Жанр: Наука
Теория языка
...изобрела для зрячих систему искусственных знаков и
назвала ее
"языком". Специалисты в области мимики и пантомимы, теории экспрессии издавна (а
точнее, со времен Энгеля и Белла) не могли сказать о жестах ничего более
интересного и, по
их мнению, правильного, кроме того, что они являются "языком", и притом языком
общим
для людей и высших животных. Да будет нам позволено не перечислять, что еще
нужно
считать языком при мимолетном сравнении или серьезном философском анализе. В
лексиконе было бы полезно иметь некий общий "номинатор", "общий знаменатель" для
всего, что в том или ином аспекте сопоставимо с настоящим языком, - языком без
пояснительных эпитетов. Что же сохранится от неповторимого, уникального" облика
языка
после всех сравнений и аналогий? Уже говорилось о его многосторонности как
инструмента,
его многоступенчатости как знакового механизма, возможности его рассмотрения sub
specie
практики и творчества. Остается отметить четвертый признак, считающийся первым в
традиционной науке и представляющий для нас наибольший интерес в этой книге;
языковыми структурами являются слова и предложения Нельзя абсолютизировать тот
или
иной термин, они взаимосвязаны и могут быть определены лишь в рамках корреляции.
Претензии современной логики на создание искусственного языка основываются
только на верификации последнего критерия, другие же критерии вообще не
верифицировались. Еще не завершена проверка трактовки мимики и жестов как
природного
"языка", функционировавшего до и вне звукового человеческого языка.
Осторожнее и правильнее было бы утверждать, что эти претензии оправданны
лишь в
тех случаях, когда данные от природы выразительные возможности человеческого
тела
преобразуются в систему символов по образцу развитого естественного языка,
например в
языке жестов глухонемых или монахов-цистерцианцев, в котором знаки, как и слова
обычного естественного языка, являются символами и располагаются в символическом
поле.
По-моему, целесообразно отделить язык от других систем эффективных
коммуникативных
знаков и объяснить различие между системами без символического поля и с
символическим
полем.
1. Анализ одноклассной системы транспортных сигналов
До создания беспроволочного телеграфа в мореплавании употреблялись
некоторые
системы флажковых знаков, основанные на международных соглашениях. Приведем в
качестве примера одну из них, содержащую лишь три элемента: круглый шар,
треугольный
вымпел и четырехугольный флажок. Эта система передавала следующие значения:
OD Вы подвергаетесь опасности.
DO Нехватка продуктов, испытываемый голод.
O Пожар или течь. Нуждаемся в немедленной помощи.
O На мели. Нуждаемся в немедленной помощи.
DO Остановитесь или ложитесь в дрейф. Имеются важные сообщения.
OD Есть ли у вас телеграммы или сообщения для нас?
OD Да.
ODD Нет.
и т.д. Для наиболее частых случаев имелось достаточное количество знаков.
Каждое
сочетание знаков нужно читать слева направо, а при вертикальном расположении -
сверху
вниз .
Обратим внимание на два момента. Во-пеpвых. во всех комплексах повторяются
три
элемента. Ни один из них сам по себе (ни шар, ни вымпел, ни флажок) или какоелибо
сочетание из компонентов не является сигналом. Более того, они полностью
выполняют
свою функцию, лишь располагаясь на определенном месте и формируя таким образом
доступные для восприятия комплексы, отличные от остальных комплексов.
Следовательно,
эти элементарные формы представляют собой элементарные признаки (Merkzeichen),
как и
фонемы в языке. Во-вторых, только комплекс как таковой, каждое флажковое
предложение
(Flaggensatz) имеет сигнальную значимость. Передача их смысла в звуковой форме
часто
требует многих, довольно разнообразных предложений (констатации, приказы,
обращения,
вопросы). Речь идет о символизации одним флажковым предложением специфической
ситуации отправителя знаков наряду с обращением к получателю, о символизации
требования или вопроса наряду с их обоснованием. Исходя из этого, можно было бы
говорить о глобальной символизации, но суть дела заключается не только в том,
что при
трансформации в звуковую форму потребуется много слов и предложений, поскольку
это
была бы не имманентная, а привнесенная извне характеристика системы. Самым
существенным признаком системы следует считать отсутствие какого-либо смыслового
членения сигнала, соотнесенного с чувственно воспринимаемыми знаками. Именно в
таком
смысле употребляется термин "глобальная символизация". Столь же неправильно
отождествлять флажковые "предложения" с предложениями языка или с именами; они
не
являются ни тем и ни другим. Можно утверждать лишь, что в типичной
коммуникативной
ситуации каждый флажковый комплекс функционирует как нерасчлененное
коммуникативное средство. Вся система состоит из семантических единиц одного
типа или
класса. Система представляет собой не что иное, как их сочетание, и является
одноклассным
знаковым механизмом. Язык же, напротив, с точки зрения языковой структуры
является
двухклассной системой
Здесь остановимся, чтобы сказать несколько слов об одной стадии развития
ребенка,
сопоставимой с одноразрядной глобальной морской сигнальной системой. До тех пор
пока
ребенок произносит только удобные "однословные предложения", хорошо известные
каждому исследователю, он оперирует ими почти так же глобально, как капитан или
матрос,
посылающие флажковые сигналы, разумеется, в той мере, в которой можно
абстрагироваться
от интонации этих коммуникативных знаков. Конечно, у ребенка нет кода, который
сделал
бы его речь понятной в международном масштабе, но ребенку этого и не надо, ведь
получатели его сообщения не иностранные капитаны, а члены гораздо более узкого
языкового сообщества, в котором более или менее понятен своеобразный код ребенка
в
нескольких типичных ситуациях повседневной жизни, когда ребенок обычно
сигнализирует
при помощи языковых звуков. Здесь тоже может случиться так, что корабль сядет на
мель,
потребуется немедленная помощь, и проплывающий мимо взрослый остановится или
ляжет
в дрейф, чтобы получить важные сообщения и т.п. Так или иначе, все эти сообщения
будут
переданы получателю только одним из известных ребенку "однословным
предложением",
еще не кодифицированным. но способным к кодификации. Термин детской психологии
"однословные предложения" означает, что явления можно отнести как к словам, так
и к
предложениям. Собственно говоря, они "еще" представляют собой и то и другое
одновременно. Уточним, что они "еще не" являются ни тем, ни другим, потому что
при
переходе ребенка к настоящим предложениям, состоящим из слов, происходит
изменение
системы, сдвиг от одноклассной системы к системе S-F нашего полностью
сформировавшегося языка. Примечательно использование подобной одноклассной
системы
звуковых знаков в течение приблизительно девяти месяцев каждым ребенком нашего
общества, в том числе и общества, достигшего самого высокого уровня языковой
культуры.
Согласно экспериментальным данным американца Мэйджора, ни одному решительно
настроенному взрослому не удается заставить ребенка отказаться от одноклассной
системы
раньше этого срока и побудить его к употреблению более одного звукового
образования в
один прием.
Итак, можно дать исчерпывающее научное определение одноклассной системе
глобальных символов типа морских сигналов, если, Во-первых, установлена
структура
сигналов и, во-вторых, описаны типичные употребления каждого сигнала и связанная
с
ними коммуникативная цель. В случае искусственно созданных систем типа флажковых
знаков это обеспечивается кодом - книгой, состоящей из двух глав.
2. Двухклассная система (язык), постулат о словаре и синтаксисе
Напротив, система типа "язык" основана не на одном, а (по крайней мере) на
двух
классах установлений (конвенций) и соответственно состоит из двух классов
языковых
структур. Система языкового типа строит каждую законченную (и способную не
зависеть от
ситуации) репрезентацию в два шага, которые следует разграничивать путем
абстракции:
выбор слов и построение предложения (если попытаться дать краткое, хотя и
неточное
определение). Первый класс языковых структур и соответствующих установлений как
бы
преследует цель разорвать мир на части, расчленить на классы вещей, процессов и
т.д.,
разделить на абстрактные аспекты, каждый из которых коррелирует со знаком, в то
время
как второй класс стремится заранее предоставить знаковые средства для
конструирования
того же самого (репрезентируемого) мира на основе отношений. С точки зрения
теории
репрезентации речь идет о двух совершенно различных процессах. В этот тезис
нужно
внести полную ясность, и пусть никого не введет в заблуждение психологически
естественное и беспрепятственное взаимодействие этих классов при употреблении
языковых
структур. Никого не должно обмануть известное в лингвистике почти не
ограниченное
взаимопревращение элементов обоих классов. Грубо говоря, в каждом языке
теоретически
допустим и реально наблюдается переход первоначально синтаксического в лексикон
и
лексического в синтаксический класс языковых образований. Это всего лишь
указывает на
поразительную виртуозность использования коррелирующих и взаимообусловленных
аспектов, каждый из которых, взятый по отдельности, принципиально отличается от
другого.
Завершим наше сравнение. Для научного определения системы языкового типа
требуется нечто иное, нежели код. Только фонология в узком смысле слова отчасти
аналогична коду, а лексикон и грамматика, отражающие оба класса языковых
структур,
существенно отличаются, Во-первых, друг от друга и, Во-вторых, от кода.
Мы еще коснемся принципиальной проблемы совпадения обоих в данном случае
абстрактивно различаемых моментов и обсудим понятия "символ", "символическая
значимость" и "полевые значимости" языковых знаков, при этом акцентируем
внимание на
тезисе лингвистов и психологов XIX в. о первичности предложения, а не слова,
основанном
на представлении о том, что только семантика предложения придает слову
максимальную
полноту и точность значения. Этот тезис, сводящийся к тому, что "вначале было
предложение, а не слово", можно сформулировать иначе: только предложение, а не
слово
является реальной семантической или смысловой единицей языка . При более
глубокой
интерпретации в этом тезисе можно обнаружить как правильные моменты, так и
полностью
не выдерживающие критики. С точки зрения теории репрезентации можно говорить о
том,
что при соответствующей этому порой слишком категорическому тезису трактовке
языка как
одноклассной системы конститутивных семантических единиц обязательно возникнут
недоразумения или заблуждения. Предложение так же не может существовать до
слова, как
и слово до предложения, поскольку они являются коррелятивными элементами одного
и
того же (скорее всего, достаточно продвинутого) состояния человеческого языка.
Можно изобрести различные одноклассные системы, способные соответствовать
коммуникативным потребностям говорящих, но не такие, в которых бы предложения в
строгом смысле могли существовать без слов или наоборот. Абстрактная схема
предложения
без словесного наполнения так же не может существовать, как какое-либо отношение
без
членов этого отношения. Впрочем, можно изменить ход доказательств и показать,
что в
синтеме не только в определенной мере отделяется от "остального" и уточняется
неясное
при изолированном рассмотрении, часто трудноуловимое значение слов. но и
"остальное"
тем самым в свою очередь выделяется и уточняется. "Неопределенность"
синтаксического
отношения между частями индоевропейского композита или различные способы
дополнения
латинского генитива или аккузатива во многих случаях существенно уточняются
заполняющими схему "словами" (обозначающими предметы, "материал"), при этом нам
не
требуются другие более детальные контекстуальные вспомогательные средства . В
дальнейшем мы приведем еще много важных аргументов, подтверждающих сказанное.
И наконец, last not least . При попытке, не разобравшись в теории,
эллиминировать из
структуры языка проявляющуюся в речи двойственность, игнорируется один,
возможно,
наиболее важный структурный закон. Мы не найдем ничего подобного ни в каких
других
областях. Ни в музыке, ни в оптическом изображении, ни в какой-либо
символической
системе изобретенной в современной науке и за ее пределами ради репрезентации.
не
существует точной аналогии двум взаимно дополняющим друг друга языковым
образованиям - слову и предложению. Только репрезентативные символические
системы, в
определенных пределах выполняющие ту же собственно репрезентативную функцию, что
и
язык, например математическое уравнение или логическое исчисление, также
копируют
словарь и синтаксис. Эта взаимосвязь признается теоретически мыслящими логистами
(например, Карнапом). Еще раз подчеркиваю, что в "Лекциях по теории языка" я
независимо
от них и до них обосновал тезис о лексиконе и синтаксисе .
3. Продуктивность полевых систем
Какие же еще требуются доказательства? Сравним еще раз одноклассную систему
коммуникативных символов типа морских сигналов с языком и зададим наивный
вопрос.
Почему же язык не остановился на этой стадии, если, как многие полагают, он
миновал в
своем развитии фазу глобального дейктического восклицания? Благодаря
многообразию
фонем, функционирующих как диакритики, можно было бы ввести в общение
достаточное
количество "сигналов" (будем придерживаться этого термина), и этот способ удобен
и
лаконичен. Конечно, он обладает и рядом других преимуществ по сравнению с
полевыми
системами. Однако он никогда не способен добиться одного результата полевой
системы -
достаточно дифференцированной и точной репрезентации бесконечно многообразного
при
помощи ограниченного набора конвенций и соответствующих языковых образований.
Представим себе пользователя одноклассной системы в "новых" ситуациях. Если он
изобретет новые символы поскольку старых недостаточно, они не будут понятны
прежде
всего в межличностном общении. Что же ему предпринять для получения новых
выражений
на основе существующих конвенций? Все известные в настоящий момент человеческие
языки претендуют на роль таких "продуктивных", даже универсальных символических
систем. Они поразительным образом и являются таковыми. Фрагменты Библии
переведены
на тысячи языков. Не берусь судить о том, хорошо или плохо. Почему же эта затея
с самого
начала не была бесперспективной в 90% случаев? Очевидно, потому, что при должном
терпении и изобретательности любая задача, соответствующая вышеуказанной
претензии
всех языков, с той или иной степенью приближенности может быть выполнена.
Разумеется, с
разной степенью приближенности и не только в силу названной причины. Мы здесь
утверждаем всего лишь то, что в принципе возможностями, о которых идет речь,
обладает
только полевая система.
Записанный или незаписанный код глобальных символов должен быть так же
ограничен, как и записанный или незаписанный словарь разговорного языка, и по
тем же
причинам, т.е. в силу ограниченности объема человеческой памяти. Это особенно
проявляется в тех случаях, когда нужно отразить специальные соглашения между
многими
людьми для достаточно эффективного применения в межличностном общении. Прежде
всего
имеются в виду действительно строго изолированные специальные соглашения,
например
морские сигналы, до появления какой-либо имманентной или искусственно созданной
вспомогательной системы. Именно в этом случае каждое вспомогательное средство
системы
расширяет объем памяти. Язык решает проблему расширения объема памяти благодаря
некоторым своим особенностям и в решающий момент обходит, то есть ликвидирует,
ее.
Ведь мы можем создать практически не ограниченное количество все новых и новых
сообщений вовсе не из-за виртуозного использования мнемотехнических приемов, а
из-за
неактуальности этой проблемы для полевой системы языкового типа. Мы можем
символически изображать бесконечные числа при помощи всего лишь десяти
элементарных
знаков и очень простого, конвенционально установленного "синтаксиса". Конвенция
десятичной системы исчисления такова: цифры справа налево приобретают значение
единиц,
десятков, сотен и т.д. Принцип, обнаруживаемый во взаимной ориентации цифр и их
определенной последовательности, лежит в основе синтаксиса языка, правда, он
имеет более
сложную организацию и результаты.
4. Логика и лингвистика
В итоге интересы логики и лингвистики, иногда, возможно, и расходящиеся,
снова
совпадают при интерпретации только репрезентативного механизма языкового типа, к
которому, например, относится также символический механизм логистики как
универсального репрезентативного средства. По-моему, можно доказать этот тезис,
с одной
стороны, предположив, что весь репрезентируемый материал в достаточной степени
членим
в соответствии с логистической схемой двухступенчатого отношения, а с другой -
приняв
постулат лучших аналитиков языка о почти всеобщей бинарности и дихотомичности
"оппозиций" уже в системе фонем и затем биномности в структуре (простых или
составных)
сложнейших языковых образований. По мнению аналитиков, пара "субъект -
предикат"имеет
последовательное продолжение . Из этого следует простой вывод о том, что
репрезентационный механизм языкового типа, по-видимому, делает его фаворитом в
состязании за мировое первенство по универсальности. Здесь я остановлюсь. Для
нас
достаточно указания на то, что только от полевой системы языкового типа можно на
практике ожидать достаточной продуктивности и приспособляемости к условиям
конкретного материала и указанному нами ограниченному объему памяти .
Глава II
УКАЗАТЕЛЬНОЕ ПОЛЕ ЯЗЫКА И УКАЗАТЕЛЬНЫЕ СЛОВА
Семафор и речевое поведение. Указательное поле. Модусы указания. Вегенер и
Бругман как предшественники Наглядный язык. Психологический анализ
Ручной и пальцевый жест человека, которому обязан своим названием
указательный
палец, далее копируется вытянутой "рукой" дорожного указателя и наряду с
изображением
стрелки представляет собой широко распространенный знак маршрута или
направления.
Современные ученые, такие, как Фрейер и Клагес, уделили этому жесту то внимание.
которого он заслуживает, и охарактеризовали его как типично человеческий. Есть
много
разных способов жестового указания, но остановимся подробнее на дорожном
указателе. На
развилках или на бездорожье иногда установлена "рука" или "стрелка", видимая
издалека -
рука или стрелка с названием местности. Если все складывается должным образом.
то она
сослужит путнику хорошую службу; а для этого в первую очередь необходимо, чтобы
она
правильно стояла в своем указательном поле. Возьмем это тривиальное наблюдение и
поставим вопрос: есть ли среди знаков звукового языка такие, которые
функционируют как
дорожные указатели? Ответ будет положительным: да, именно так функционируют
слова
типа здесь и там.
Однако конкретное речевое событие отличается от статичного присутствия
деревянной
руки на местности в одном существенном отношении, а именно оно есть событие.
Более
того: оно есть сложное человеческое действие. И, участвуя в этом действии,
отправитель не
только занимает определенное положение на местности (как дорожный указатель), но
и
играет, кроме того, некоторую роль, - роль отправителя, отличную от роли
получателя. Ведь
не только для женитьбы, но и для любого социального происшествия нужны двое, а
конкретное речевое событие должно быть описано прежде всего на основе полной
модели
речевого общения. Если говорящий "хочет указать" на отправителя произносимого
слова, то
он говорит я, а если он хочет указать на получателя, то он говорит ты. Таким
образом, ты и
я - тоже указательные слова, причем это и является их первичным предназначением.
Если
перевести обычный для их обозначения термин personalia обратно на греческий язык
как
prosopon, букв. 'облик, маска, роль', то наш тезис выглядит уже не столь
удивительным. То,
что каждый раз характеризует человека, к которому относится слово я, - это
первично не что
иное, как роль отправителя в текущем сигналообмене, а для слова ты - это
первично не что
иное, как роль получателя. Это поняли с полной ясностью первые греческие
грамматисты - и
отнесли личные местоимения к дейктическим языковым знакам.
Как древнейшие документы истории индоевропейских языков, так и сам предмет
изучения требует от нас, чтобы, употребляя термин "дейктические языковые знаки",
мы
вспоминали в первую очередь о таких словах, которые настолько сопротивляются
попыткам
подвести их под те или иные классы изменяемых (например, склоняемых) слов, что
языковеды не столько называют, сколько обзывают их "указательными частицами";
что не
склоняется, то рассматривается как частица. Сематологический анализ никоим
образом не
сбрасывает со счетов функцию этих в конечном счете все-таки склоняемых единиц -
стоять
в символическом поле языка pro nominibus и в связи с этим возводиться в ранг
местоимений (Pronomina). Лингвист-теоретик предлагает провести distinctio
rationis и
прежде всего принимать во внимание тот дейктический аспект, который сохраняется
у них и
в том случае, когда они склоняются. Такое решение находит себе неоспоримое
подтверждение в том, что все дейктическое в языке взаимосвязано постольку,
поскольку оно
получает семантическое наполнение и семантическое уточнение - в каждом отдельном
случае - не в символическом, а в указательном поле языка и только там и может
получать
его. То, к чему относятся "здесь" и "там", изменяется в зависимости от позиции
говорящего
точно так же, как с переменой ролей отправителя и получателя "я" и "ты"
перемещаются от
одного речевого партнера к другому и обратно. Понятие указательного поля
предназначено
для того, чтобы сделать этот столько же привычный, сколько и странный факт
исходной
точкой рассмотрения.
Сформулируем наше главное утверждение, которое в дальнейшем будет развито и
обосновано: в языке есть лишь одно-единственное указательное поле, семантическое
наполнение указательных слов привязано к воспринимаемым указательным средствам и
не
обходится без них или их эквивалентов. Способы указания разнообразны; я могу
демонстрировать ad oculos и употреблять те же самые указательные слова
анафорически
в речи, отвлекающейся от ситуации. Есть и третий способ, который мы
охарактеризуем как
дейксис к воображаемому (Deixis am Phantasma). Но с феноменологической точки
зрения
будет верным тезис о том, что указательный палец, естественное орудие наглядной
демонстрации, все же заменяется другими вспомогательными средствами указания, и
эта
замена происходит уже в разговоре о присутствующих вещах. Ведь функция,
выполняемая
им и его эквивалентами, никогда не исчезает полностью и не вытесняется, даже в
таком
наиболее примечательном и типично языковом способе указания, каким является
анафора.
Этот вывод - главное звено нашего учения об указательном поле языка.
Все оригинальное, что я могу предложить по этому поводу, следует
рассматривать как
завершение работы, начатой Вегенером и Бругманом. Еще до них, изучая
разнообразнейший
материал, современные языковеды столкнулись с тем фактом, что адекватный анализ
конкретного речевого события одновременно требует глубокого понимания данных
ситуативных характеристик. Но лишь Вегенер и Бругман достаточно точно описали
функцию указательных слов с той высшей точки зрения, согласно которой они суть
сигналы.
Хотя эти авторы не употребляют термина "сигнал", но для них характерен именно
такой
подход к проблеме. В то же время для их новаторского описания, равно как и для
всякого
описания, требующего концептуального упорядочения, сохраняет силу следующее
положение: лишь выяснение границ применимости метода может четко выявить его
эффективность. Подобно тому как указательные слова требуют, чтобы их определяли
как
сигналы, так же и назывные слова требуют для себя иного определения, не
подходящего для
сигналов. а именно традиционного. Назывные слова функционируют как символы и
получают специфичное для них семантическое наполнение и уточнение в
синсемантическом
внешнем поле. Для этого другого принципа организации, который никоим образом не
должен смешиваться с ситуационными характеристиками, я предлагаю термин
"символическое поле". Таким образом, концепция, излагаемая в настоящей книге,
чисто
формально определяется как теория двух полей.
То, что мы описываем как указательное поле, есть не что иное, как
предпочтительная
техника наглядного языка, самая его суть. Начну с психологического комментария к
историко-лингвистическим данным индоевропейских языков, очерченным в программной
работе Бругмана о демонстративах . В ней не затрагиваются личные местоимения,
так что
второй нашей задачей будет дать их параллельную классификацию и выявить те
незаменимые указательные средства, частью которых они становятся в конкретной
речевой
ситуации. Затем последует феноменологическое различение указательных и назывных
слов;
это различение носит основополагающий характер и должно быть надлежащим образом
подчеркнуто. Задним числом я с воодушевлением обнаружил, что оно было в свое
время
проведено уже первыми греческими грамматистами именно так и именно там, где это
мне
казалось необходимым. Впоследствии это различение было несколько затемнено,
возникла
определенная путаница, вызванная преобладанием интереса к смешанному классу
местоимений. Никто не станет оспаривать их существование, но то, что они
представляют
собой семантическую помесь, надо доказывать. Особенно много прояснится за
пределами
индоевропейских языков, если при сравнении с нашими местоимениями в других
языковых
семьях обнаружатся классы слов, которые было бы феноменологически корректно
считать
не местоимениями (pronomina), а продемонстративами (prodemonstrativa), так как
они, если
это коротко сформулировать, осуществляют не указательное называние, а
назывательное
указание. Этому посвящен последний раздел данной главы. Связать начало с
заключением
призвана психология. Я не поверил своим гла
...Поділитися у соцмережах
