Жанр: Наука
Теория языка
... указательным полем. Однако, мне кажется,
логичнее
называть это третье поле не новым полем, а разновидностью единого указательного
поля,
ибо новым и своеобразным является только рефлексия, благодаря которой оно
возникает.
При анафоре речь обращена, так сказать, сама на себя, вперед или назад. В
остальном же
(отвлекаясь от известных специфических рефлексивных слов) это те же указательные
слова,
употребляющиеся повсюду.
l. Demonstiatio ad oculos и дейксис к воображаемому: психологическая проблема
Чтобы точно ответить на психологические вопросы о дейксисе к воображаемому,
следует замахнуться пошире. Если кто-то хочет показать что-то кому-то другому,
то оба
(ведущий и ведомый) должны характеризоваться достаточной степенью гармоничной
ориентированности, ориентированности в том упорядоченном строе, в котором
расположено
указуемое. Грубо говоря, экскурсовод по городу и экскурсовод по музею должны
сами
ориентироваться в городе и музее, где они хотят что-то показать. А ведомый, то
есть
слушатель языкового указания особенно второго и третьего типов, должен проявить
большую долю собственной активности и известную степень ориентированности в
упорядоченном строе указуемого. Пока речь идет только о том, чтобы с помощью
таких
слов, как "здесь" и "там", "я" и "ты", нащупать внешним зрением и слухом нечто
искомое,
находящееся в общем перцептивном поле; можно и не слишком заботиться о более
тонком
анализе гармоничной ориентированности партнера в этом поле. Нашим здравым
человеческим рассудком мы надеемся достаточно полно охватить данные условия. Мы,
кажется, уяснили себе, как и почему получатель сообщения понимает то, что хочет
передать
ему отправитель. Естественные (доязыковые) вспомогательные средства, имеющиеся в
их
распоряжении, были даны и проанализированы в той мере, в какой мы их знаем. К
этому
здесь нечего добавить.
Но, кажется, обстоятельства меняются одним махом, когда рассказчик вводит
слушателя в мир вспоминаемого заочно или вообще в мир конструктивной фантазии и
обращается к нему при помощи тех же указательных слов, чтобы он увидел и услышал
то,
что там можно увидеть и услышать (а также, разумеется, осязать и, наверное, еще
обонять и
пробовать на вкус). Не внешним зрением, слухом и т.д., а тем, что в отличие от
него обычно
называется в разговорном языке и удобства ради в психологии "внутренним", или
"духовным", зрением и слухом. Обстоятельства, как представляется, должны там
измениться, потому что при указании на воображаемое отпадают те доязыковые
вспомогательные средства указания, которые необходимы для demonstratio ad
oculos.
Ведомый к воображаемому не может следить взглядом за направлением стрелки -
руки,
протянутой говорящим, или указательного пальца говорящего, чтобы найти там что
то. Он
не может воспользоваться пространственными характеристиками звукового источника
голоса, чтобы найти местоположение говорящего, произносящего "здесь". В
письменной
речи он также не слышит характер голоса того отсутствующего говорящего, который
пишет
"я". И все же в наглядном рассказе об отсутствующих предметах (к тому же
ведущемся от
лица отсутствующих рассказчиков) ему предоставляется целое множество этих и
других
указательных слов.
Достаточно открыть любое описание путешествия или роман, чтобы уже на
первой
странице найти подтверждение вышесказанного. Чтобы достичь научного понимания
всех
психологических тонкостей такого явления, следует, несомненно, поразмышлять над
этим
особо.
Следовательно, основной психологический вопрос состоит в том, каким образом
можно
вести и быть ведомым к отсутствующему. Но, как это обычно бывает в науке,
исследователь,
который хочет проникнуть в эти дали, должен отклониться от своего предмета и
взглянуть
на то, что, как он полагает, ему уже давно насквозь известно, а именно на
дейксис к
наличествующему. Здесь ему придется новыми глазами посмотреть на эти отношения,
чтобы
во всеоружии приступить к новым исследованиям. До сих пор мы совершенно наивно
рассуждали об общем перцептивном пространстве как о некотором стройном порядке,
в
который входит все вместе: объекты указания, отправитель и получатель
указательной
информации - и где гармонически и осмысленно ведут себя оба участника общения.
Сотрудничество участников общения, гармония такого поведения не столь очевидны,
как
думает наивный психолог. Но мы не хотим рассматривать здесь последние проблемы
теории
познания, поставленные самим фактическим материалом, а довольствуемся по
возможности
простым описанием ориентированности А и В, двух собеседников в их перцептивном
пространстве.
Это необходимо потому, что выясняется, что эта ориентированность в целом
встраивается и погружается в "пространство фантазии", в царство "Где-то" чистой
фантазии
и в царство "Там-то и там-то" воспоминаний. Предпосылка, на которой основано
удивление
по поводу возможности дейксиса к воображаемому, в значительной мере не верна.
Нельзя
сказать, что при дейксисе к воображаемому вообще нет естественных
вспомогательных
указательных средств, на которых основывается demonstratio ad oculos. Но при
наглядном
изображении отсутствующего говорящий и слушающий располагают приемами и
средствами, позволяющими актеру на сцене изобразить отсутствующее, а зрителю
спектакля
- понять изображенное на сцене как мимесис отсутствующего . "Наглядный" язык
полностью ориентирован на эту игру воображения, и язык можно назвать наглядным
лишь
постольку, поскольку он использует эту игру. Но она не должна во всех отношениях
в
точности походить на игру актера. Наряду с ней есть и другая возможность,
используемая в
эпосе. Quod erit dernonstrandum.
2. Субъективная ориентация и ее компоненты
Тот, кто бодрствует и находится "в себе", тот ориентируется в наличной
перцептивной
ситуации, а это в первую очередь значит, что все поступающие к нему чувственно
воспринимаемые данные укладываются в некоторую последовательность - в
координатную
систему, исходным пунктом (Origo) которой является то, что обозначается
указательными
словами "здесь", "сейчас", "я". Все эти три слова надо установить в
фиксированной точке
той координатной системы, которую мы собираемся описывать. Факт
ориентированности
бодрствующего рассматривается в различных разделах психологии переживаний, и
информацию, необходимую для любой серьезной теории языка, приходится буквально
вытягивать из обширного богатства научных данных. Здесь требуется не слишком
много
книжных знаний; всякий, кто обучен феноменологии, может выявить в повседневной
жизни
самое трудное - с непредвзятостью, которая то и дело встречается в науке.
Например, ему
станет ясна разница между состоянием "в себе" наяву и хорошо известной нам всем
формой
отключенного состояния во сне. Есть и другие формы "отключения" (экстаз), на
которых
нам не стоит здесь останавливаться.
Мы хотели бы бегло коснуться только одной из них, так как ее рассмотрение
позволяет
сделать некоторые методически важные выводы; это повреждения состояния "в себе"
больных и раненых. Если кто-то, скажем врач, попробует у постели больного
выяснить, в
себе ли тот, то потребуется известная доля природной ловкости или опытности в
этих делах,
для того чтобы задать ему первые диагностические вопросы. Каковы бы ни были
детали
этого, следует в первую очередь установить, можно ли вообще войти в речевой
контакт с
испытуемым, а при более тонком рассмотрении - отвечает ли и реагирует ли он на
доязыковое и языковое указание привычным нам всем образом. При этом выяснится,
регистрирует ли испытуемый перцептивные данные, на которые мы направляем его
внимание или которые мы создаем для него, в системе "здесь - сейчас - я" (как
это делает
человек, находящийся "в себе") или нет. Из его языковых и других реакций должно
вытекать, воспринимает ли он белый цвет вокруг себя как постель и стены палаты,
а себя -
находящимся в определенном месте этого пространства. Должно выясниться, включает
ли он
в систему "сейчас" недавнее прошлое и будущее. Должно стать ясным, может ли он
не
только сказать, но и подумать "я" и сколько данных, содержащихся у него в
памяти, он
жестко связывает с этим сиюминутным "я". И еще одно замечание: при таком
испытании
можно сократить требования в соответствии с ситуацией. Чисто бихевиористическими
средствами проверки текста можно выяснить, обладают ли младенцы и животные такой
ориентацией в перцептивной ситуации, которая бы соответствовала ступени их
развития.
Практической ориентацией обладают, естественно, и младенцы и животные - на своей
ступени и для своей системы действий.
3. Ориентация в пространстве и речевое указание
Остановимся на тонкостях пространственных компонентов в этой общей
ориентации
бодрствующего человека "в себе". Мы ведь "зрячие животные", то есть хотя видимое
пространство - это еще не все, но тем не менее оно стоит на переднем плане
пространственной ориентации у зрячих людей, каковыми мы являемся. И в
указательном
общении тоже, как мы "увидели" вслед за Бругманом. Как же поступают психологи,
когда
им приходится описывать воочию видимое пространство? Феноменологи старшего
поколения, изучавшие видимое пространство (Херинг и Гиллебранд, Гельмгольц,
Бурдон,
Витасек и др.), знали только один исходный пункт и одно направление научного
анализа.
Предполагалось, что все находится в состоянии покоя - вещи вокруг нас, да и мы
сами (все
наше тело, голова и глаза), и на это следует смотреть не двумя, а только одним
неподвижным
глазом, и даже не "смотреть", а только воспринимать то, что этому глазу
предлагается и
навязывается из пространственных данных так-то и так-то организованного поля
зрения.
Это казалось предыдущему поколению единственно адекватным исходным пунктом
исследования. "Двоеглазие" и движение всех видов вводились при этом только
вторично и
постепенно как более сложные условия пространственного видения. Мы действительно
обязаны этим пионерам, - обязаны хотя бы самой уверенностью в том, что этот путь
не был
ошибочным.
Но мы столь же хорошо знаем, что такой методически безукоризненно точный
анализ
может (а для контроля и совершенствования данных, по-видимому, и должен)
начинаться с
другого конца. Допустим, что человек, который должен дать нам разъяснение,
свободно и
беззаботно бродит по незнакомому городу и, отойдя от вокзала, попадает в
закоулки и
суматоху улиц. Через некоторое время он будет в состоянии дать нам сведения, на
которые
мы можем опереться рассматривая тему "Пространственная ориентация". Предположим,
наш путешественник опомнился, ведь ему надо вернуться назад, а он потерял
ориентацию и
не знает путь к вокзалу. Либо напротив, он в состоянии определить направление и
расстояние до вокзала с практически исчерпывающей точностью. То и другое, будучи
правильно воспринято и продумано, представляет научный интерес. Если он
сохраняет
ориентацию - перед нами явление, потенциально известное нам из сообщений о
людяхпроводниках
по степи и (что производит большее впечатление и теоретически,
возможно,
легче просматривается) о других хорошо ориентирующихся живых существах: умеют
находить дорогу назад и лошади, и птицы, и муравьи, и пчелы, и осы.
Я привожу этот пестрый список обладающих ориентационной способностью, чтобы
тем самым показать, что теоретик языка, собираясь получить серьезную информацию,
не
должен затонуть и потеряться в сотнях психологических деталей, изменяющихся по
мере
прохождения всего ряда животных и всех возможностей пространственной ориентации
человека. Как бы то ни было. во всех случаях центральным фактом будет то, что
регистрирующий аппарат живого существа функционирует и предоставляет своему
владельцу своего рода ориентирующую таблицу, регулирующую его практическое
поведение. Пусть каждый из них движется по-своему, по своей системе действий.
Тогда,
исходя из простых наблюдений, мы констатируем тот факт, что все перечисленные
живые
существа в своих действиях в большей или меньшей степени ориентируются на
определенные объективные, жизненно важные для животного или человека данные,
характеризующие место или направление в пространстве.
И если кто-то из таких ориентирующихся существ, а именно человек, откроет
рот и
начнет произносить дейктические выражения, то он скажет, например: "Там должен
быть
вокзал" - и временно возьмет на себя роль стрелки-указателя. Список слов,
получающих
полевую значимость из того же состояния ориентированности, ни в коем случае не
исчерпывается словом "там". Если тот же человек употребляет слова типа "впередисзади",
"справа-слева", "наверху-внизу", то очевидным становится новый факт, а именно
то, что он
ощущает и, показывая, использует и свое тело также в отношении к своей
оптической
ориентации. Его (осознаваемый, переживаемый) осязательный образ тела
(Kцrpertastbild)
связан с видимым пространством. Пространственная ориентация животного или
человека не
может быть делом только чувства зрения, мыслимого отдельно от всего остального.
Иначе
мы бы не поняли множество хорошо известных фактов. Мы знаем о человеке, что
зрительные, осязательные и слуховые данные вместе воспринимаются и оцениваются
вышеупомянутым регистрирующим аппаратом и что с опорой на определенные
собственные
движения нашей головы и тела туда заносятся опять же собственные данные, -
данные так
называемого кинестезиса. Наряду с другими средствами это великий регулятор
"статической" системы галерей, который не следует забывать при перечислении. Что
касается особенностей связи между направлением зрения и осязательным образом
тела, на
которую мы натолкнулись, то здесь следует сообщить о некоторых хорошо известных
фактах, имеющих чрезвычайно большое значение для аналитического понимания
языкового
указания. Я изложу их в следующем разделе по возможности точно.
4. Изменение места origo в осязательном образе тела
Прежде всего известно, что центр (origo), исходный пункт координат,
перемещается по
осязательному образу тела. Наглядное "здесь", даже если оно понимается
преимущественно
зрительно, грубо говоря, в осязательном образе тела располагается не на одном и
том же
месте. Основной сдвиг происходит уже тогда, когда мы переходим от поля зрения
одного
глаза к единому полю зрения двух глаз. Это факт, известный уже авторам давних
работ по
феноменологии пространства. Для его фиксации Херинг предложил теоретически
сконструировать на переносице глаз циклопа. Фактически мы видим бинокулярно
единые
направления зрения "оттуда", мы видим их так, как будто каждый из нас - Полифем
с
одним-единственным глазом циклопа. На этом примере ученый почитатель греков, мог
бы
убедительно продемонстрировать, сколь по-человечески разумно они создавали
образы
своей фантазии, в то время как современный медик приходит к таким же важным
выводам
совсем другим путем. Факт этот гораздо важнее, чем может показаться при первом
рассмотрении .
Прежде всего, когда пытаешься кратко описать суть дела, то чувствуешь, что
уже при
первых шагах ослабевает органическая связанность (Organgebundenheit) "наглядного
образа"
или "перцептивного образа" в смысле Бругмана - конечной упорядоченности в том
понимании, которое свойственно теории языка. И это освобождение прогрессирует,
так что
можно проследить каждую следующую его ступень. Только тот, кто основательно
проанализировал все ступени этого освобождения, в состоянии правильно понять
внешне
произвольное и пестрое многообразие указательных слов и указательных приемов, о
которых
нам так много должны рассказать исследователи экзотических, чужих для нас
языков.
Говорящие на этих языках отличаются от нас не столь сильно, как это может
показаться на
первый взгляд. То относительно малое, что я сам знаю из литературы, например
причудливые способы указаний во многих языках индейцев, психологически полностью
и,
главное, систематически укладывается в то, что мы все сами можем на каждом шагу
наблюдать и проследить на себе. Психологи нашли и описали это, не подозревая,
что одни
языки возводят в ранг общего способа указания что-то одно, а другие - нечто
совсем другое.
В своем описании я ограничусь схематической зарисовкой названных ступеней
освобождения пространственного сознания от его органической связанности и изложу
только то, что достоверно обнаружено психологами в разнообразных исследованиях и
записано с протокольной точностью.
Практически только в области так называемого чистого восприятия найдены
явления,
которые легче всего фиксировать, если продолжить и усовершенствовать
теоретическую
конструкцию перемещений оптического "здесь" в осязательном образе тела. Бывают
случаи,
когда мы определяем и "воспринимаем" "впереди-сзади" и т.д. вообще не прямо
относительно глаз, а относительно глобуса головы. У головы есть также в нашем
собственном осязательном образе тела свое понимание "впереди-сзади" и "справаслева",
и
эта система стала мерилом для оптической системы. Г. Э. Мюллер называет ее
системой
головных координат. Иначе обстоит дело в случае, когда, так сказать,
освобождаются голова
и становятся релевантными грудные координаты и, наконец, когда освобождаются
голова и
верхняя часть туловища и роль носителя координат берет на себя тазобедренная
часть
осязательного образа тела. Тогда впереди означает: "в том направлении, в котором
ощущают
себя направленными таз, колени и куда шагают ступни", в то время как
нерелевантно
направление поворота глаз, головы и верхней части туловища. Это важнейшая
система
координат точек зрения. Нам не придется больше заботиться о деталях относящихся
сюда
психологических наблюдений. И так ясно, что ведущим компонентом в осязательном
образе
тела в разные моменты времени становится то одно, то другое, и оптические данные
таким
образом упорядочиваются. Собственно, этого нам достаточно. Здесь следует сразу
указать на
идущий еще дальше скачок наглядной пространственной ориентации, - скачок от
эгоцентрической ориентации к так называемой топомнестической. Как своего рода
переход к
этому можно рассматривать важный случай, когда, например в поезде, на корабле
или в
автомобиле, ориентация осуществляется не только мысленно, но и по необходимости
наглядно - в соответствии с актуальным направлением движения. Так же,
разумеется, как
при учете ориентации животного или другого человека. Когда тренер дает команды,
стоя
лицом к спортсменам, выстроенным в ряд, то команды "направо" и "налево" даются и
понимаются в соответствии с конвенцией, по которой во внимание принимается
ориентация
этих спортсменов. Это образец, который следует запомнить для объяснения
чрезвычайно
легкой возможности перевода всех полевых значимостей системы пространственной
ориентации и языковой указательной системы из одной ориентационной таблицы в
другую.
Такая легкая переводимость уже содержит предварительные условия для
перехода в
так называемую "топомнестическую" пространственную ориентацию. А она истощается
там,
где во всё вносятся направления света (север - юг; запад - восток) и т.п. Точное
описание
топомнестической ориентированности (за исключением этих случаев, легче всего
понимаемых исходя из эгоцентрической ориентированности) при нынешнем состоянии
наших знаний сопряжено с необходимостью умозрительных построений, которых мы
хотим
избежать. Этим мы завершаем рассказ о психологическом анализе нормальной
пространственной ориентации бодрствующего человека в данной ему перцептивной
ситуации.
5. Ориентация во времени
Пока что точных наблюдений недостаточно для выяснения существенных
подробностей, касающихся темпорального компонента, который содержится здесь и
вытекает из непосредственно переживаемого сейчас. Если лингвисты выделят из
доступного
им материала психологические данные, то станет ясным намного больше, чем
обнаруженное
психологами по сей день. То, что язык обычно использует непосредственно
переживаемое
"сейчас" как исходный пункт при определении времени, достаточно просто увидеть
на
примере системы индоевропейского спряжения. Изолированное слово сейчас (как и
здесь)
при произнесении указывает на свою позиционную значимость (Stellenwert). Так же
как
здесь, его не следует понимать как не имеющую протяженности (математическую)
точку, как
границу в собственном смысле слова. Оно может в зависимости от подразумеваемого
уже не
сейчас принимать меньшую или даже сколь угодно большую протяженность. Так же как
христианин говорит здесь и включает сюда все посюстороннее (поверхность Земли
или еще
больше), тот, кто мыслит в геологических измерениях времени, может включить в
сейчас
весь период после последнего ледникового периода. И подобно воображаемому здесь,
воображаемое сейчас может быть перемещено в любое место, что, однако, мы
рассмотрим не
в этом, а в следующем разделе. Индоевропейские языки демонстрируют нам своим
предпрошедшим временем и futurum ехасtum некоторую возможность в области
грамматических времен, с аналогом которой в пространственной сфере мы еще
познакомимся (см. ниже третий основной тип). Мне неизвестны факты других языков,
которые бы свидетельствовали о существенно ином положении слова сейчас. Из чисто
теоретических соображений психолог мог бы спросить знатоков, не встречаются ли
Где-то
параллели к топомнестической пространственной ориентации. Тогда это должна была
бы
быть временная ориентация, имеющая в качестве нулевых пунктов, от которых
ведется
отсчет вперед-назад, одну или несколько объективно фиксируемых точек в течение
года
(солнцеворот и т.п.) или суток (восход-заход солнца и т.п.). То, что подобное
встречается
при времяисчислении, например в римском календаре, я знаю наверняка. Вопрос
ставится
иначе: обнаруживается ли что-либо подобное много раньше и до составления
календаря уже
в языковых способах указания в дейктических словах?
О "я" как естественной исходной точке координат "мировоззрения" в
буквальном
смысле слова и о том, как она приобретает языковую форму, сказано уже кое-что,
что
следует еще углубить и расширить дальше.
6. Три основных случая дейксиса к воображаемому
После этой неизбежной подготовки мы вновь зададим вопрос о психологических
основах дейксиса к воображаемому.
Точнее, нужно было бы сначала признать, что сюда входят не все так
называемые
представления воспоминаний и фантазии, которые служат опорой нашей собственной
речи и
пониманию речи других, сопровождают их, а порой частично и заменяют. В большем
объеме
имеются "картины" и "картинки" (как можно было бы сказать), которые по всем
своим
свойствам должны быть отделены от представления о закрытой ситуации (так мы
будем
называть вторую группу). Во втором случае возникают ситуации воспоминаний и
фантазии,
во многом схожие с восприятием, и эти ситуации играют заместительную роль по
отношению к той первичной данности, которой характеризуются перцептивные
ситуации. А
вышеупомянутые картины и картинки, вплетенные в поток мысли, то появляются, то
вновь
исчезают, подобно сиюминутным иллюстрациям к тому или иному слову или мысли, и,
таким образом, не используются в качестве каких-либо средств указания. С точки
зрения
языка они относятся к области наглядно осуществляемых определений называемых
предметов. Дать им психологическое объяснение и понять пути их возникновения
можно
лишь в рамках учения о символическом поле языка. Здесь не пойдет речь ни о
метафорах, ни
о языковых сравнениях: они рассматриваются в другом месте.
Предметом нашего рассмотрения будут воображаемые ситуации (SituationsPhantasmata),
которые являются "объектом указания". Чтобы быстрее приблизиться к
цели, я
хочу ответить на один вопрос: как обстоит дело, когда бодрствующий и пребывающий
"в
себе" (то есть не грезящий наяву человек), говоря и описывая нечто сам либо
выступая в
качестве слушателя (читателя), погружается в воспоминания или пускается в
воображаемые
путешествия и строит воображаемые ситуации? Как обстоит дело с речевым
указанием,
которое он производит сам или которому он следует в своем воображении? В
соответствии с
нашей договоренностью он не должен в полном смысле слова быть отключенным от его
текущей перцептивной ситуации. И, как правило, с нормальным человеком этого не
происходит. В повседневных делах возвращение к насущным нуждам ни в коем случае
не
ощущается как подлинное пробуждение ото сна, если, например, однажды наглядно
представилась сцена из описания путешествия или романа. Этот и некоторые другие
критерии позволяют провести достаточно четкое различие между подлинным
отключением и
еще достаточно живым "перенесением" при абсолютно сохраненном состоянии "в
себе".
Я сказал "перенесение" и тем самым уже предвосхитил второй основной случай,
который может встретиться. Образно говоря, либо Магомет идет к горе, либо гора к
Магомету. Причем гора, между прочим, во многих случаях жизни намного уступчивей,
чем в
притче. Нередко воображаемое (особенно когда речь идет о таких подвижных
объектах, как
люди) приходит к нам, то есть вставляется в имеющуюся перцептивную иерархию
(Wahrnehmungsordnung), и его можно если не просто "увидеть", то хотя бы
локализовать в
ней. Как показывают данные современных исследований по эйдетике, между реальным
зрительным восприятием и привычным появлением воображаемых объектов перед
духовным зрением существует целое множество переходных оттенков. Но эти оттенки
в
соответствии с программой интересуют нас меньше, чем тот простой факт, что даже
и в
обычном (неэйдетическом) типе воображаемый объект, появившийся в поле духовного
зрения, может расположиться передо мной, возле меня или позади меня - и
непосредственно
среди вещей, находящихся в комнате, где я нахожусь, - вещей, которые я отчасти
воспринимаю, отчасти представляю себе. Пусть тот. кто хочет, попытается
проверить,
например, может ли он мысленно разместить знакомый предмет мебели в пустом
перцептивном пространстве, где он никогда не стоял; может ли он, поглядев туда,
определить, каковы его высота и ширина и как он будет выделяться на общем фоне.
Как показано в работе Л. Мартина, это способны сделать многие люди. И если
им не
удалось во время экспериме
...Поділитися у соцмережах
