Жанр: Религия
Сатанизм для интеллигенции
...вом, а
втайне, оказывается, именно язычество и исповедовали. Христиане прятали то, во
что открыто верили язычники. Лишь публично христиане отвергали оккультизм и
иерархию богов; публично они готовы были умереть за буквальное понимание своего
писания. Это - лишь для привлечения внимания. А в душе-то они все были
неоплатониками и буддистами... Но тогда - почему же они и в самом деле умирали?
Почему они принимали пытки и мученическую казнь? Зачем христианам надо было
вызывать к себе ненависть язычников, если втайне христиане верили так же, как и
они?
Секта прячет свое, скандально-отличное, от внешнего взгляда. Апостол Павел,
напротив, проповедует Христа распятого - иудеям скандал и эллинам безумие.
По рецептам теософской науки даже из Александра Солженицына можно сделать
верного ленинца: он лишь для вида скандалил с коммунистами, а в тесном кругу
своих друзей настоятельно рекомендовал хранить ленинские заветы и всячески
поддерживать КПСС...
И еще я вижу, что вся современная "эзотерическая" пропаганда строится на
уверенности в фантастической глупости своих "оглашаемых". Ну, в самом деле - как
же можно, с одной стороны, уверять, что "тайная доктрина" потому была тайной,
что ее опасно было дать в руки религиозно невежественной толпы (и при этом вести
речь о "толпах", населявших эпохи, чья религиозность совершенно несравнима с
нашим материалистическим веком), и при этом издавать учебники "Эзотерика для
начинающих"?! Что такого произошло с людьми, что они, после 70-летия
атеистической деградации вдруг стали способны к восприятию "высших тайн"
религиозной жизни?
И почему учение, которое якобы скрывали Христос и апостолы, доподлинно теперь
знают дамочки из рериховских обществ (кстати, почему все видные теософы, начиная
с Блаватской - женщины?), причем не только знают, но и чувствуют себя
уполномоченными рассказывать о них хоть по радио, хоть по телевидению? Нужно
быть идиотом, чтобы не понять, что "Тайная Доктрина", издаваемая миллионным
тиражом, на деле не может быть тайной, а является обычной пропагандой. Увы,
теософы, выдавая себя за хранителей "древних тайных учений", о которых они
оповещают друг друга по газетам, похоже, именно за идиотов и считают всех
окружающих.
Их ссылки на "эзотерику" на самом деле нужны лишь для того, чтобы человек,
симпатизирующий христианству, не сразу понял, куда его затащили.
А кроме того, указания на "эзотеричность" - это последнее прибежище оккультистов
от исторической критики. Если какое-то утверждение оккультистов оказывается,
мягко говоря, недоказуемым с точки зрения науки, оно тут же объявляется
глубокомысленно-эзотерическим ("понимайте аллегорически!") или почерпнутым из
тех высоких источников, к которым невежественная наука не может иметь доступа.
Другой инструмент из их арсенала духоведческих исследований - обвинение всех
исторических религий в "искажениях". Поскольку документов, подтверждающих
наличие подобных искажений, не предъявляется, следует, что апостолы Христа и
ученики Будды совершили один и тот же грех: исказили тайные замыслы Блаватской.
"Реинкарнационные места" в священном писании
Одна черта современного парарелигиозного сознания неизменно поражает меня.
Оказывается, лучший способ обратить совершенно неверующего человека в какую-либо
веру - это критика православия. Сектанты из числа "свидетелей Иеговы" подходят к
совершенно неверующим людям на улицах не с доказательствами того, что Бог есть,
а с аргументами в пользу того, что Церковь неправильно обращается к Богу. Через
несколько встреч человек, который совсем недавно никак и ни во что не верил, уже
твердо знает, что православные исказили Библию, и что Иегова (о котором еще две
недели назад он не имел ни малейшего представления) им этого не простит...
Протестанты будят диссидентский зуд в практических атеистах триллерами о том,
что православные нарушают вторую заповедь Моисея и дерзают писать иконы... Еще
более многочисленные оккультные проповедники завлекают людей, доселе не
испытывавших ни малейшего интереса к Библии, рассказами о том, что они понимают
ее более "эзотерично", чем православные. В результате складывается удивительное
сообщество людей, которые сами по себе не верят ни в Библию, ни во Христа, но
при этом истово верят в то, что православные верят неправильно, и что Церковь
неверно понимает Библию.
В частности, появилось уже немало людей, не читавших Писания, не помнящих из
него ни единой строчки, и при этом убежденных в том, что в Евангелии есть
проповедь переселения душ.
Чтобы найти в Евангелии закон кармы и перевоплощения, надо немало потрудиться.
Тяжесть этого труда тем более велика, что надо не просто приложить к известному
тексту известные методы исследования. Нет, - надо, во-первых, придумать сами
методы работы. Во-вторых, новоизобретенные методы надо направить в пустоту и с
их помощью за пределами собственно евангельского текста сконструировать какойнибудь
кармический фрагмент, якобы несохранившийся в канонических Евангелиях.
Методы обращения теософов с Евангелием в их поиске реинкарнации весьма далеки от
научного.
Во-первых, они не замечают прямых антиреинкарнационных свидетельств Писания. Они
не слышат возглас Иова "А я знаю, - Искупитель мой жив, и Он в последний день
восставит из праха распадающуюся кожу мою сию, и я во плоти моей узрю Бога. Я
узрю Его сам; мои глаза, не глаза другого , увидят Его" (Иов. 19,25-27). Не
замечают они и свидетельство ап. Павла: "человекам положено однажды умереть, а
потом Суд" (Евр. 9,27).
Во-вторых, в Евангелии есть места, которые, хоть и не содержат прямого
отвержения реинкарнации, но явно противоречат некоторым деталям, которыми обычно
обставляется миф о реинкарнации. Например, один из самых красивых философских
мифов в истории - это рассказ Платона о "долине забвения", проходя через которую
души забывают, что они знали раньше. Те, кто идут с неба в наш мир, в этой
долине забывают горнее; те, кто уходят с земли, в этой же долине забывают все
земное... Но в Евангелии есть притча о богатом и Лазаре. Оба они по своей смерти
помнят, что случилось с ними при жизни (Лк. 16, 19-28). Миф о "долине забвения"
- далеко не частная деталь в реинкарнационном учении. Без него нельзя объяснить,
почему человек не помнит своих прежних жизней. Так что эта евангельская притча
находится в явном противоречии, по крайней мере, с тем вариантом
реинкарнационного учения, который был более всего распространен в античности - с
платонизмом.
Еще одно такое скрыто-антиреинкарнационное место - слова ап. Павла о том, что
"всем нам должно явиться пред судилище Христово, чтобы каждому получить
соответственно тому , что он делал, живя в теле, доброе или худое" (2 Кор.
5,10). Ответ держится только за одну жизнь. Тут нет никакого "накопления кармы"
или "изживания кармы" в течение многих жизней и многих тел[1192 На то, что это
место из Писания несовместимо с идеей переселения душ, обратил внимание еще св.
Кирилл Александрийский (начало V века), что является нелишним свидетельством о
том, что идея переселения душ отвергалась христианством еще задолго до Пятого
Собора (553 г.) (Цит: Слово императора Юстиниана, посланное к патриарху Мине
против нечестивого Оригена и непотребных его мнений. // Деяния Вселенских
Соборов. Т. 5. - Казань, 1889, с. 244).].
Незадолго перед этим ап. Павел также говорит нечто, совсем не предполагающее
реинкарнационного подтекста: "Ибо знаем, что, когда земной наш дом, эта хижина,
разрушится, мы имеем от Бога жилище на небесах, дом нерукотворенный, вечный.
Оттого мы и воздыхаем, желая облечься в небесное наше жилище" (2 Кор. 5,1-2).
Апостол не утешает гонимых христиан тем, что после смерти этого тела им будет
дано другое. Он говорит о том, что после совлечения одежды тела мы будем
облечены в Бога и войдем в вечное и нерушимое жительство на небесах.
В-третьих, теософы не желают заметить радикальной необычности ветхозаветного
учения о смерти. Они не замечают, что учения о смерти в Ветхом Завете просто
нет. Да, любая религия прежде всего говорит о том, что ждет человека после конца
его земной жизни. Любая религия говорит о том, что человека за пределами этой
жизни ждет воздаяние: злом за содеянное им зло и добром за сотворенное благо.
Религии могут весьма по разному определять, что добро и что худо для последующей
судьбы души. Религии могут по-разному представлять себе вообще эту будущую жизнь
(растворение в Абсолюте, вхождение в Нирвану, лучшее перевоплощение, жизнь в
мире богов и предков, телесное воскрешение и т.п.). Но все они говорят: то, что
ты начал на земле, продолжится в будущем. Так говорят все религии, кроме одной -
религии Ветхого Завета.
Человеческое религиозное мышление естественно творит свои представления о
грядущей судьбе человека. Но в том-то и дело, что религия Библии - не
человеческая религия. Религия Израиля не творится народом, а навязывается ему.
Естественные, слишком естественные порывы мифотворчества сдерживаются уздой
закона и огнем пророческих речей.
Почему Писание Ветхого Завета молчит о самой насущной религиозной тайне - чуть
позже. Но нельзя не заметить, что на эту тему оно именно молчит.
Учение о переселении душ предполагает детальную проработку послесмертной
географии. Но в Ветхом Завете отсутствует не то что развитая танатология (учение
о смерти), а и просто - любая. (Видение Иезекииля о собирающихся костях по
своему ближайшему смыслу есть пророчество о собирании Израиля из рассеяния (Иез.
37,11-14), и лишь затем пророчество о воскресении тел[1193 Вполне естественно,
что если в доновозаветный период образ собирания костей был образом собирания
изральской диаспоры, то с наступлением евангельских времен он стал символом
собирания Церкви, причем символом именно евхаристического собирания. "Учение
двенадцати Апостолов" (текст II века) свидетельствует, что евхаристическая
молитва содержала ту же мысль, что и видение Иезекииля: "Как этот преломляемый
хлеб, быв рассеян по холмам и будучи собран, сделался единым, так да соберется
Церковь твоя от концов земли в Царствие Твое" (Дидахе // Ранние отцы Церкви. -
Брюссель, 1988, с. 21). В литургии Сарапиона Тмуитского (сер. IV века)
встречается тот же образ собирания: "как хлеб этот был рассеян по горам и
составил единое целое, так и Церковь Свою собери из всякого народа и сделай ее
единой, живой, кафолической Церковью... Соделай нас живыми людьми, даруй нам Духа
Святого" (цит. - Н.Успенский. Анафора. // Богословские труды. N. 13. - М., 1975,
с. с. 57. и 75). При этом Н. Успенский указывает на прямой параллелизм этих
литургических молитв иудейскому молитвословию утреннего киддуша, просящего
"Собери нас благополучно с четырех концов земли и поведи нас бодрыми в землю
нашу" (с. 57). Несложно заметить, что если иудейские молитвы просят о
возвращении в Отечество, под которым подразумевается Палестина, то христианские
молитвы лишены ограниченно-национального привкуса и Отечеством христиан полагают
"Твое Царство", то есть Царствие Божие.] ; слова Иова о том, что его глаза
увидят Бога - опять же в своем первом смысле означают не надежду на то, что по
воскресении тела Иов увидит своего Спасителя, а надежду на то, чтоб хотя бы в
последний день своих земных страданий Иов увидит Высшую Правду).
Состояние, в котором пребывала душа умерших, в древнееврейском языке
обозначается словом "Шеол" - безвидное место, сумеречное и без-образное место, в
котором ничего не видно (Иов 10,21-22). Это скорее состояние тяжкого и
бесцельного сна (Иов 14,12), чем место каких-то конкретных мучений. Это "царство
теней", эта мнимость в своем мареве скрывала людей от Бога.
Ветхий Завет не акцентирует даже идеи о посмертном воздаянии праведникам и
грешникам.
Древнейшие ветхозаветные книги не знают идеи посмертной награды, не ожидают рая.
"Всему и всем - одно: одна участь праведнику и нечестивому, доброму и злому,
чистому и нечистому, приносящему жертву и не приносящему жертвы. Это-то и худо
во всем, что делается под солнцем, что одна участь всем, и сердце сынов
человеческих исполнено зла, и безумие в сердце их, в жизни их; а после того они
отходят к умершим. Кто находится между живыми, тому есть еще надежда, так как и
псу живому лучше, чем мертвому льву. Живые знают, что умрут, а мертвые ничего не
знают, и уже нет им воздаяния, потому что и память о них предана забвению, и
любовь их и ненависть их и ревность их уже исчезли, и нет им более части во веки
ни в чем, что делается под солнцем" (Еккл. 9, 2-6).
Так что вообще не ясно - существует ли с точки зрения людей Ветхого Завета
человеческая душа после смерти тела или нет. Скорее - нет, чем да. Мы только что
видели, как мудрый Экклезиаст без всякой надежды вглядывается в пределы
человеческой жизни. А вот восприятие смерти простой женщиной, потерявшей сына:
"А теперь дитя умерло... Разве я могу возвратить его? Я пойду к нему, а оно не
возвратится ко мне " (2 Цар 12,23). "Мы умрем и будем как вода, вылитая на
землю, которую нельзя собрать" (2 Цар 14,14). Это говорит простая женщина, так
что образ предельно прост - он говорит ровно то, что говорит и не предполагает
"эзотерических" толкований на тему "как капля воды сливается с морем, так атман
души сольется с Брахманом"..
Мудрецы Ветхого Завета размышляют подобным же образом. "Для дерева есть надежда,
что оно, если и будет срублено, снова оживет... А человек умирает, распадается;
отошел, и где он? Уходят воды из озера, и река иссякает и высыхает; так человек
ляжет и не встанет; до скончания неба он не пробудится, и не воспрянет от сна
своего" (Иов. 14,7-12). Можно увидеть в этих словах надежду на грядущее
Воскресение, на Воскресение, которое будет после "скончания неба" (и в таком
слуаче Иов гораздо ближе к христианскому переживанию таинства смерти, нежели к
реинканационно-теософскому). Но скорее всего, это обычная метафора вечности
("скорее небо падет на землю, чем..."), неизменности установившегося порядка
вещей. "До скончания неба" - то есть - никогда... "Вспомни, что жизнь моя
дуновение, что око мое не возвратится видеть доброе. Не увидит меня око
видевшего меня; очи Твои на меня, - и нет меня. Редеет облако,и уходит; так
нисшедший в преисподнюю не выйдет, не возвратится более в дом свой и место его
не будет уже знать его Не буду же я удерживать уст моих; буду говорить в
стеснении духа моего; буду жаловаться в горести души моей" (Иов. 7,7-11).
Не мог бы Иов плакать и "жаловаться", если бы он верил в реинкарнацию. И друзья
Иова - знай они о реинкарнации - разве не стали бы останавливать его "бунт"
рассуждениями о "справедливости кармы"? Иов и не посмел бы возвысить гласа, если
бы он был кармически просвещен. Мало ли, что ты не видишь грехов в твоей жизни -
ты в прошлый раз нагрешил! Если бы Библии была знакома кармическая философия,
разве не безусловно права была бы позиция его друзей, твердивших, что все же
есть за ним некий грех, который он должен искупать? Но Бог осуждает собеседников
и обличителей Иова, и оправдывает бунт правдолюбца. Может быть, странная книга
Иова и была помещена в Писание именно для того, чтобы самим фактом своего
существования опровергать кармические мифы?
Это важно, это очень важно, господа тесофы. Дело в том, что ни Иов, ни его
собеседники, ни автор "Книги Иова" не знают не только о карме и переселении душ.
Еще они ничего не знают о Моисее, Аврааме и вообще о еврейском Законе. Никакие
обстоятельства истории Израилч, никакие подробности иудейского закона не
упоминаются в этой книге. И если эта не-иудейская книга, книга, крайне сложная,
книга с мощнейшим богоборческим зарядом, книга, которая ставит "проклятые
вопросы" с невиданной в мировой литературе остротой и при этом так и не дает на
них простого и очевидного ответа, была включена в ветхозаветное Священное
Писание - значит, священной эта книга стала не по воле иудеев, не по выбору
составителей канона Ветхого Завета. Задолго до этого она уже воспринималась как
священная и потому какие бы трудности ни представляло ее истолкование, как бы
разительно ни отличалась она от книг древнееврейских законодателей - она должна
была быть принята в канон. Она была настолько окружена ореолом священной
древности, ореолом почитания, идущим от доветхозаветной архаики, что была
включена в позднейшее иудейское Писание. Книга Иова - древнейшая из книг Ветхого
Завета (литературная обработка может быть вполне поздней, но сам сюжет этой
книги весьма древен)[1194 На необычность возникновения книги Иова указывает,
например, С. С. Аверинцев: "По своему словесному облику "Книга Иова" так же
необычна, неожиданна и парадоксальна, как и по содержанию. Она изобилует смелыми
метафорами, нередко взятыми из забытых глубин архаического мифа (рефаимы и
Аваддон, духи водных глубин и бездн преисподней, трепещущие перед мощью Шаддая,
гл. 26). В ней много слов, не встречающихся больше во всех дошедших текстах
древнееврейской литературы. Ее лингвистическая природа содержит в себе немало
загадок, по сей день не разгаданных до конца" (Аверинцев С. С. Древнееврейская
литература. // История всемирной литературы. т. 1. - М., 1983, с. 295).
Подробнее об архаических особенностях книги Иова (например, Иов упоминает крайне
древний способ письма - вырезание резцом на камне - Иов. 19,24) см. в Толковой
Библии под ред. Лопухина (т. 4. с. с. 8-9).]. И вот - самая древняя книга
Ветхого Завета, книга, чье происхождение теряется в глубине времен и несет весть
о жизни и вере домоисеевских патриархов - эта книга не знает никакой
реинкарнации. Вера в переселение душ - слишком молодая идея, чтобы быть
отраженной в книге Иова.
И Иов вопрошает, очевидно, не ожидая ответа: "Когда умрет человек, то будет ли
он опять жить?" (Иов 14.14).
В этой же интонации и с тем же плачем псалмопевец Давид размышляет о
скоромимоходящести человеческой жизни: "дни человека - как трава, как цвет
полевой, так он цветет. Пройдет над ним ветер, и нет его, и место его уже не
узнает его" (Пс. 102,15-16)... Смерть в восприятии ветхозаветных авторов - не
освобождение от тела и не шаг к воссоединению с Божественным духом. Здесь, на
земле, можно говорить с Богом. Смерть же есть та бездна, в которую даже взгляд
Бога не опускается, и то пространство, которое не охватывается Божией памятью и
Божиим Промыслом... Бог не может заботиться о том, чего нет. Это страшит людей
Ветхого Завета - но такова реальность, возвещенная им. Им хотелось бы иначе
думать о смерти - но Откровение, получаемое ими, не согласно с чаяниями
человеческого сердца... "Ибо душа моя насытилась бедствиями, и жизнь моя
приблизилась к преисподней. Я сравнялся с нисходящими в могилу; я стал как
человек без силы, между мертвыми брошенный, - как убитые, лежащие во гробе, о
которых Ты уже не вспоминаешь и которые от руки Твоей отринуты... Разве над
мертвыми Ты сотворишь чудо? Разве мертвые встанут и будут славить Тебя? Или во
гробе будет возвещаема милость Твоя, и истина Твоя - в месте тления? Разве во
мраке познают чудеса Твои, и в земле забвения - правду Твою?" (Пс. 87, 4-13).
Это уже не Давид. Это псалом Емана Езрахита. Но и ему неоткрыта никакая
"эзотерика", и он не знает никакой реинкарнационной кармы.
В Ветхом Завете нет вообще ясных мест, утверждающих посмертное выживание
человека.
В литературе адвентистов и "свидетелей Иеговы" об этом говорится с удовольствием
- чтобы отвергнуть идею бессмертия души как языческую и вместе с нею отвергнуть
церковное почитание святых и поминовение усопших. А те из атеистических авторов,
что осведомлены об этой особенности Ветхого Завета, не отказывают себе в
удовольствии заметить, что здесь пролегает непроходимая пропасть между Ветхим и
Новым Заветом: новозаветная ориентация на бессмертие души не находит
подтверждения в Ветхом Завете и противоречит ему. Тем самым в очень существенном
пункте единство Библии ставится под сомнение.
Но именно Новый Завет и может объяснить - почему столь необычно относится к
человеческой смерти религия древнего Израиля. Этих свидетельств и не могло быть
в Ветхом Завете. Поскольку до Жертвы Искупителя никто не мог разорвать узы
духовной смерти, Промысл наложил покров молчания на тайну послежизни. Ведь если
бы пророками была сказана людям правда (то есть правда о мраке "шеола") - это
привело бы Израиль, и так не слишком счастливый в своих земных судьбах, в полное
отчаяние. Говорить людям Ветхого Завета правду о Шеоле - значило бы
провоцировать в них приступы безысходного отчаяния или надрывного эпикурейства:
"станем есть и пить, ибо завтра умрем!". Как об этом сказал св. Феофан
Затворник: "Без Евангелия пробуждение духа нашего было бы пагубно, ибо неизбежно
ввергало бы в отчаяние"[1195 св. Феофан Затворник. Что такое духовная жизнь и
как на нее настроиться. - М., 1914, с. 82.].
А рассказывать сказки о "Елисейских полях", которые слишком очевидно разбивались
бы при исходе каждой души из этого мира, было недостойно Откровения. Потому
Слово молчало об этом до тех пор, пока Само не стало плотью и не проторгло нам -
Своим Крестом и Воскресением - пасхальную дорогу к Вечной Жизни. С грехопадения
первых людей в структуре мироздания произошла подвижка, которая перервала
животворящую связь людей и Бога. В самой природе человека произошла мутация,
делавшая его неспособным к подлинному Богообщению. Даже в смерти праведник не
соединялся с Богом. До Христа Царство Радости еще не может вобрать в себя мир, и
никто из мира не может вместить его в себя.
Но вот пришло время, когда надежды, казалось бы обманутые, все же оправдались,
когда исполнилось пророчество Исаии: "На живущих в стране тени смертной свет
воссияет" (Ис. 9,2). И действительно оказалось, что мертвые смогли восславить
Искупителя, и те, кто были во мраке, вновь познали своего Творца, Его правду и
Его чудеса (см. Пс. 87,11-13)[1196 О сошествии Христа во ад и о спасении им
прежде умерших людей (души которых, как оказалось, все-таки не уничтожались со
смертью тела!) см. 1 Петр. 3,19; 4.16 Еф. 4,9 Рим. 10,7 Мф. 12,40 Деян. 2,2731.].
И тогда мир по ту сторону смерти оказался доступен человеку; в том числе,
отчасти, доступен и для исследования. В богословии появились ясные формулы о
том, что из нашей жизни есть два противоположных исхода: смерть и успение.
Но Ветхий Завет этого еще не знал (хотя и предчувствовал). Он молчал о
посмертии. И на пороге Новгго Завета это молчание стало совсем уж невмоготу . В
Израиле начали появляться разные религиозные школы, по разному интепретирующее
молчание Слова Божия. Ни одна из этих школ не могла в свое подтверждение
привести авторитетную устную традицию истолкования Писания. Но именно поэтому
самые разные, самые противоположные точки зрения должны были терпеть друг друга.
И в одном Синедрионе заседали фарисеи и саддукеи.
Так вот - если бы в Библейской религии на уровне текстов или эзотерической
священнической традиции присутствовала идея переселения душ, то в рамках
официальной иудейской религии не могла бы существовать школа саддукеев,
радикально отрицающая бессмертие души. Если бы "Закон и пророки" возвещали
реинкарнацию, то существование в священнической среде, в синедрионе
"саддукейской ереси" было бы совершенно невозможно.
Кроме того, если бы в иудаизме была идея реинкарнации, то совершенно непонятным
стало бы отсутствие этой концепции в самой мистической еврейской секте - у
кумранских ессеев[1197 "Для послебиблейской литературы, то есть для
апокалиптико-апокрифической литературы, в частности, для кумранских рукописей,
характерны более конкретная разработка проблемы "последних дней" и развитие идеи
индивидуального бессмертия души наряду с верованием в телесное воскресение
праведных, возмездие и наказание нечестивых" (Амусин И. Д. Кумранская община. -
М., 1983, с. 161).]. Даже еврейские еретики на грани Заветов не проповедовали
переселение душ, продолжая держаться отеческой веры в воскресение плоти.
Да, тот, кто обратится в сегодняшнему иудаизму, найдет там школы, исповедающие
реинкарнацию. Но, во-первых, было бы весьма опрометчиво судить по современному
иудаизму о религии Ветхого Завета. И во-вторых, полезно было бы поинтересоваться
- когда именно идея реинкарнации вошла в иудаизм.
Американская "Еврейская энциклопедия" авторитерно утверждает, что "идея
реинкарнации оставалась чуждой иудаизму приблизительно до VIII века"[1198
Broyote I. Transmigration // Jewish Encyclopedia. - New-York - Londres, 1905.].
Насколько неорганична идея реинкарнации для ветхозаветной религии, видно из
того, сколь неуклюже обосновываются первые попытки интеграции этой идеи в
еврейскую религию, предпринятые вскоре после новозаветной катастрофы[1199
Евангельские события были радостью для всех и катастрофой для Израиля.].
У еврейских писателей, озабоченных поиском и созданием общих мест у Библии и
языческой философии, идея реинкарнации появляется в первом веке по Р. Х. Иосиф
Флавий приписывает допущение реинкарнации фарисеям (вполне вероятно, что на
самом деле Флавий просто стилизует под нормы греческой философии традиционную
библейскую веру в воскресение плоти): "Души, по их мнению, бессмертны; но только
души добрых переселяются после их смерти в другие тела, а души злых обречены на
вечные муки" (Иудейская война. II, 8, 14). "Фарисеи верят в бессмертие души и
что за гробом людей ожидает суд; грешники подвергаются вечному заключению, а
добродетельные люди имеют возможность вновь воскреснуть" (Иудейские древности.
XVIII. 1, 3). "Тем, кто сохранил верность законам, Бог даровал право родиться
вновь и получить лучшее, в сравнении с прежним, существование" (Против Апиона
II, 30)[1200 Иосиф Флавий. Против Апиона. // Филон Александрийский. Против
Флакка. О посольстве к Гаю. Иосиф Флавий. О древности иудейского народа. Против
Апиона. - М., 1994, с. 180.]. Тут же Флавий отмечает, что это учение фарисеев
весьма популярно в народе.
Итак, "вторая попытка" может быть дана только праведникам (в то время как
грешники наследуют вечные муки). Переселени
...Поділитися у соцмережах
