Жанр: Наука
Теория языка
...s vocis. Новыми в нашем способе аргументации
являются
обращение к общему сематологическому принципу абстрактивной релевантности и
ссылка
на фактор языкового общения, интерпретация которого возможна, как мне кажется, и
без
обращения к вопросам психологии переживаний и онтологии.
4. Дж. Ст. Милль об общих и собственных именах
Чтобы продолжить на уровне современной логики проблему функций языковых
понятийных знаков так, как этого требует теория языка, предлагаю одновременно
прочитать
Дж.Ст. Милля и Гуссерля и сравнить их высказывания об именах собственных и
"общих
именах" и соответственно об именах собственных и видовых именах. На этом пути
относительно легко достичь цели, которую никогда не должен терять из виду
теоретик
развитого естественного языка, а именно предложить специалистам по отдельным
человеческим языкам нечто такое, на что они могут опереться, и - наоборот -
принять в
свою концепцию только то, что собрано на основе результатов позитивного
языкознания.
Начинаю с Дж.Ст. Милля.
В центре учения Милля такое сравнение: имя собственное подобно знаменитой
красной
черте разбойника из "Тысячи и одной ночи". Из сотен домов, до того похожих, что
их
ничего не стоит перепутать, разбойник хочет позднее снова найти определенный дом
и с
этой целью делает на нем отметку - красную черту. Милль считает, что имена
собственные
не что иное, как такие красные отметки, то есть диакритики. Тот, кто критикует
Милля, мог
бы и должен был бы сразу же заглянуть в глоссарий; ведь имена собственные, как
правило,
прикрепляются не так, как красная черта, они не пишутся на лбу, с тем чтобы,
прочитав их,
можно было бы отличить Иоганна от Якова. Именами собственными наделяют при
крещении или в ином случае, но при этом полагаются на то, что разграничение
объектов уже
осуществилось и назывной знак безропотно функционирует в языковом общении post
hoc . В другом месте этой книги уже обсуждался вопрос об именах, фактически
прикрепленных к обозначаемому; там в общесематологическом аспекте
рассматривалось
"симфизическое" окружение назывного знака. Здесь мы изложим сравнение Милля
лояльно,
а не с позиции выискивающего ошибки критика и последуем за великим логиком по
тому
пути, который он нам указывает. Вместе с ним мы осмыслим тот факт, что однажды
распределенные имена уже не задают вопроса: то, что я называю "Montblanc",
действительно белая гора? Милль пишет:
"Когда мы произносим имя собственное и, указывая на человека, говорим: это
Браун
или Шмидт либо, указывая на город, это Йорк, тем самым мы не сообщаем слушателю
никаких сведений, никакой информации, кроме имен. Давая ему возможность
идентифицировать отдельные предметы, мы можем связать их с теми сведениями,
которыми
он располагал о них раньше. Говоря: это Йорк, - мы можем тем самым сообщить
слушателю,
что в этом городе есть кафедральный собор, но лишь в силу того, что он слышал о
Йорке
раньше, а не благодаря смыслу, заключенному в самом имени. Дело обстоит иначе,
если о
предметах сообщают посредством соозначающих имен (коннотирующих имен). Говоря:
"Город выстроен из мрамора", - мы, возможно, сообщаем читателю совсем новые
сведения,
причем это связано с самим значением сложного коннотирующего имени "построен из
мрамора". Подобные имена - это не просто знаки предметов, изобретенные для того,
чтобы
мы имели возможность думать и говорить об отдельных предметах; это знаки,
связанные с
атрибутом, своеобразная ливрея, в которую атрибут наряжает все предметы, о
которых
известно, что они им обладают. Это не простые знаки, а нечто большее - знаки,
наделенные
значением, и со-означение, коннотация, и составляет их смысл" (выделено мною. -
К.Б.).
Понятие коннотации происходит из схоластической логики и имеет отношение к
представлениям, которые мы заимствовали у Аполлония и стоиков и положили в
основу
нашего анализа; согласно этим представлениям, назывные слова содержат
качественную
определенность названного; в этом заключается смысл схоластического notare.
Некоторые
схоласты объясняли на примере таких прилагательных, как albus 'белый', что они
обозначают
не только свойство, белый цвет, но также одновременно со-означают и его
обладателя;
разумеется не конкретный предмет, а нечто, характеризуемое цветом. Выражаясь
современным языком, можно сказать, что с прилагательным связано представление об
одной
вакантной позиции. Здесь Милль пытался вмешаться и достичь успехов в анализе
такими
методами, о которых мы слышали в его собственном изложении. Призовем на помощь
рисунок на с. 205, чтобы понять, о чем идет речь.
Эта фигура
(заштрихованный четырехугольник, включенный в пустой четырехугольник) может
теперь передать схоластическое "albus". Милль размышляет о том, существуют ли
назывные
слова без коннотации. и выделяет две группы таких слов: с одной стороны,
абстрактные
имена, такие, как die Rцte, а с другой - имена собственные.
Если изобразить это наглядно, нужно либо отбросить пустой и сохранить
маленький
заштрихованный четырехугольник,
либо целиком заполнить большой четырехугольник, поглощающий маленький:
Но послушаем об этом самого Милля:
"Выражение без сопутствующего значения обозначает лишь один предмет или
атрибут,
а выражение с сопутствующим значением обозначает предмет и включает атрибут. Под
предметом в данном случае подразумевается нечто, обладающее атрибутом: так,
Иоганн,
Лондон или Англия - имена, обозначающие только один предмет, а белизна, длина,
добродетель - один атрибут. Ни одно из этих имен не имеет сопутствующего
значения, но
"белый, длинный, добродетельный" обладают им. Слово "белый" обозначает все белые
предметы -снег, бумагу, морскую пену и др. - и включает, или - в терминологии
схоластов -
со-означает (коннотирует), атрибут белизны" (с. 35),
Все остальное можно опустить. Милль описывает понятия, исходя из объема, а
не из
содержания, как это делаем здесь мы, поэтому, чтобы точно передать суть его
учения,
символические четырехугольники - большой и маленький - должны поменяться
местами, но
это, конечно, совершенно безразлично для нашей цели.
Если употребить в речи имя собственное "Сократ", то, согласно Миллю, этот
языковой
знак отмечает известного индивида без коннотации:
если-же, напротив, сказать: "Лошадь не жвачное животное", - то коннотация
имеет
место:
. Что же добавят к этому языкознание и теория языка?
Да будет мне разрешено прежде всего оставить в стороне все сематологические
рассуждения. Тот, кто, подобно нам, отрицает flatus vocis-номинализм из-за того,
что левая
сторона структурной схемы никогда не может выглядеть иначе, чем,
должен оставаться последовательным и основательно подумать, не справедливо
ли, по
существу, то же самое и для правой стороны. Логик Риккерт, например, во втором
издании
"Границ естественнонаучного образования понятий" несколько раздраженно пытается
отвести упреки некоторых рецензентов, приписывающих ему представление о том, что
историческое понятие "Сократ" целиком охватывает индивида. Это невозможно, по
Риккерту, хотя бы потому, что индивид со всеми его свойствами никогда не
включается в
понятие и тем самым не может быть объектом науки. Здесь ничего не должно быть
изменено, и может быть объектом науки. Здесь ничего не должно быть изменено, и
все же
можно было бы защитить учение Милля об именах собственных, используя главным
образом
предложенное Гуссерлем разграничение, которое мы рассмотрим позже (см. § 19).
Прежде всего достаточно просто указать: то, что касается всех понятий, не
должно
касаться всех имен, поскольку некоторые имена не являются (полноценными)
понятийными
знаками. Адресуем этот вопрос сначала здравому смыслу языковедов: мир, в котором
мы
живем, предлагает нашему вниманию вещи, которые, Во-первых, по каким-либо
причинам в
известной степени интересуют нас как индивидуальные объекты и которые, Вовторых,
мы
рассчитываем в любое время индивидуализировать, выделить из ряда других
предметов и
идентифицировать их. Таким объектам мы даем имена собственные, причем не только
людям, но и горам, рекам, многим окружающим нас животным, иногда деревьям и
камням,
не забудем также и о звездах, появляющихся ночью на небе, и о когда-либо
происшедших
исторических событиях. Определенный алмаз называется "когинур" (эксперты
утверждают,
что могут его идентифицировать), и битва называется "морским сражением при
Саламине"
(историки сообщают, что она однажды состоялась). Что такое индивидуальный
объект; кто и
что может таковым считаться - эти вопросы не волнуют языковеда. Каждая наука
должна
точнее определить что в своей области.
5. Теория актов Гуссерля
После Милля обратимся к Гуссерлю. Он посвящает вторую главу "Логических
исследований" теме идеального единства видов и новейшим теориям абстракции.
Фронт
новаторов, против которых выступает Гуссерль, простирается от Локка, Юма, Дж.Ст.
Милля
до Г. Э. Мюллера и Корнелиуса. Концепция Мейнонга в знаменитых "Исследованиях
Юма"
также кажется этому критику недостаточно резко и радикально отделенной от
психологического номинализма. Учение Гуссерля - это теория актов, обновляющая в
различных аспектах размышления схоластов. Например, задается вопрос, как при
восприятии, из которого, по Гуссерлю, можно и нужно исходить, конституируются
индивидуальные и общие объекты, в одном случае - нечто, наделенное именем
Сократ, в
другом - нечто. названное "человек" в биологическом значении Homo sapiens: "у
человека
такие же челюсти, как и у других гоминидов". Гуссерль пишет:
"С нашей точки зрения в сфере чувственной абстракции, которой до сих пор
отдается
предпочтение из-за ее простоты, следует прежде всего различать акты, в которых
наглядно
"дается" атрибутивный момент, и те построенные на этом моменте акты, которые
являются
уже не просто актами непосредственного наблюдения, но скорее представляют собой
акты
нового рода - акты генерализации, позволяющие мыслить соответствующие виды"
(Husserl.
Op. cit., S. 161).
"Объектом мысли может быть соответственно - либо универсальное положение
вещей
("все А суть В"), либо общее ("A (in specie) есть В"), либо неопределенное
единичное
("какое-то А есть В") и т.д. Мы направляем наше внимание на то, что связано с
индивидуальным восприятием, сопровождающим представления нашего мышления в
качестве некоей объективной основы, и не на те особенности акта, которые
формируют
восприятие или же воплощаются в интуитивно формируемом восприятии, но на
возникающие в процессе актов на основе "прозрения" мыслительные объекты, т.е.
предметы
и ситуации, определенным образом мысленно постигаемые. И, конечно, эта
"абстракция", с
помощью которой мы не просто взираем на индивидуально воспринимаемое (с целью
тщательной проверки и т.п.), но скорее постигаем мыслительное, смысло-образное,
свидетельствует не о чем ином, как о том, что мы живем при этом разумном
осуществлении
так или иначе формируемых актов" (Op. cit., S. 163).
Согласно Гуссерлю, таким образом, в различных актах мышления иногда на
основе
одних и тех же чувственных данных конституируется "объект мысли" так что то, что
мыслящий постигает мыслью, и то, о чем говорит говорящий, есть в одном случае
индивид
А, в другом - вид (species) А, в третьем - нечто иное. Гуссерль, так же как
Дж.Ст. Милль,
исключает из учения об именах вопросы онтологии, касающиеся таким образом
трактуемых
и обсуждаемых предметов. Теоретик языка, естественно, меньше всего заинтересован
в
рассмотрении этих вопросов. Различие в анализе Гуссерля и Милля очевидно в самом
начале, если еще раз прочесть вступление Милля к учению об именах. Там написано:
""Имя" - утверждает Гоббс, - это слово, произвольно выбранное в качестве
знака,
которое может пробудить в нашем сознании мысль, подобную уже бывшей мысли, и
которое, будучи высказанным перед другими людьми, служит для них знаком того,
какая
мысль имелась ранее в его сознании". [Сам Милль продолжает:] Это простое
определение
имени как слова (или группы слов), преследующего двойную цель - вызвать у нас
подобие
прежних мыслей и быть знаком для сообщения другим людям, - кажется безупречным.
На
самом деле имена делают гораздо большее, но все, что бы они ни делали, - это
всего лишь
следствие, вытекающее из сказанного, как это будет видно в соответствующем
месте.
Что лучше: считать имена именами вещей или именами наших представлений о
вещах?
Первое - выражение обычного языкового употребления, последнее - выражение
некоторых
метафизиков, считающих, что подобная гипотеза помогает им установить важнейшее
различие. Этого же мнения, как будто придерживается только что цитированный
выдающийся мыслитель. "Поскольку слова, следующие друг за другом в нашем языке,
являются знаками наших представлений, очевидно, что они не являются знаками
самих
вещей. То, что звуковая оболочка слова "камень" должна быть знаком камня, может
быть
понято только в том смысле, что слышащий это слово делает вывод о том, что
говорящий
думает о камне". [Милль:] Если тем самым имеется в виду, что имена напоминают о
представлении, а не о самой вещи или что слушающему сообщается представление, на
это,
конечно, нечего возразить. Несмотря на это, имеются достаточно веские основания
для того,
чтобы остаться на традиционной точке зрения и слово "солнце" называть именем
солнца, а
не именем нашего представления о солнце, поскольку имена призваны не только
пробудить
у слушающего то же самое представление, что и у нас, но и сообщить ему о том,
что мы
думаем. Когда я использую имя для выражения мысли, то это мысль, относящаяся к
самой
вещи, а не к моему представлению о ней" (M i l l. Op, cit., p. 26 ff.).
Еще раз укажем на важный исторический факт - стремление Аристотеля
объединить
оба аспекта в понятии символа (см. выше, с. 168 и сл.). С преодолением античного
учения о
species sensibiles и intelligibiles эта, по сути дела, слишком упрощенная
попытка должна быть
отвергнута. Как видим, Гоббс последовал по одному, а Милль по другому из двух
разошедшихся в лотке путей.
Итак, поставлены две различные задачи, для решения которых требуется
создать две
различные модели мышления. И Милль и Гуссерль примыкают к схоластическому
мировоззрению и обильно черпают из него. Но Гуссерль стремится еще раз
основательно и
по-своему перестроить схоластическое учение об актах (intellectus в их
понимании, то есть
не диспозицию, а интеллектуальные акты), Милль же хочет сформулировать условия
межличностного речевого общения, языкового общения в целом. Какие соответствия
между звуками и вещами должны быть установлены, чтобы А смог что-либо сообщить В
о
вещах? Именно этот вопрос задал еще Платон, и Милль отвергает субъективную
переформулировку проблемы в концепции Гоббса. Стоит ли сразу же что-либо
отвергать,
если речь идет о двух программах, реализованных с подкупающей
последовательностью?
Многие дают положительный ответ на этот вопрос и отвергают, например, ради
Гуссерля
концепцию Милля, поскольку современная феноменология будто бы чище, то есть в
ней
меньше неясных, внушающих сомнение предпосылок; другие, напротив, снова не
доверяют
гуссерлианской модели мышления. Милль обновляет античный объективный анализ
языка и
отрицает современный субъективизм Гоббса, а Гуссерль извлекает из схоластики
импульс
для синтезирующего учения об актах и выстраивает его. Что же своего может
прибавить к
этому успешно развивающееся языкознание?
6. Заинтересованность лингвистики в объективном анализе. Монадная
конструкция Гуссерля
Языкознание весьма заинтересовано в том, чтобы в духе концепции Милля
аксиоматически поставить во главу угла факт межличностного обмена знаками. Если
последнее слово гуссерлианского учения подчеркивает, что говорящий, употребивший
слово
"человек", имеет в виду то биологический вид как таковой (символически:),
то индивида, принадлежащего к этому виду (символически:)
и что определенный выбор есть акт, совершаемый говорящим в каждом
конкретном
случае, то решительный субъективист может поставить этот тезис во главу угла и
заявить:
"В конце концов я могу подразумевать все, что угодно, под всем, что угодно" .
На это нельзя ничего возразить, кроме того, что подобная максима,
возведенная в
принцип, оказывается самым надежным средством для того, чтобы сделать
невозможным
какое бы то ни было речевое общение - результат, в котором явно не заинтересован
даже
самый свободный человек.
Фактически даже меньшая степень индивидуальной свободы, чем предполагает
"Человек как вид" или "Человек как индивид", целиком исключается в речевом
общении
при помощи собственно языковых средств или окружения актуального слова или по
крайней
мере редуцируется до безопасной степени. Действительно, учение Гуссерля об актах
впервые
со времен спора об универсалиях снова вплотную подошло к нерешенной проблеме
абстракций со стороны переживаний и разоблачило псевдорешение учения об
абстракциях
Юма. Но неверным было бы утверждать, что теория языка довольствуется старой
гуссерлианской моделью мышления в "Логических исследованиях" и может отбросить в
сторону собственные успехи великого логика, о которых свидетельствуют его более
поздние
произведения, словно он не имел к этому отношения.
Когда Диоген, сидя в бочке, приходит к осознанию того, что его монологи не
допускают ни единого, пусть даже идеального и лишь теоретически возможного
выхода для
анализа, а являются только редуцированным искусственным продуктом человеческой
речи,
то это и есть "ага"-переживание, в котором никто не может быть заинтересован
более, чем
теория языка. И как только прежде изолированный говорящий возвращается в
общество
своих собратьев по языку, исчезают все возражения против доктрины Платона или
Милля, то
есть против объективистской концепции. Можно считать, что в настоящее время она
представлена двумя вариантами; хорошо бы заранее предусмотреть их надлежащее
взаимодействие: анализ, такой, как у Милля, и наряду с этим применение к
исследовапию
человеческого языка в определенной мере неизбежного бихевиористского образа
мыслей,
столь плодотворно используемого в зоопсихологии. Кто рассматривает истинные
истоки
языкового развития - а к этому мы вынуждены обратиться, в частности, в теории
указательных знаков, - тот вольно или невольно сворачивает на путь Вегенера и
Бругмана,
то есть к доктрине бихевиоризма. Этому мы посвятили часть второй главы и не
собираемся
post festum писать апологию.
Насколько близко Гуссерль подошел к объективисткому анализу языка, яснее
всего
видно из его "Формальной и трансцендентальной логики" . Там, например, на с. 30
читаем: "Все объективное имеет не только мимолетное бытие появляющегося и
преходящего
в тематическом поле в виде актуального образования. Смысл его существования
заключается
в особого рода объективной ценности, выходящей за пределы актуально познающего
субъекта и актов, им производимых. Оно остается идентичным при повторении, снова
познается как постоянное сущее. Так же как и другие реальности цивилизованного
мира, оно
имеет объективное бытие в документально засвидетельствованной форме: оно
обнаруживается каждым в течение объективно зафиксированного срока и в этом
смысле
постигается, межличностно идентифицируется, существует, даже если никто о нем не
думает".
Это имеет отношение прежде всего к "продуктам" науки, к ее предложениям,
складывающимся в "универсальную теорию". Однако это не менее важно и для
совокупного
предмета наук о языке. Не следует (разумеется, в гуссерлианском смысле) ожидать
становления совершенной науки для конституирования предмета "lingua latina";
чтобы
признать правомерность этого конституирования, даже не нужно изучать всю
феноменологию, к этой цели ведут и другие пути. Кратчайший из них -
систематический, не
ограниченный монадами анализ модели языка как органона. Мне становится все более
очевидным, с тех пор как я защитил ее от Гуссерля в 1918 г., что корректная
доработка этой
модели должна взорвать определенные ограничения феноменологии и придать теории
познания новый импульс со стороны лингвистики как науки. Имманентно-критическому
изучению эволюции гуссерлианской феноменологии с учетом проблем теории языка
посвящена недавно законченная диссертация, которую я надеюсь вскоре опубликовать
вместе с другими работами по теории языка. Мне кажется, в этом месте желательно
привести
пример конфронтации моделей мышления Милля и Гуссерля на почве эмпирической
этимологии. Записываю три ключевых слова "коннотация видовых имен, (Artnamen),
идеальный вид (Spezies) и этимон "; задача заключается в том, чтобы обсудить
вопрос о
необходимости разделения навечно трех областей, из которых выбраны эти названия.
Какое
отношение к этимону имеет коннотация? В цитате из Милля у имен собственных
отрицается
коннотация, или, что то же самое, "атрибутивное" определение названного. Можно
ли это
интерпретировать в лингвистике так, что у хорошо известных названий городов,
гор, рек и
имен людей, привлекаемых для объяснения самим Миллем, с самого начала
отсутствует
символика.
Конечно, нет, ведь историку языка известно, что эти имена обладают
этимоном, так же
как и видовые имена. Иногда он исторически стирается и становится совсем
неощутимым,
как у имен "London, Rhein, Semmering, Wien", иногда он актуален, как у
композитов с
прозрачной структурой: "Montblanc, Kraxentrager, Heilbronn, Salzburg, Buenos
Aires". То же
самое распространяется и на антропонимы. Ведь между "Karl, Otto, Maria" по
сравнению с
"Friedrich, Gertraud", с одной стороны, имеется то же различие, что и между
"Pferd 'лошадь',
Ochs 'бык', Esel 'осел'" по сравнению с "Zaunkцnig 'крапивник (зоол.)',
Bachstelz 'трясогузка'"
- с другой.
По-видимому, композиты, функционирующие в виде имен собственных, лучше
сопротивляются стиранию этимона. А как вообще обстоит дело с особой склонностью
композитов функционировать в качестве имен собственных? Во всяком случае,
очевидно,
что если и имеется какая-либо связь между коннотацией Милля и более или менее
актуальным этимоном, то это, конечно, не простая корреляция. Почти излишне
добавлять,
что не только назывные знаки, но также и дейктические слова имеют более или
менее
ощутимый этимон. Иначе были бы беспредметными исследования Бругмана и других
ученых, которые мы пытаемся с позиций психолога интерпретировать в главе об
указательном поле языка; дифференциация по смыслу (функции) индоевропейских *toи
*ko-, бесспорно, принадлежит к области исследования этимологов. Многие
указательные
слова языка должны отличаться друг от друга функционально, так же как назывные
слова.
При переходе от da 'здесь' к dort 'там', от dieser 'этот' к jener 'тот' в одном
и том же
предложении заметен явственно ощутимый скачок из одной области в другую,
сопровождаемый изменениями средств указания, которые языковеды должны по крайней
мере пытаться свести к закономерности. Бругман в общем виде предпринял такую
попытку
для индоевропейских языков в учении о четырех (позиционных) видах указания. Мы
снова
ставим вопрос о существовании какой-либо косвенной связи между коннотацией и
этимоном и о ее природе.
7. Живой и доминантный этимон. Заключительные замечания о собственных
именах
Несомненно, этимон, живой для языкового чутья, может регулировать область
употребления имени; должен ли он это делать - другой вопрос. Если речь идет о
регулировании английского слова "hound" в системе сфер, как в случае немецкого
"Hund",
то это может не мешать сохранению нестершегося, хотя и не используемого этимона;
подобным образом этимону слова "Hebel" 'рычаг' в словарном запасе современного
физика
не угрожает научно зафиксированное определение значения. Когда современный физик
размышляет о слове "Hebel", он не хуже дровосека ощущает связь с heben
'поднимать', хотя
в законах о рычаге он отвлекается от этого. В свете подобных наблюдений из
области
хорошо известных нам фактов следующий (часто цитируемый) пример различных
наименований слона, которого называют то Einarmiger, то Zweimaltrinkende, нужно
интерпретировать с должной осторожностью.
Именно потому, что область употребления слова и этимон не должны непременно
соответствовать друг Другу, этимон может быть живым и, несмотря на это, не
определяющим область употребления слова (то есть не доминантным). Иначе вряд ли
можно
было бы понять одно явление из истории языка: в промежуточной фазе между
доминантным
этимоном и новой простой фиксацией значения царит состояние, подходящее для
межличностного общения. Таким образом, речь идет о том, чтобы понять и признать
(на это,
конечно, уже обращали внимание другие исследователи), что этимон, живой или же
оживленный при помощи размышления, нельзя считать без всяких оговорок
доминантным.
По этому поводу можно было бы многое сказать, но мы строго ограничимся
специальной
темой логического анализа объектов и удовольствуемся ни в коей мере не
претендующим на
сенсацию тезисом о том, что понятие может быть "понято", то есть постигнуто либо
через
§ 15. ИНДОЕВРОПЕЙСКАЯ ПАДЕЖНАЯ СИСТЕМА - ПРИМЕР ПОЛЕВОГО
МЕХАНИЗМА
Локализм или логицизм, падежи внешней и падежи внутренней детерминации
Чтобы сразу же указать, где мы остановились и насколько плодотворной может
оказаться концепция символического поля языка в учении о падежах, повторим часто
задаваемый дизъюнктивный вопрос: как следует трактовать падежи - локалистически
или
логико-грамматический В этом важнейшем вопросе можно было бы ощутить истину,
хотя
легко показать, что сама формулировка представленной здесь дизъюнкции не вполне
корректна. Ведь "логика" совершенно не допускает проекции на одну плоскость с
"пространством", и каждый падеж должен быть "грамматическим". Что же займет
место
второго члена дизъюнкции?
Многие лингвисты чувствовали несовершенство старой формулировки
"локализующий
или логико-грамматический". Дельбрюк, например, избегал понятия "логического"
падежа
и придерживался дихотомии "локализующий - нелокализующий". Вундт с полным правом
считает недостатком старой формулировки неопределенность второго члена и сам
наме
...Поділитися у соцмережах
