или
"внимании". В зависимости от обстоятельств нам может первым броситься в глаза
либо
старое, знакомое, либо незнакомое, новое: в незнакомом городе единственный
земляк, в
знакомой деревне - единственный чужак.
И последний вопрос. Неужели действительно на первое место в языковом
выражении
должно обязательно попадать то, что каким-то образом привлекло к себе внимание?
Конечно же, нет; "конец - делу венец" не только в жизни и в пословице, в речевой
последовательности конец также играет некоторую роль; особым образом может быть
выделено не только первое, но и последнее место в словесном ряду, и этому можно
подобрать параллельные примеры во всех сопоставимых областях. В стихосложении
(ограничиваясь лишь одним примером) мы видим, например, что наряду с хореем,
встречается ямб, а наряду с дактилем встречается (вероятно, несколько реже) его
зеркальное
отражение. И вообще: кто же не знает, какова может быть весомость последнего
слова?
Нет, определенно вопрос о мотивации не поддается в рамках проблемы,
поднятой
Шмидтом, столь поверхностному решению. Предлагаю не пытаться понять и объяснить
все
вещи одновременно, исходя из тех или иных относительно простых закономерностей,
открытых в психологии переживания. Этого не следует делать потому, что внешние и
внутренние обстоятельства речевой ситуации слишком разнообразны и вариативны, их
невозможно подвести под одно правило. Едва ли не более важно осознать, что
произнесение
двусловного сочетания с самого начала ни в коем случае нельзя воспринимать как
прямое
отражение структуры предшествующего впечатления. Психофизическая система языка,
представляющая собой единство выражения и репрезентации, не реагирует на
впечатление,
подобно зеркалу или эху. Если интересное исходное положение Шмидта о приоритете
препозиции подтверждается сравнительными историческими исследованиями, о чем не
мне
судить, то это дает повод для размышлений в рамках теории и психологии языка. Но
при
этом им не следует бояться обходных путей. Допустим, что этот вопрос решен
положительно
хотя бы для индоевропейских языков. Тогда данные сравнительно-исторической
индоевропеистики относительно образований типа "акрополь" можно включить в
материалы
для дискуссии. На что были похожи эти последовательности вначале - больше на
предложения или еще на что-то?
Этот вопрос очень важен: наше собственное языковое чутье подсказывает, что
действие строгого правила сочетаний в немецком языке ограничено подлинными
атрибутивными сочетаниями, но не действует в отношении предикативных. Шмидт
справедливо подчеркивает, что мы не настолько закоснели в рамках своего родного
языка с
его живой именной композицией, чтобы не суметь почувствовать в слове Vaterhaus
его
противоположное значение - "Hausvater". Доверимся нашему языковому чутью и
посмотрим, какие два пути решения, оба одинаково надежные, открываются перед
нами. Вопеpвых,
с давних пор в индоевропейской языковой семье существовали чисто именные
предложения, да и сейчас мы то и дело произносим их; помещу рядом два широко
известных
примера: Ehestand Wehestand 'брак - маята' и Lumpenhunde die Reiter 'негодяи
всадники'. В
обоих случаях один из членов выступает в логическом смысле в функции S, а другой
- Р;
вопрос состоит в том, связано ли это функциональное различие с порядком
следования как
таковым или нет. Ответ: нет, поскольку слово "Lumpenhunde" является Р и стоит на
первом
месте, "Wehestand" - Р и занимает второе место. При желании можно сделать
перестановку
и получить словосочетание "Wehestand der Ehestand", при этом обратив внимание на
акцентное выделение Р, а также на то, что в современном немецком в
инвертированный
текст необходимо добавить артикль. В любом случае нам здесь легко удается
сделать то, что
невозможно в композите "Vaterhaus". Если бы потребовалось указать, на каком
месте в
подобных последовательностях чаще встречается Р, то предпочтение, по-видимому,
отдавалось бы второму месту. Сюда же относится второе наблюдение, основанное на
современном языковом чутье. Во всех тех случаях, когда именной композит, имеющий
исторически более раннюю фонематическую форму, содержит также показатель
генитива,
нарушается действие строгого позиционного правила; в самом деле, новые сочетания
"Vaters
Haus" и "das Haus des Vaters" оба возможные, грубо говоря, равнозначны.
Из этих двух положений следует, что с осторожностью отвечая на вопрос
Шмидта
относительно порядка следования членов, нужно обращать внимание на наличие или
отсутствие в данном языке наряду с чисто позиционным генитивом уже и
фонематически
характеризованного генитива, а также на то, как обстоит здесь дело с
использованием
позиционного фактора для дифференциации S и Р. Знаменательная попытка Шмидта
корректно и убедительно противопоставляет позиционный признак фонематической
характеристике и подчеркивает, например, вопреки Вундту исторический приоритет
последовательности. Шмидт обратил внимание, что пре- или постпозиция
безаффиксального
генитива регулярно сочетается в структуре языка с другими явлениями:
"Здесь казалось возможным ограничиться лишь одним-единственным сюжетом, а
именно позицией безаффиксального генитива относительно определяемого им
номинатива.
"Казалось", поскольку в действительности с этим предметом психологически
необходимым
образом связан целый ряд других фундаментальных особенностей построения
предложения,
которые в значительной мере определяются им и находятся под его влиянием"
(Sсhmidt. Op.
cit., S. 381).
Речь идет о действительно чрезвычайно простой и важной корреляции,
выявляющейся
в результате универсального сравнительного исследования; Шмидт сформулировал ее
еще в
1903 г. следующим образом:
"Если безаффиксальный генитив стоит перед существительным, к которому он
относится, то мы имеем дело с суффиксальным языком, возможно, с послелогами;
если же
генитив стоит после, то это префиксальный язык, возможно, с предлогами" (S с h
mid t. Op.
cit., S. 382). От себя добавим: мнемотехнически это правило чрезвычайно просто
сформулировать так, что все прочие дополнения помещаются на том краю от слова,
который
противоположен концу, занятому генитивом.
Шмидт толкует исключения как переходные явления; он решительно выступает
против
тех, кто, подобно Вундту принципиально признавая названную корреляцию, в то же
время
недооценивает или оспаривает приоритет позиции генитива. Следует, напротив, попрежнему
считать позицию генитива "исторически определяющей". В рамках общей
теории
языка это означает, что момент соположения в определенном порядке является
первичным
средством соединения в языках, против чего вряд ли найдем какие-либо
теоретические или
эмпирические возражения. Ведь в ходе овладения языком ребенок начинает
воспринимать и
синтаксически оценивать последовательность членов раньше прочего, сразу же вслед
за (еще
более ранними) музыкальными средствами дифференциации. В этом пункте, во всяком
случае, Шмидт останется прав. Это вообще не ниспровержение, а лишь развитие его
теории,
корректное додумывание до конца с помощью соображений, почерпнутых из теории
языка.
И в этом месте правомерно либо задать наивный вопрос: для чего же, собственно
говоря,
используются более поздние, по Шмидту, фонетические характеристики? - или же
поставить, как представляется, более сложный вопрос: является ли источником
увеличения
богатства внешних средств выражения также и значительное функциональное
обогащение?
Мы допускаем, что это так, утверждаем, что оно состоит в дифференциации
сочетаний на
предикативные и атрибутивные синтемы, и хотим написать прежде всего апологию
этого
старого грамматического различия.
3. В защиту противопоставления атрибутивных и предикативных комплексов
В течение приблизительно двух тысячелетий в науках о языке корректно
различались
предикативная функция предложения и атрибутивное соположение внутри композита и
словосочетаний. Я со своей стороны хочу выдвинуть тезис, что на самом деле в
композите и
не может быть ничего другого, кроме атрибутивного сложения; так же происходит и
в
"словосочетании", если дать адекватное определение этому понятию. Моим
представлениям
не противоречит генетическое происхождение композита из предложения. Им не
мешает
также тот ощутимый факт, что, будучи творцом в области языка, можно навязать и
поручить
композиту или прилагательному, наречию и т.п. предицирование. Ибо можно забивать
гвозди клещами, а молотком вытаскивать; однако на деле будет правильным попрежнему
говорить, что молоток для забивания, а клещи для вытаскивания гвоздей. Композит
и
словосочетание предназначены в языке (la langue) для атрибутивных
последовательностей, а
речь (la parole) в той же степени способна придать им вес предицируемых
последовательностей. И композит всегда только там рождается из предложения, где
ему
разрешают и его призывают выполнять свойственную ему функцию сложного слова.
Если я
правильно понимаю, в этом, собственно, и состояло сопротивление, оказанное Г.
Паулем
"аналитикам" Вундту и Бругману, поскольку он хотел оставить за композитом как
словом
то, что принадлежит ему как слову, а за предложением закрепить предикацию. В
этом пункте
точно такое же, как Пауль, мнение высказал и Тоблер, Анализ Шмидта ориентируется
в
значительной степени на те языковые состояния, в которых композит исторически
уже
существует. Возникает вопрос-предположение: не образовали ли уже все на сегодня
известные человеческие языки (словесные) композиты? Везде можно обнаружить
момент
генитива, если понимать его обобщенно, как это делает Шмидт; все же (в общем)
это еще не
настоящий генитив, а нечто, что едва ли удастся описать при помощи наших
грамматических
категорий и еще далеко не дифференцированное. Потому что здесь, как и везде,
справедливо
правило, по которому какое-либо средство речевого образования приобретает четкий
характер лишь в оппозиции к чему-то другому, от чего оно отличается;
предикативное
сочетание очерчивается при сопоставлении с атрибутивным. Если в том или ином
языке еще
нет такой четкости, если должно остаться неопределенным, чем является нечто в
каком-то
экзотическом языке - композитом или предложением, - то аналитику понадобится
ввести
для себя некое новое понятие. Однако каждый феномен, который действительно
следует
называть генитивом, должен заявить о себе и дать ответ на вопрос, относится ли
он к тем
явлениям, которые Шмидт сам при случае характеризует описанным здесь способом
как
genitivus objectivus и отделяет от прочих, или же это приименной генитив.
Латинское
выражение oblivisci alieuis 'что-то забыто' и целую кучу подобных конструкций в
греческом,
санскрите и т.д. ни в коем случае нельзя поставить в один ряд с атрибутивными
употреблениями генитива и тем самым максимально уподобить именному композиту.
Такое
уподобление было бы содержательно не оправдано. Допустимо уподобить лишь
именной, то
есть управляемый именем, генитив "безаффиксальной" последовательности развитых
языков, которой в основном занимался Шмидт. Эти языки характеризуются тем, что в
них
лишь внутри атрибутивных соединительных средств происходят почти незаметные
взаимные
переходы и подмены.
Хорошо известным грехом той фазы развития гуманитарных наук, которая
характеризовалась исключительно историческим подходом, была тенденция
игнорировать во
имя идеи континуальности те пункты, где происходили структурные изменения. Когда
в
каком-то языке, достигшем развитого состояния, происходит переход от
последовательности, образующей предложение, к атрибутивной, то при этом имеет
место
изменение функции: то, что было моментом предложения, становится моментом слова.
Смысл этого тезиса закреплен в аксиоме D, постулате о "языке" как двухклассной
системе.
Стоит заметить, что Шмидт, последователями которого мы стали, преклоняясь перед
смелостью его теоретического построения, в другой решающий момент совершает в
точности тот мысленный переход, которого мы требуем. А именно там, где он дает
определение понятию суффиксов и префиксов.
"Пре- и суффиксами в собственном, формальном смысле слова могут быть
названы
только те формы, которые сами по себе уже не имеют никакого вещественного
значения, а
служат лишь для передачи формальных, грамматических отношений между словами"
(Schmidt. Ор. cit., S. 387). На мой взгляд, сказано четко и корректно. Нам нужна
такая же
понятийная ясность в том, что касается слова, и поэтому мы прежде всего отделяем
флективное слово, несмотря на его явно комплексный характер, от композита.
Композит
всегда появляется там, где происходит объединение двух символических значимостей
в
более сложную символическую значимость; выдвинутый критерий точно совпадает с
тем,
что Шмидт имел в виду, говоря о "вещественном значении".
4. Разлитое между именными и глагольными композитами
Почему препозиция детерминирующего члена в именном композите является
правилом
и представляет собой, так сказать, естественный случай? Психолог раздражается,
оттого что
не может ответить на столь простой с виду вопрос Шмидта. Но следует по крайней
мере
отметить, что в синтаксисе так называемого жестового языка, который Вундт
наблюдал и
исследовал у глухонемых, у монахов ордена цистерцианцев и еще Где-то,
постпозиция
встречается столь же часто; и это понятно. Ведь символы жестового языка всегда
тесно
связаны с наглядностью, и их основные сочетания достигаются при помощи наглядных
средств. Совершенно естественно, что в сочетании "слепой человек" вначале
реализуется
предметный символ "человек" и лишь затем атрибутивный символ "слепой".
Устройство
звукового языка должно было бы быть иным по сравнению со знакомым нам, чтобы
этот
закон распространялся и на него; у него должно бы быть "живописное поле" для
составления композиций. Причины, по которым в жестовом языке отдается
предпочтение
постпозиции, устраняются по мере того, как звуковой язык освобождается от
живописующего метода. Я не хочу этим сказать, что только препозиция совершенно
естественна; в предыдущих рассуждениях я не нахожу прямых аргументов в ее
пользу.
Вероятно, чтобы лучше разобраться в этом деле, придется вникнуть гораздо глубже
в
психологию процессов языковой композиции или еще раз обратиться к учению
историков
языка.
Рассматривая отношения в немецком языке, обращаешь внимание, что
первоначально
глагольные и именные композиции отличались друг от друга ударением: "В
глагольных
ударение падало на второй компонент, а в именных на первый" (Пауль). Если это
верно, то
позже, во всяком случае, глагольное соединение стало свободнее, и сегодня
ударению
доверяется выражать такие нюансы значения, какие отличают durchschauen от
durchschauen
'проглядывать - видеть насквозь', unterstehen от unterstehen 'укрываться -
подчиняться',
ьberlegen от ьberlegen 'класть сверху - обдумывать'; в области именных
композитов этому
аналога нет. Мы не будем обсуждать своеобразие глагольных композитов, и здесь,
как и
Шмидт, хотим ограничиться только именными. Однако беглый взгляд на такой простой
факт, что ударение само по себе может выражать по крайней мере семантическое (а
часто
также и синтаксическое) различие, подобное тому, какое существует между
образованиями
типа "durchbrechen" и "durchbrechen" ('проламывать - нарушать'), заставляет
задуматься, не
играет ли ударение и в немецком именном композите столь же важную роль, как и
позиционный фактор, предшествование.
Шмидт справедливо апеллирует здесь к нашему стойкому языковому чутью в
отношении композита. Оно позволяет нам попробовать мысленно поэкспериментировать
с
обратимыми именными сочетаниями типа "Vaterhaus - Hausvater" или "Kuhhom -
Hornkuh",
опуская предшествующий артикль. Эффект таких перестановок заставляет нас
почувствовать, что здесь затронут самый нерв композиции, и наше "языковое чутье"
требует
перемещения ударения. Да, при особых обстоятельствах сильное ударение
оказывается даже
более важным, чем препозиция; например, мы употребляем последовательности типа
das
Billroth-Haus, das Haus Billroth 'фирма Билльрот' рядоположенно, с тонким, но не
таким
основополагающим семантическим различием, как между Hausvater и Vaterhaus. Таким
образом, положение дел, по крайней мере в немецком языке, недостаточным образом
характеризуется только при помощи признака "препозиция", его нужно каким-то
образом
связать с германским законом акцентуации. Тот, кто делает это, непременно
столкнется с
чрезвычайно важными фактами.
Сопоставим еще раз флективное слово Hauses с композитом Haustor, наблюдая
за
поведением ударения. В нем символический член (корневой слог) несет ударение, а
полевой
член остается безударным. В слове Haustor два символических члена; который из
них
получит ударение? По многим пунктам второй член оказывается, так сказать, опорой
конструкции (Standbein), в то время как первый более подвижен (Spielbein) . Ведь
Haustor
'входные ворота' - это не Haus 'дом', а всего лишь Tor 'ворота'; Kuhhom 'коровий
рог' - это не
Kuh 'корова', а всего лишь Horn 'рог'; Tagedieb 'тунеядец, букв. вор дня' - это
не Tag 'день', a
Dieb 'вор' (то есть человек). Соответствующим образом следует обращаться с
п
...Поділитися у соцмережах
