Жанр: Наука
Теория языка
...зам, когда выводы, которые надо было
сделать
на основании лингвистических фактов, при ближайшем рассмотрении оказались
тождественными давно известным мне данным, полученным теорией воображения. В
опубликованном мною четвертом издании учебника Эббингхауза эти данные
представлены
примерно в таком виде, который нам нужен. Там не представлен лишь способ
анафорического указания, который вряд ли можно обнаружить за пределами языка.
Впрочем,
ни я сам, ни авторы, на работы которых я тогда опирался, не подозревали, что
описанные
явления важны и даже основополагающи для языковой реализации коммуникативных
потребностей. Явления, которые я имею в виду, следует назвать "дейксис к
воображаемому".
Как я опять же узнал позднее, до нас они были обнаружены Энгелем и Пидеритом и
привлечены для истолкования фактов, занимающих центральное место в теории
выражения
(Энгелем - в пантомимике, а Пидеритом - в мимике) . Правда, все это лишь
наполовину
объяснено и наполовину понято, так что можно не удивляться тому, что ни
психологи, ни
лингвисты не обратили ни малейшего внимания на их пионерские открытия.
§ 6. ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ПРЕДПОСЫЛКИ ПОЗИЦИОННЫХ СПОСОБОВ
УКАЗАНИЯ В ИНДОЕВРОПЕЙСКИХ ЯЗЫКАХ
Типы указания у Бругмана и проблема в целом
Стремясь сразу же подчеркнуть значение классической работы Бругмана для
теории
языка, мы начнем с одной цитаты:
"Когда компаративист занимается изучением класса слов, в котором, от
праиндогерманских времен до наших дней, происходила столь быстрая смена средств
выражения, какая едва ли встречается в каком-либо другом классе (именно поэтому
здесь
так важно учитывать этимологию и формально-исторические преобразования), он не
должен
ждать, когда семасиологи завершат свои изыскания, чтобы лишь тогда, на основе
полученных ими данных, попытаться вскрыть весь комплекс исторических
взаимосвязей.
Задача компаративиста, скорее, состоит в том, чтобы идти впереди этих ученых,
показывая
им. из какой исторической основы следует исходить и какие проблемы возникали
затем в
ходе исторического развития. Уже сейчас, по мере развертывания настоящего
исследования,
удается на многочисленных примерах показать, что, предпринимая попытки дать
историческое объяснение явлениям, характеризующим демонстративы, специалисты, по
сути, заблуждались, поскольку уделяли слишком мало внимания более широкому кругу
явлений, существенным образом связанных с рассматриваемыми явлениями" (Brugmann,
Ор.
cit., S. 17. f.) (выделено мной. - К.Б.).
Мне кажется, что автор удачно сказал о необходимости "идти впереди", о
существенных взаимосвязях с "более широким кругом явлений"; этот призыв не может
и не
должен остаться не замеченным теоретиками языка. На помощь можно также, если
потребуется, еще раз привлечь удачное высказывание другого историка языка, Г.
Пауля:
"Думать, что можно выделить простейший исторический факт без умозрительных
рассуждений, - значит обманывать себя" . Бругман и сам движется к созданию
теоретической модели; держа в поле зрения современное учение о глаголе,
описывающее
способы действия, он хочет найти по аналогии с этим способы указания (виды
демонстративов) в индоевропейских языках. Обнаруженные Бругманом (и тщательно
разработанные им) четыре таких способа соответствуют четырем позиционным видам
указания в нашей схеме. Наименования "Я-дейксис" и "Ты-дейксис" для второго и
третьего
способов не должны вводить в заблуждение; Ваккернагель уже исправил эту
терминологическую оплошность Бругмана и предложил ввести для второго и третьего
способов обозначения hic-дейксис и istic-дейксис. В самом деле. указательные
слова второго
и третьего классов, по Бругману, указывают не на "Я" и "Ты", а на местоположение
"Я" и
местоположение "Ты". Первый и четвертый способы указания у Бругмана называются
derдейксис
(этот, такой, тот (самый), поименованный) и jener-дейксис (тот, сякой,
некий); эти
немецкие обозначения отличаются образцовой точностью.
Таковы представленные четыре способа указания. Кто их установил, почему они
образуют четыре различные группы в индоевропейском? Конечно, потребность
говорящих.
Но когда это спрашивают теоретики языка, то вопрос приобретает большую глубину,
его
цель - раскрыть системное мышление, выявить модель, которая лежит в основе
способов
указания не только в индоевропейских, но и во всех языках, так сказать, указания
в
человеческом Языке вообще, языке в единственном числе. Задача решается намного
проще,
чем это может показаться на первый взгляд. Простота решения связана с тем, что
говорящие
располагают не бесконечным множеством, а ограниченным количеством способов
указания;
указательное поле предоставляет определенные возможности, а людям остается ими
пользоваться в меньшей или большей степени, но так, чтобы тот или иной выбор был
понятен всякому, кто знаком с указательным полем.
Примечательно, что Брутман вплотную подошел к идее указательного поля, хотя
и не
довел ее до конца. В основу своих размышлений общего характера, к которым его
привела
необходимость разобраться в сложной исторически сложившейся системе
индоевропейских
демонстративов, Бругман положил наименование, вернее, несколько наименований,
заслуживающих самого серьезного отношения. Их внимательное осмысление позволяет
увидеть, что здесь намечены контуры теории указательного поля языка и в
значительной
степени все, что к ней относится. "Повседневное общение" таково, говорится в
первом
предложении, что речь говорящего понимается слушающим в значительной степени "на
основе ситуации, в которой произведено высказывание, то есть в зависимости от
обстановки,
в которой происходит беседа, от окружающих предметов, от того, что известно
слушающему
о профессии и занятиях говорящего, и т.д." (Brugmann. Ор. cit.). Со своей
стороны мы
добавим к этому еще только то, что именно жесты и психологически эквивалентные
им
чувственно воспринимаемые данные обеспечивают в первую очередь понимание речи из
ситуационных обстоятельств. Любые другие знания и способы понимания могут и
должны
быть на время отодвинуты на задний план, чтобы разобраться теоретически с
проблемой
жестов. Представления об указательном поле прояснятся для того, кто готов
принять тезис
"все своим чередом, но прежде всего жесты", ибо это ключ к проблеме.
Сам Бругман продолжает так: то, о чем говорится, часто связано с наглядным
образом
ситуации, "который является дополнением к непосредственно услышанному, более или
менее необходимым для постижения цели высказывания". Здесь кульминационный
момент.
В переводе на наш язык: в отношении знаков языка дело обстоит так, что в
"повседневном
общении", будучи включенными в контекст речевой ситуации, они приобретают в нем
некоторую добавочную "полевую значимость". Теперь только остается обосновать с
точки
зрения теории языка, сколь значим этот факт, несомненно неоспоримый и
выделявшийся
также и другими исследователями (например, Вегенером). Это показал Бругман на
примере
"повседневного общения". Следует ли думать, что "неповседневное общение" или
"высокий
стиль речи" отличается в этом отношении от своей простоватой сестры -
разговорной речи?
Какую роль играет "наглядный образ [ситуации]" в общей языковой структуре и
какова
степень его участия в выполнении языком его репрезентативной функции? Таков
вполне
закономерный вопрос, который вправе задать языковед-теоретик .
Говоря о речевых жанрах, для которых характерно обилие демонстративов,
Бругман
упоминает драму. "Тот тип употребления демонстративов, который для краткости
можно
назвать "драматическим", несомненно, является изначальным (разрядка моя. -
К.Б.), причем
для некоторых местоимений и местоименных сочетаний такое использование
оказывается
единственным" (Вrugmann. Ор. cit., S. 6). Позднее Бругман еще раз возвращается к
"драматическому употреблению", после чего становится яснее причина, почему его
особенно интересует этот тип. Процитирую его слова (подчеркнув по своему
усмотрению то,
что считаю наиболее важным для нас):
"В природе местоимений Я-дейксиса ничего не меняет тот факт, что они
частично
используются в рассказе о минувших событиях. Мы говорим о "драматическом" типе
употребления, когда демонстративы с пространственным или временным значением
используются в рассказе так, как если бы речь шла об актуальном событии,
описываемом с
точки зрения соприсутствующего говорящего, подобно тому как в рассказе
употребляется
настоящее время глагола вместо прошедшего. Например: грустный, он просидел там
весь
вечер; он получил сегодня (вм.: в тот день) два печальных известия - он поехал в
Рим; здесь
(вм.: там) он прожил два дня - и сейчас уже вернулся (вм.: тогда; ср.: Лютер,
каким он
предстал тогда" (op. cit., S. 41 ff.). И снова это хорошо известные факты. Нужно
попытаться
занять такую позицию, которая позволит увидеть в единой системе все сказанное
выше и
еще многое другое, относящееся к нашей теме. В каких глубинах языка,
описывающего
события, кроется изначальное стремление к драматическому изложению, к
"драматической"
и наряду с ней к "эпической" речи. как развивается этот драматический способ
изложения?
Мы лишь ставим этот вопрос, не рассчитывая сразу же получить на него ответ. На
основе
исследования Бругмана мы можем и должны будем сделать некоторые более общие
замечания из области теории языка, а когда мы их правильно изложим и доведем до
конца,
то само собой окажется, что мы вернулись к исходному вопросу. Затем уже в
последующих
параграфах ответ на него будет дан с позиций психологии. При этом речи
драматической
будет противопоставлена другая модификация - речь эпическая. Но предварительно,
вслед
за Бругманом, уясним себе в достаточной степени те сведения об указательных
словах,
которыми располагают историки языка; ведь в конце концов теория языка для того и
существует, чтобы пользоваться чужими данными и сообщать свои результаты другим.
Принимая чужое, она почтительна к фактам; я придаю огромное значение тому, чтобы
решающие с точки зрения теории языка моменты были разработаны индуктивно на
основе
данных исторического языкознания. В какой-то мере это затруднительно, и если бы
мы
пользовались дедуктивным методом, то эта книга была бы на несколько листов
меньше по
объему; однако значительное преимущество такого пути в том, что сохраняется
контакт
теории языка с повседневными проблемами лингвистов.
1. Миф о дейктическом происхождении языка
Предварительное замечание. Сейчас то и дело приходится встречаться с неким
новым
мифом о происхождении языка, который, явно или скрыто опираясь на представления
Бругмана и других исследователей, приходит к такой трактовке указательных слов,
в
соответствии с которой они оказываются некими прасловами (Urwцrter)
человеческого
языка. Те, кто так рассуждает, считают, что вначале был безмолвный дейксис,
показ с
помощью вытянутой руки или указательного пальца либо каких-то равнозначных им
движений головы и глаз. Это безмолвное или же сопровождаемое криками и призывами
выделение предметов и событий непосредственно воспринимаемой действительности
(звери
также способны издавать крики, но не могут указывать), вначале поддерживается
сопуствующими звуковыми сигналами, которые с течением времени получают все
большее
распространение и все большую самостоятельность. И наконец, жесты становятся
излишними и частично замещаются звуковыми сигналами. Сторонники этой теории
склонны
видеть специфически человеческое уже в первом указующем жесте, а из него, мол,
закономерно развивается все остальное . Некоторые рассматривают уличные
указатели на
перекрестках как (производный) образ или эквивалент прачеловеческого пальцевого
жеста.
Все эти разнообразные воззрения обобщенно можно обозначить как миф о
дейктическом
источнике языка.
Мифы не должны быть ложными, и это касается изложенного современного мифа в
такой же степени, как и пастушеской идиллии Гердера в стиле XVIII в. о
происхождении
языка, в которой различные полезные животные по очереди представали пред
человеком и
он давал им имена, опираясь на какие-то признаки их внешнего вида или голоса.
Гердер, как
и все прежние теоретики языка, вплоть до Платона и до соответствующего рассказа
в Книге
Бытия думает прежде всего о назывной функции слов и, соответственно
рассматривает
формирование языка как творческий акт kat' exochen. Следует, однако,
подчеркнуть, что
необходимо проводить четкую границу между дейксисом и называнием, четко
различать два
класса слов - указательные и назывные слова, относительно которых неправомерно
предполагать, во всяком случае, для индоевропейского, что один класс произошел
от
другого . Гипотеза о том, что вначале было указание без называния, сама по себе
допустима и непротиворечива. Однако тот, кто задумывается о происхождении языка,
не
может ограничиться одной этой гипотезой в качестве достаточного объяснения
всему, что
нужно принять как данное и (по крайней мере на сегодня) не выводимое из других
фактов.
Примеры, предложенные Бругманом для иллюстрации постулируемых четырех видов
демонстративов, хорошо подтверждают это положение.
Бругмана не смущает, что эти примеры взяты не из древнейших документов, а
преимущественно из современного немецкого языка, на котором говорит он сам.
Представим
себе, что кто-то из нас показывает на какой-то видимый предмет пальцем и при
этом
произносит некоторую звуковую последовательность der Hut 'эта шляпа'; тогда,
согласно
Бругману, это первый способ указания, и для него в индоевропейских языках
существуют
среди других способов обозначения корни *to- и *so-. Сторонники изложенного выше
современного мифа могут испытать свои силы на этом примере. Они поймут, что
нельзя не
учитывать три момента, а именно пальцевый жест, слово der 'эта' и слово Hut
'шляпа'.
Конечно, можно было бы обойтись и двоичным знаковым комплексом, состоящим из
жеста
+ *to- (демонстратив) или жеста + (слово) Hut или *to- + Hut. Но при этом нужно
задуматься, могло ли бы привести к какому-либо существенному прогрессу в
развитии
языка употребление того из упомянутых двоичных комплексов, который не содержит
назывного слова Hut, а именно употребление жеста + to, то есть простое
добавление
звукового указывающего знака к пальцевому жесту.
Указание останется указанием, и не более того, производится ли оно
беззвучно пальцем
или двояко - пальцем и сопровождающим жест звуком. Нет, развитие будет
происходить
только при условии, что прибавление звука привносит какие-то новые выразительные
возможности. И как ни изворачивайся, мы не поймем этой прибавки, не обратившись
к
назывной функции звука. Безмолвный жест способен охарактеризовать
"обозначаемое",
изобразив его, в то время как звук является его символом. В обоих случаях
следует различать
такие вещи, как простое указание на нечто из области непосредственного
восприятия и
сведения о том, какими свойствами это нечто обладает. Оба эти способа сообщения
данных и
выделения предмета никоим образом не выводимы друг из друга, но, вероятно, они
призваны дополнять друг друга. Тому, кто придерживается мнения, что один из
способов
предшествовал другому, ничто не мешает представить на обсуждение свои аргументы;
однако эти аргументы не могут стать исходным пунктом для решения вопроса о
происхождении языка или о становлении человека при помощи языка. Иными словами,
указательные и назывные слова нужно различать в чисто феноменологическом плане,
их
различие не может быть устранено путем умозрительных рассуждений о первичности
одного
из классов.
2. To-дейксис и ille- дейксис
Мы оказались в центре обсуждения того способа указания, который по праву
был
воспринят Бругманом как наиболее распространенный и наиболее важный; он
обозначил его
как Der-дейксис, а Ваккернагель предложил называть его по самому частотному
корню
термином to-дейксис. В оригинальном тексте Бругмана приводится пример: der ist
es
gewesen 'это был вот тот самый', мы привели также пример der Hut 'эта шляпа'.
Второе
выражение в языковом отношении представляется незавершенным; в соответствии с
распространенными представлениями это не целое предложение, а "всего лишь"
эллипсис.
Бругман, как и всякий ученый, имевший дело с исследованием разговорной речи, а
также с
высокоразвитым языком драмы, знает, что "случаи так называемого эллипсиса... не
только
встречаются, но и широко распространены и даже регулярны" (Вrugmann. Ор. cit.,
S. 4).
Ниже мы более подробно коснемся этого обстоятельства.
Во всяком случае, общеизвестен факт пропуска ненужного, лишнего при быстром
обмене репликами, и потому мы должны обратить внимание на тот крайний случай, с
разбора которого нужно начать, чтобы дать правильное теоретическое толкование
всему
объему вспомогательных ситуативных средств. То, что существует безмолвное
духовное
общение между людьми, в котором лишь изредка, как островок в море, может
возникать
звуковой символ, есть факт, из которого следует исходить. Нельзя безоговорочно и
при всех
обстоятельствах считать такое лишенное звуков общение убогой, примитивной,
неполноценной речью. Это было бы так же неверно, как если бы, например,
признаком
примитивного и несовершенного хозяйственного механизма считалась покупка товаров
за
безналичный расчет или с выплатой сумм, лишь частично покрываемых наличными.
Напротив, это может быть признаком большой изощренности. Существует также
высокая
культура "эллиптического" разговора, когда для наполнения содержанием и
уточнения
смысла звуковых островков используются "полевые значимости", связанные с
ситуацией.
Допустим, пример der Hut принадлежит к точным выражениям этого рода, тогда
с его
помощью особенно легко аналитически прояснить следующее. Указательный жест,
наблюдаемый в живой ситуации восприятия, необходим, в крайнем случае он может
быть
представлен каким-либо эквивалентом. Для чего же тогда служит der, вообще
говоря,
указательное слово *to-дейксиса? Казалось бы, оно не привносит ничего живого, а
лишь
повторяет то, что уже передает жест. Но именно это и может оказаться
заблуждением.
Можно было бы сказать, что указательный звуковой знак соединяет пальцевый жест с
именем Hut и тем самым делает целое правильным образованием. Можно было бы
считать,
что он способен играть роль посредника потому, что, с одной стороны, по
материалу
принадлежит вместе с именем к звуковым знакам и, с другой - по функции вместе с
жестом
- к указательным знакам.
Но это аналитическое рассуждение осталось бы проблематичным, если бы только
реконструированное индоевропейское to осталось фактически не оформленным и не
приобрело грамматических (или логических) функций. Но на самом деле оно
приобрело
такие функции, так как немецкое der указывает на грамматический род следующего
имени, в
латинском же оно используется для выражения согласования. Факты такого рода
можно в
общепринятом смысле слова рассматривать как чисто "грамматические" функции.
Гораздо
глубже и важнее, однако, то, что оформленные демонстративы повсеместно приобрели
определенные и не вызывающие сомнений логические функции. Мы выдвигаем одну из
них
на передний план, а в учении об артикле отметим еще и другие. В немецком языке
выражения типа das Maiglцckchen 'ландыш' и der Baum 'дерево' могут быть
названиями вида
в неуказательном контексте, то есть относиться к виду или классу как таковому, в
то время
как выражения типа dies Maiglцckchen 'этот ландыш' или jener Baum 'то дерево'
относятся к
индивидным объектам. Таким образом, указательное слово в этих случаях
индивидуализирует названное при помощи номинативного слова, и это одна из его
логических функций. Нужно тщательно изучить, в каких пределах действует это
правило. Во
всяком случае, здесь можно найти и точнее определить те собственные функции
указательных слов, которые принадлежат первому из различаемых Бругманом классов.
Мы
возвратимся к этому, рассматривая "артикль". Совершенно параллельны первому
классу
отношения, характеризующие в этом плане четвертый бругмановский вид указания. Он
называет его jener-дейксис, а Ваккернагель включает в это обозначение латинское
ille. У
слов, относящихся ко второму и третьему классам, может быть выделен еще ряд
функций,
легче поддающихся систематизации, чем функции слов первого и четвертого классов.
И все
это относится к области правильно построенного учения об указательном поле
языка.
Признав это, мы должны на последнем этапе наших рассуждений исправить
первый
тезис: указательные слова были бы неспособны передавать данные логические
функции,
если бы у них не было с самого начала соответствующих внутренних предпосылок.
Указательные слова также являются символами (а не только сигналами); слова типа
da и dort
'там' символичны, они называют, так сказать, геометрическое пространство, то
есть то место,
окружающее говорящего в каждом конкретном случае, где находится указанный
объект,
точно так же, как heute 'сегодня', по сути дела, обозначает совокупность дней,
когда это
слово может произноситься, ich 'я' - всех потенциальных отправителей
человеческих
сообщений, a du 'ты' - класс получателей сообщения. Тем не менее между этими
именами и
прочими назывными словами языка сохраняется различие, заключающееся в том, что
слова
рассматриваемого типа всякий раз требуют спецификации своего значения в
указательном
поле языка, спецификации, которая осуществляется при помощи чувственно
воспринимаемых данных, поставляемых указательным полем в каждом конкретном
случае.
3. Второй и третий типы указания
Второй и третий бругмановские виды указания тесно взаимосвязаны, так же как
первый
и четвертый. Термины Бругмана нецелесообразны, поскольку неправомерно говорить о
Ядейксисе
и Ты-дейксисе при указании места отправителя и места получателя.
Ваккернагель
предлагает более корректные названия "hic" и "istic", исключающие возможные
недоразумения. В немецком языке отсутствует указательное слово, соответствующее
латинскому iste, которое было бы способно так же четко, как istic, обозначать
позицию
получателя в указательном поле. Hier и hic коррелируют, в то время как istic в
теоретически
важных случаях следует, согласно Бругману, переводить не только как 'da' (там),
а как 'da bei
dir' (там, около тебя).
Начнем с психологически однозначных и ясных отношений между hic и hier.
Бругман
пишет:
"Говорящий намеренно направляет взгляд собеседника на себя, говорящего, и
свое
окружение либо на соответствующий объект, находящийся в поле его зрения,
призывая:
"Посмотри сюда на меня или на объект моего восприятия!" Для этой цели служат
слова типа
нвн. hier, her, греч. ???, лат. hic. Дополняя местоимение первого лица или даже
замещая его,
этот разряд указательных местоимений выделяет Я как таковое, например... tu si
hic sis, aliter
sentias" (Brugmann. Op. cit., S. 10), приблизительно соответствующее
выразительному
немецкому выражению: wenn du in meiner Haut stecktest 'если бы ты влез в мою
шкуру'.
Поучительно еще раз обратиться к примерам из повседневного общения, не
имеющим
широких контекстуальных связей, "эллиптическим" или вообще лишенным контекста,
например когда при проверке зачитывают список присутствующих на собрании и
каждый,
услышав свою фамилию, отвечает: здесь. Иногда и из невидимого пространства, из
темноты
или из-за закрытой двери на вопрос: где ты? - отвечают: здесь, а на вопрос: кто
там? - я. В
этих случаях достаточность или недостаточность ответа зависит от способности или
неспособности получателя установить по звуку местоположение или индивидуальность
говорящего. Исчерпывающий психологический анализ этого факта будет вознагражден
определением некоторых важнейших предпосылок общей и успешной постановки
проблемы.
При функционировании звуков и шумов в качестве знаков уличного движения
почти
всегда оцениваются, во-пеpвых, их звуковые характеристики и, Во-вторых, их
пространственный источник. Я утверждаю, что то же самое происходит и в речевом
общении. Например, на улице некоторый акустический сигнал должен восприниматься
в
соответствии с действующими дорожными установлениями как обычный автомобильный
гудок, отличающийся по звуку от сигналов велосипедистов или от сирены пожарных
машин.
Кроме того, каждый адресат (например, пешеход) слышит этот сигнал спереди или
сзади,
слева или справа и ведет себя соответствующим образом. Аналогично для каждого
слушателя звуки, производимые человеческим голосовым аппаратом, имеют
пространственный источник и, как правило, легко выделяются из всех остальных
шумов
именно как звуки человеческого голоса. Более того, эти звуки имеют
индивидуальный
характер, который мы успешно соотносим, поскольку это соответствует нашим
жизненным
интересам, с каждым из нескольких десятков или сотен наиболее известных нам
говорящих.
Мы легко и безошибочно узнаем по голосу наших ближайших знакомых и вообще разных
людей. Наш говорящий, находящийся в невидимом пространстве, рассчитывает на
однозначное восприятие своего здесь из-за пространственного источника звука, а я
- из-за
индивидуальных особенностей голоса. Он произносит эти слова, ориентируясь на
нормальную речевую ситуацию. Человек, отвечающий здесь, услышав свою фамилию на
собрании, вправе ожидать, что адресат сможет найти его глазами по
пространственному
источнику произнесенного слова. Слушающий смотрит в направлении звука и
оптически
идентифицирует говорящего. Это недоступно слепым, полагающимся в аналогичной
ситуации только на слух, но и от нормального слушающего человек, говорящий из
невидимого пространства, ожидает именно такой реакции и, как известно, не всегда
напрасно именно потому, что благодаря повседневному общению все мы в высшей
степени
готовы к постоянно требуемой от нас реакции.
4. Естественные средства указания
Далее утверждаю, что пространственный источник звука, аналогичный
пальцевому
жесту при der-дейксисе, следует искать в основе hic-дейксиса. Так же как общее
высказывание der ist es gewesen 'это был (вот) он' предполагает пальцевый жест,
выражение
hier ist es trocken 'здесь сухо' нуждается в наглядном пространственном
источнике
...Поділитися у соцмережах
