Жанр: Наука
Теория языка
...существимы, то есть невыполнимы полностью, в силу недостатка других данных,
необходимых для этого.
Одно замечание по поводу немецких her и hin. Известно, что они относятся к
hier. Я
сейчас имею в виду не морфологию, а спрашиваю как сематолог, каково сейчас
отношение
немецкого языка к закрытой системе латинского: hic, huc, hinc. Her и hin с точки
зрения
семантики ведут себя достаточно необычно. В примере Er kommt her 'Он идет сюда'
конечная
точка (Zielpunkt) путешествия совпадает с "hier", в оборотах типа von Berlin her
nach Breslau
hin 'из Берлина в Бреслау' наше языковое чутье начинает колебаться. Где в
последнем случае
должно быть hier 'здесь' (реальное или фиктивное местоположение говорящего)?
Если оно
находится между Берлином и Бреслау, дело относительно просто. Однако не
обязательно
искать там; оно может быть абсолютно неопределенным. Практически полностью
отрешенным от hier 'здесь' я лично воспринимаю hin в сочетаниях типа: Der Wind
streicht ьber
den See hin 'Ветер поднимает рябь на озере'. Для моего языкового чутья связь
"her" с
исходной точкой движения (Ausgangspunkt der Bewegung) представляется более
сильной чем,
соответственно, связь "hin" с конечной точкой. Таким образом здесь наблюдается
переориентация языкового чутья по сравнению с древними языками. Сложные слова
dahin,
dorthin, hierhin как таковые указывают на то, что система уже не так крепка, как
в латинском:
hic, huc, hinc. Слово hierhin наряду с hic(r)her содержит явное требование
перенесения
(Versetzung). При употреблении слова hierhin мое фиктивное местоположение как
говорящего не совпадает с фактическим. Как известно, эти загадочные отношения
доставляют иностранцам такие же трудности, какие нам, говорящим по-немецки,
поначалу
доставляют пережитки iste-дейксиса, сосуществующие с der-дейксисом (например, в
итальянском языке). Следующий (и далеко не последний) пример интересного
наложения
называния на указание представляют во всех языках союзы - кое-что об этом будет
рассказано в параграфе про анафору.
3. Эгоцентрические и топомнестические указания. Класс продемонстративов.
Примеры из японского и индейских языков
А теперь нечто, что должно подвести нас к разграничению эгоцентрических и
топомнестических видов указания. Какой-нибудь шутник или фанатичный поклонник
называния может поставить себе задачу вычеркнуть все указательные слова из
лексикона и
все же в общении с единомышленниками удовлетворять речевые потребности, которые
в
нашем языке удовлетворяются как раз вычеркнутыми словами. Проще всего
предложить:
давайте говорить не "здесь", а "нога", не "там" или "тут" (сопровождаемые
указательным
жестом), а использовать обозначения частей тела, например "лоб", "спина",
"сердце" и
"печень", и ориентироваться согласно договоренности, по которой "спина"
обозначает
"назад от отправителя", "лоб" - "вперед от отправителя". Конечно, можно было бы
сделать
центром координат получателя или распределить эту роль между двумя
собеседниками. Что
тогда? Я предлагаю новому сообществу девиз: указательные слова в нашем языковом
общении умерли - да здравствует указание! Ибо из списка коммуникативных средств
вычеркнуты были бы лишь определенные слова, а не само указание.
Вся эта вымышленная затея в нашей серьезной книге могла бы показаться
досужим
пусканием мыльных пузырей, если бы не было некоторых естественных человеческих
языков, в которых указательные потребности действительно удовлетворяются в
устной
форме именно в соответствии с вышеописанным вымышленным рецептом. Все ли
указательные потребности при этом удовлетворяются сразу или только некоторые -
это еще
вопрос, но то, что некоторые все же удовлетворяются, несомненно. Слов "я" и "ты"
можно
было бы столь же просто избежать. если условиться, например, словом "рот"
обозначать
отправителя, а получателя - словом "ухо" или употреблять вместо "я" и "ты"
собственные
имена, как это действительно происходит у некоторых детей, учащихся говорить.
Было бы удобно иметь подходящее имя для описанного, пока лишь
воображаемого,
способа удовлетворения указательных потребностей языкового общения. Он
представляет
большой интерес для теории языка, так как в нем наблюдается именно случай,
обратный
происхождению местоимений из чисто указательных частиц. Представим себе (опять
только
в воображении) следующее. Отправитель и получатель А и В (скажем, из любви к
романтике, два охотника на медведей) должны знаками направлять внимание друг
друга в
перцептивном поле. Представляется бесспорным, что праиндоевропейцы вначале
указывали,
а затем и называли своими указательными словами.
Сначала to с указательным жестом, а затем из to - бругмановский тип der. В
предложении der kommt naher указательное слово на самом деле заменяет назывное
слово
"медведь" или "буйвол" (возможно, в данном конкретном случае излишнее). Все это
кажется нам столь естественным. как будто бы никогда не было и не может быть подругому.
Зачем говорить "нос" или "спина", если можно использовать указующую
руку?
Честно признаюсь, я с самого начала не знал, как ответить на этот вопрос.
Но нечто другое я считаю легкопостижимым и с психологической точки зрения
таким
же простым, как указание пальцем, а именно топомнестический способ. Если А и В
знают
свое охотничье угодье и ориентируются в нем по знакомым рубежам, то направлением
могут
служить названия этих рубежей. Так, например, насколько я помню, в кавалерии
отдают
приказы типа "На Вальдшпитце" или "Паппельбаум". А там, где отсутствуют рубежи,
скажем в степи, рекомендуется ориентироваться по звездному небу, как в морских
путешествиях; и хорошо известные направления ветра весьма небесполезны в
качестве
путеводной нити, для того, кто понял их жизненную важность на необозримой
равнине. В
конце концов важно только, чтобы получателя вела какая-то путеводная нить и он
смог
найти своими глазами предмет, на который направляют его внимание. Во всяком
случае,
психологи, даже такие психологи, которые никогда в жизни не были охотниками,
лицом к
лицу сталкиваются с тем, что и в нашей мыслительной деятельности
(Vorstellungsleben) есть
нечто, заслуживающее наименования "топомнестический способ". И при всех
коммуникативных средствах, опирающихся на топомнестическую ориентацию и
обращающихся к ней, называние главенствует над всем и предшествует всему
остальному.
Но если у нас указательные знаки pro nominibus stehen , то почему же тогда в
других
условиях именам не замещать указательные знаки? Это психологически вообразимая
возможность, и ее надо было бы фиксировать неологизмом продемонстративы
(Prodemonstrativa) .
Индоевропеисты могут все это пропустить; но это касается других, например
специалистов по индейским языкам и отчасти, как мне кажется, также японистов. Я
предложил гг. д-ру Зоннеку и д-ру Локкеру серьезно и на фактическом материале
проверить
реальность явления продемонстративов, введенных мною как чистая возможность. Они
сделали это и сообщили следующее.
Мы хотим на примерах показать возможность топомнестического принципа в
языке.
Возможно, специалисты по экзотическим языкам могли бы дать более яркие и
совершенные
примеры. Обнадеживающим свидетельством успеха наших теоретических устремлений
был
бы, конечно, толчок к более полному сравнительному исследованию этих явлений
Возможно, некоторые из наших примеров и их интерпретация потребуют исправлений.
Но
нам важны здесь только иллюстративные примеры, а не демонстрация точных пределов
распространения этих явлений.
а) Говоря о японском языке, мы опираемся на учебник разговорного японского
языка
Рудольфа Ланге . Этот язык обладает системой указательных местоимений (в узком
смысле), полностью соответствующей латинской: hic, iste, ille (см.: Lange. Ор.
cit., S. 43).
Kono (сущ.) и kore (прил.) относятся к лицам или предметам, находящимся перед
говорящим; sono и sore - к лицу, находящемуся перед лицом, к которому обращено
высказывание; аnо и are-к предметам, удаленным от собеседников. Здесь, как.
кстати, и при
некоторых дублетах глаголов (ор. cit., S. 161), предполагается, что "роли"
собеседников,
"лица" выступают как дифференцирующий фактор. Однако обращает на себя внимание
то,
что нет первичных личных местоимений, нет ролевых указательных слов, изначально
созданных для этой цели (ор. cit., S. 33). Вместо них в качестве
продемонстративов (в нашем
смысле слова) выступают существительные, распределение которых по лицам
осуществляется прежде всего соответственно социальному положению, причем следует
учитывать требования вежливости говорящего по отношению к собеседнику . В этом
смысле мы находим для первого лица лексические значения типа "ничтожное,
бессловесное
лицо, слуга", для второго лица -"господин, князь, уважаемое "состояние"",
причем, конечно
следует заметить, что современная коммуникативная значимость уже не
соответствует
этимологической. Но это не опровергает сформулированный принцип. Таким образом,
лица
называются, а не "указываются" с помощью указательных слов, иерархия же
устанавливается в соответствии с социальными отношениями, которые даны в речевой
ситуации.
Наряду с этим имеется иначе устроенная локальная и имплицитно-личная
система,
использующая дериваты вышеупомянутого указательного местоимения,
дифференцированного по лицам. Эти дериваты образованы, конечно, не с помощью
суффиксов, а путем прибавления существительного ho 'сторона'. Итак, kono ho 'эта
(hic! )
сторона' = 'я', sono ho 'эта (iste!) сторона' = 'ты'. Если, кроме того,
обратиться к te-mae, букв.
'под рукой' (vor der Hand), которое может быть как скромно-покорным "я", так и
презрительным "ты", то это примечательное явление можно понять как контаминацию
локального и социального принципов. К значению, определенному вначале только
локально,
присоединяется значение "собеседник, находящийся на более низкой социальной
ступени";
в конкретной ситуации это может быть и лицо, к которому обращаются. Вне этой
системы
находится watak'shi, букв. 'частный интерес, частно', и ware (по Хофману, букв.
'центр')
вместо 'я', В обоих словах отчетливо проявляется тот же продемонстративный
характер,
который мы сумели выявить выше для первого вида суррогатов личных местоимений,
хотя
здесь и другая основа иерархизации.
б) Для другой области - области локальных демонстративов- следует указать
на так
называемые префиксы частей тела в некоторых индейских языках. В языке такелма
(описанном в работе Э. Сепира для справочника "Handbook" под ред. Боаса),
наблюдаются
следующие отношения. Префиксы частей тела (с. 73) встречаются только внутри
глагольного
комплекса как общее определение участвующей части тела, наряду с ними имеются
обычные
существительные с соответствующими значениями. Следовательно, их нельзя
рассматривать
как обыкновенные имена. Но это ничего не меняет в продемонстративном характере
их
переносного употребления, при котором коррелируют "голова" и "глаз", "рот" и
"напротив", "ухо" и "вдоль", "затылок" и "сзади", "спина, талия" и "между",
"грудь" и
"напротив", "утроба" и "в", "нога" и "под", "глаз", "лицо" и "к". Локальное
отношение
называется, а не "указывается". Эгоцентрический аспект важен лишь настолько,
насколько
отношения положения в собственном теле служат основой для семантических
переносов.
Глава III
ПОЛЕ СИМВОЛОВ ЯЗЫКА И НАЗЫВНЫЕ СЛОВА
Программа
Указательное поле языка в непосредственном общении - это система "здесь -
теперь -
я" субъективной ориентации. Бодрствуя, отправитель и получатель постоянно
существуют в
этой системе ориентации и в опоре на нее понимают жесты и другие средства
наглядного
указания (Leithilfen der demonstratio ad oculos). А дейксис к воображаемому
(Deixis am
Phantasma), которой мы описали выше, использует, если при номинации прибегают к
"перенесению", то же указательное поле и те же указательные слова, как в случае
наглядного указания (demonstratio ad oculos). Языковое поле символов в сложном
языковом
произведении дает в наше распоряжение еще один класс опор для конструирования и
понимания; их можно объединить под общим названием контекст; ситуация и
контекст,
грубо говоря, - это два источника, питающих в каждом конкретном случае точную
интерпретацию языковых высказываний. Теперь нам важно охватить целиком поле
символов
языка и систематически расчленить его. Перед языкознанием открываются два пути к
этой
цели: путь имманентного анализа и путь расширенного сравнения языка с другим
механизмом репрезентации, сравнения с другими неязыковыми репрезентативными
системами.
Я предлагаю комбинированный путь, и мне едва ли нужно подробно разъяснять
его
преимущества. При имманентном подходе мы опираемся ногами на твердую почву, но
часто
не знаем, как нам быть с "фактами", Можно считать истиной, что разделы
языкознания
походят на хорошо ухоженный парк, но столь же истинно и то, что мы пока еще
просто не
совладали со всем многообразием человеческих языков . Чтобы наряду с этим можно
было сделать плодотворной для теории языка нашу идею об инструментальной модели
(Organon-Modell) языка и о доминантности в ее рамках его репрезентативной
функции,
отважимся вначале провести выходящее за рамки языка сравнение. Вундт уже давнымдавно
включил чело-веческий звуковой язык в совокупность того, что у зверей и людей
относится к
средствам "выражения". Основные идеи его теории выражения я обсудил и оценил по
достоинству в специальной публикации . Я рассматривал эти идеи с позиций
сегодняшнего дня и как звено того целостного развития, которое, начавшись в
столетии, наложило свой отпечаток и на новое. Тот, кто сумел постичь, что
выражение и
репрезентация суть разные структуры, неотвратимо окажется перед задачей провести
еще
одно сопоставление, чтобы получить возможность включить язык во все то, что
вместе с
языком призвано служить для репрезентации.
Современный человек знает и использует разнообразные репрезентативные
средства;
не представляет труда сопоставить структуру и функцию каждого из них со звуковым
языком и, идя по такому пути, шаг за шагом составить себе представление о
своеобразии
систем такого типа, как язык. Как и при всяком сравнении, и в данном случае
сходства и
различия в равной степени поучительны. Если в качестве стимула необходим
выдающийся
пример из истории, то по нескольким причинам следует вспомнить проведенное
Лессингом
сопоставление поэзии и живописи. Правда, он обсуждал проблемы не языка, а
искусства и
проводил очень обобщенное сопоставление, но тем не менее стало ясно одно
обстоятельство,
которое с тех пор уже нельзя оставлять без внимания, а именно то обстоятельство,
что
неправильно истолкованное или неправильно использованное высказывание Горация ut
pictura poesis 'как картина, поэзия' по необходимости терпит крах из-за
структурных
различий между языковым и живописным механизмами репрезентации или по меньшей
мере
наталкивается на непреодолимые преграды.
Язык живописует отнюдь не в той степени, в какой это позволяли бы
возможности
человеческого голоса, а лишь символизирует. Назывные слова являются символами
предметов. Однако подобно тому, как краски живописца нуждаются в холсте, чтобы
стать
картиной, так и языковым символам требуется окружение, в котором они
располагаются. Мы
назовем его полем символов языка. Это еще одно понятие, которое я предлагаю и
объясняю
ниже, оно выполняет свою важнейшую миссию благодаря более общему и более четкому
охвату того отношения, которое существует между синтаксическими и лексическими
явлениями языка. Обычно эти коррелятивные явления противопоставляются друг другу
как
форма и материал. Однако, несмотря на периодически возникающие то там, то тут,
но
остающиеся безрезультатными попытки обновления, это противопоставление едва ли
выходит за пределы аристотелевского образа мыслей. Вместе с тем в психологии в
процессе
исследований мыслительных процессов и в ходе дискуссий о гештальте проблема
формы и
материала была осмыслена по-новому; теперь следует реализовать это достижение и
в
теории языка.
План излагаемого ниже выглядит следующим образом: имманентным путем будут
выявляться и обсуждаться факторы контекста. Затем будет проведено выходящее за
рамки
языка сопоставление; оно должно помочь более четко разграничить в первом
приближении
два компонента - поле и символ. При таком сравнении станет ясно, что
обнаруженное
имманентным путем входит в каждую продуктивную систему средств репрезентации:
начиная со сцены артиста и холста живописца и кончая системой координат
"аналитической" геометрии повсюду существуют поля и то, что в них встраивается.
И
средоточием всего является язык как средство репрезентации. Однако за этим
первым
выводом из проведенного сопоставления должен последовать еще один, чтобы все
сказанное
стало приложимым к эмпирической лингвистике. И этот второй вывод в наиболее
точной
формулировке выглядит следующим образом: языковой репрезентативный
инструментарий
относится к средствам косвенной репрезентации; это инструментарий, занимающий
центральное положение, инструментарий, в котором определенную роль играют
посредники
в качестве упорядочивающих факторов. Не следует думать, будто в языке дело
обстоит так,
что звуковой материал благодаря своей наглядной упорядоченности непосредственно
представляет собой зеркало действительности и репрезентирует ее. Все обстоит
совсем поиному.
Между звуковой материей и действительностью стоит совокупность
опосредствующих факторов, стоят (повторим еще раз это слово) языковые
посредники,
стоит, например, в нашем языке инструментарий индоевропейских падежей. Ниже мы
обратимся к тому, "что встраивается" (das "Eingesetzte"), то есть к языковым
понятийным
знакам, и завершим в предварительном порядке анализ одним хорошо известным науке
примером языкового полевого инструментария. Это уже упоминавшаяся выше падежная
система индоевропейских языков.
Заранее скажем, что наша дерзость замахиваться на все сразу, а пока что
удовлетворяться лишь обзором всех сходных полевых инструментариев имеет пределы.
В
том месте, до которого мы дойдем, в действие вступает обусловленное разным
мировосприятием различие между человеческими языками, - различие, впервые
обнаруженное В, фон Гумбольдтом, вслед за которым с тех пор часто удачно, а
часто
недальновидно вычленяли новое понятие внутренней языковой формы. Я полагаю, что
наряду с (коррелятивно относящимися сюда) этимологическими различиями, о которых
с
психологических позиций будет кое-что сказано ниже в §14, к ядру внутренней
формы
принадлежит и то, что разные языковые семьи отдают предпочтение разным полям
посредников и символов, поскольку то, что надо репрезентировать, то есть мир, в
котором
люди живут, они видят по-разному. Пожалуй, все в целом это наиболее сопоставимо
с
известными нам различиями в зрительном восприятии живописцев. Различия,
наверное, не
меньшие, но они не должны быть и большими. Суть заключается, по моему мнению, не
более как в отдавании предпочтения. Ведь для нас, индоевропейцев, вовсе не
является
недоступным мышление с помощью чуждых для нас символических полей; напротив,
практически для всех чуждых полевых инструментариев в нашем языке найдутся
параллели.
Этого я сейчас не стану доказывать; однако полагаю, что это удастся сделать на
основе
выводов из обсуждения указательного поля и на основе представляющихся мне
удачными
решений, касающихся символического поля, о чем речь пойдет в §15.
Собственные наблюдения позволяют мне надеяться, что последующим поколениям
исследователей удастся на основе достигнутого разработать настоящую систему
полевых
инструментариев во всех языках мира - первоначально на базе модели, как в
случаях всего
того, что в сфере теории языка можно назвать действительным открытием. Но затем,
что не
менее важно, следует базируясь на множестве моделей и уверенно опираясь на то,
что
существует, индуктивным путем верифицировать одну модель. Сам по себе модельный
подход недостаточен ни в физике (где была необходимость, например, создать не
какуюлибо
просто возможную модель атома, а такую, которая была бы эмпирически
плодотворной), ни в языкознании, которое в вопросе верификации нисколько не
должно
отставать в отношении применяемых в других науках строжайших требований к
доказательствам. Я сам, чтобы не печатать что-то сырое, отказался от публикации
одной
своей работы, содержавшей нечто подобное. Мне показалось, что некоторые черты
символических полей можно было бы осмыслить, если можно было бы эскимосские
языки
как полностью импрессионистские противопоставить языкам банту как полностью
категориальным, а китайский язык с его известной склонностью к предметно
индивидуальному - индоевропейским языкам, в которых универсальное трактуется как
поддающееся демонстрации. Но мне пришлось убедиться в том, что лично для меня
было
недостижимо получить действительное знание фактического материала, которое было
бы
необходимо для такого рода сопоставительных штудий. Поэтому я здесь лишь
упоминаю
свою попытку с целью наметить то направление, в котором я считаю возможным
продолжение лингвистического анализа человеческих языков.
В §13, как в интермедии, выясняется, обладает ли язык в известном нам
качестве,
помимо символического поля, также живописным полем (Malfeld). Результат
отрицателен.
Все случаи звукоподражания оказываются со структурно-аналитической точки зрения
вторичными и рудиментарными явлениями. В языке наглядный момент, если его
понимать в
духе хорошо продуманного высказывания Канта, что понятия без наглядности пусты,
следует искать не в возможностях живописания, а в сфере указательного поля
языка. В своих
лекциях по теории языка я давно уже разделял оба эти момента, но продолжал
говорить о
первичном репрезентативном поле, которое характеризовалось как живописное.
Теперь я
вижу, что живописные пятна, которые действительно встречаются, остаются
изолированными и не входят в когерентный порядок, который на самом деле
заслуживал бы
названия "живописное поле". Следовательно, в языке имеются не три поля -
живописное,
указательное и символическое, - а всего лишь два - указательное и символическое
поля.
Вполне возможно, что живописующие звуковые характеристики, которые
обнаруживаются у
многих слов, - это древние явления, которые предшествовали становлению фонем.
Данное
предположение будет рассмотрено позже. Его можно считать дополнением к нашей
оценке
звукоподражания, не более чем предположением, которое было высказано в качестве
фиктивной основы и для контрастного описания действительных условий. И несколько
пространный анализ звукоподражательного способа можно рассматривать как своего
рода
прелюдию к учению о поле символов языка; и, будучи прелюдией, такой анализ
должен был
быть обстоятельным.
В этом разделе мы займемся анализом. Всякий, кто разлагает какой-либо
объект с
научной целью, обязан производить расчленение в соответствии со структурой.
Разруб,
который выполняет мясник, тоже имеет смысл, но только практический - для кухни.
Анатом расчленяет иным образом, а крупные лингвисты всегда стремились поступать
как
хорошие анатомы и расчленять сложные языковые образования морфологически
корректно.
В большем и нет необходимости для анализирующего "язык", понимаемый как "la
langue".
То обстоятельство, что анатом расчленяет трупы, отнюдь не мешает ему
использовать свои
результаты для живых; то обстоятельство, что грамматист расчленяет омертвевшие
продукты или "оболочки" живых актов речи, вовсе не мешает ему использовать свои
результаты как научному интерпретатору живого или некогда бывшего живым, то есть
как
филологу в самом широком смысле слова. На этот счет не должно возникать никаких
разногласий.
Чтобы избежать односторонности анализирующего метода, при выявлении
структуры
la langue нужно пойти и в обратном направлении. Четвертый раздел данной книги
задуман
как синтезирующий. Тот, кто хочет конструировать, должен позаботиться об
элементарных
частях и о связующих средствах для них: о кирпичах и растворе при строительстве
дома, а
лингвист - о системе звуков, словарном составе и средствах синтаксической связи.
Так
поступали издавна, и это было целесообразно. Лингвиста острее всего интересует
вопрос,
почему это было целесообразно. Естественно, результат разложения, если все в
порядке, не
может и не должен приходить в противоречие с синтезирующим взглядом на тот же
самый
объект. Распределять вопросы и ответы по двум главам в конце исследования было
бы
излишне. Поскольку в данный момент мы находимся только в его середине и до конца
еще
далеко, имеет смысл фрагментарные сведения обсуждать дважды.
§10. СИМПРАКТИЧЕСКОЕ, СИМФИЗИЧЕСКОЕ И СИНСЕМАНТИЧЕСКОЕ
ОКРУЖЕНИЕ ЯЗЫКОВЫХ ЗНАКОВ
Понятие окружения
Название и понятие окружение (Umfeld), используемое здесь, заимствовано из
теории
цвета. Именно ученики Эвальда Херинга понятным образом описали и точно
определили
важный феномен цветового контраста, указав, что восприятие каждого цветового
пятнышка
на какой-либо поверхности определяется и влиянием "окружения" этого пятнышка.
Вряд ли
необходимо специально подчеркивать, что "внутреннее поле" (Infeld) и его
окружение,
"внешнее поле", взаимодействуют. Эта трактовка была развита дальше и перенесена
на
многое другое при его рассмотрении как целого. Исследования этого рода в их
совокупности
называются гештальт-психологией. Исследователи никогда не упускали полностью из
виду
и никогда не отрицали те - в настоящее время лучше, чем раньше, изученные -
факты,
которые свидетельствуют о том, что чувственные данные обычно существуют не
изолированно, а встроены или вмонтированы в переменные "целостности"
психического
процесса и поэтому подвергаются соответствующим модификациям. Поэтому название
"окружение" как бы напросилось само собой и закрепилось.
Особая группа чувственно воспринимаемых предметов или процессов, которые мы
называем языковыми знаками, не составляет исключения. Это разумеется само собой.
Задуматься же следует только над тем, чтоб именно при появлении этих зн
...Поділитися у соцмережах
