Жанр: Психология
Век толп (исторический трактат по психологии масс).
...в государстве, в партиях и в большинстве уч
реждений. Повсюду организованная масса смешивается со
своим руководителем. Можно было бы сказать, что всякая
масса стала личной собственностью своего лидера. Устанавли
вается привычка говорить "партия господина Марше" вместо
"коммунистическая партия", "партия господина Ширака"
вместо "народная республиканская партия". Система выбо
ров, особенно президентских, представляет доказательства то
го, что теперь достаточно только одного человека, чтобы заи
нтересовать, убедить пятьдесят миллионов телезрителей или
слушателей и воздействовать на Францию, тогда как раньше
нужно было несколько сотен или даже тысяч.
Действительно, на политической шахматной доске есть
место только для пяти или шести фигур, чтобы изображать
правила прямой демократии, - другие являются пешками,
быстро удаляемыми. Наблюдатели описывают эту эволюцию
в терминах, которые обновляют благодаря современному и
гораздо более абстрактному языку те же понятия психологии
толп, в частности, Тарда, непогрешимого прорицателя:
''' Французский демократический союз - Прим, пер.
Мнение и толпа
"Первенство кандидата или лидера над политической
группой, к которой он принадлежит, эта тенденция к персонализации
власти, отмечаемая во всех ветвях исполнительной
власти, объясняется тем фактом, что политическая коммуни
кация все чаще основываетпся на системе обмена образами и си
мволическими значениями. Распространение образов превраща
ет избирательное поле в настоящий мир знаков, где хитрые
подмастерья сокровенного смысла заместили картезианских резонсло*
"
Эти подмастерья, не столь уж хитрые, сознательно при
меняют стратегии, которые создают им доказательства. Их не
просят участвовать в противостоянии идей, мужчин и жен
щин, как и в столкновении представлений со всем тем, что
содержит церемониал, ритуал. И этим, по большей части, мы
обязаны медна. Они рисуют великие мечты, обращают массы,
тем не менее не заставляя их действовать. Они требуют толь
ко одного человека, имеющего дарования руководителя и пу
блициста, умение убеждать их, то есть обольщать.
Эти три характерные черты нашей политической систе
мы не являются абсолютно вечными. Они не имеют никакого
отношения ни к парламентской демократии, ни к демократии
масс. В длительной перспективе все может измениться. Но в
ближайшее время, несмотря на резкую критику, на анафему
слева или справа, они соответствуют непрерывной эволюции.
Переход от демократии масс к демократии публик мог
бы быть изображен гораздо более детальноR*. От одной к дру
гой прослеживается непрерывность и трансформация полити
ческой психологии. Они представляют много аналогий с тео
риями Ле Бона и Тарда. Это делает их более конкретными.
они кажутся извлеченными из почвы, где родились эти тео
рии, и согласующимися с реальностью, которую эти теории
предполагали и отчасти предвосхитили.
Итак, закроем скобки этих примеров и подготовимся к
следующему этапу. Описанием толп, своей блестящей харак
теристикой "души Люсе''*, Ле Бон создал новую психологию.
Анализом подражания и коммуникации Тард распространил
ее на всю совокупность общества. Итак, машина действует.
Здание для нее построено, детали механизма собраны, первый
материал, на котором будут работать, отобран. Как Голому -
человеку, согласно легенде, созданному из глины пражским
раввином, этой машине не хватает дыхания жизни, собствен
ной побудительной силы. Итак, остается привести ее в дейст
вие, объяснить "как" и "почему" этой психологии. Это мы
найдем в творчестве Фрейда.
269
Век толп.
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
Самый верный последователь
Ас Бона и Тарда: Зигмунд
Фрейд.
Незаконное творчество доктора
Фрейда
Существуют два вида гениев: университетские гении и
гении универсальные. Первые, как Дюркгейм, Макс Бобер
или Де Брогли, принадлежат исключительно миру знаний.
Вторые, как Маркс, Дарвин или Эйнштейн, по своим идеям и
личностным качествам составляют часть мира в наиболее
широком смысле. Это масштабные личности, которые однаж
ды включаются в галерею героев культуры: Моисеев, Аристо
телей, Леонардо да Винчи, легендарных исторических лично
стей. Фрейд из их числа. Именно поэтому вокруг него
образовалась школа последователей, секта правоверных,
группа исследователей, которые представляют собой жрецов,
падающих ниц в благоговении перед образом создателя их
доктрины.
Все они поставили перед собой задачу пропагандировать
его идеи, сохраняя их в чистом виде, подобно вере, путем
усердного комментирования текстов Учителя. Комментарий
увековечивает традицию и поддерживает легенду. Он объеди
няет служителей культа, преклоняющихся перед спасителем
человечества, после того, как они надлежащим образом про
шли испытание. Истина становится, таким образом, верой, а
затем изменяется в соответствии с ритуалом. Эта ритуаль
ность тем строже, чем сильнее почитание великого человека,
поскольку никто не может отказаться от свободы мысли, от
речься от желания быть, как он, героем культуры, не лишая
при этом всех других этой свободы. Одним словом, его после
дователи утверждают, что такой великий человек не может
Самый верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд
больше появиться. После Фрейда другого Фрейда больше не
будет, как после Маркса не будет другого Маркса и не будет
Христа после Христа, а только последователи и верные уче
ники.
Это необычайное преклонение перед человеком не меша
ет тому, чтобы в его творчестве некоторые тексты стояли осо
бняком. Противники и сторонники Фрейда в равной степени
осуждают их. Эти тексты касаются происхождения религии,
социальных институтов, политической власти и вообще пси
хологии масс. "Тотем и табу", "Психология масс и анализ
"Я" "Будущее одной иллюзии", "Болезнь в цивилизации",
наконец, "Моисей и монотеизм" - вот их названия. Вместе с
эссе, озаглавленным "Я" и "Оно", которое развивает новый
взгляд на личность, они составляют единое целое. Оно счита
лось и продолжает считаться компрометирующим:
"Нет такой области, где Фрейд Солее бы рисковал своей на
учной репутацией, - пишет Марта Робер, - чем область ре
лигиозной психологии, в которой интеллектуальное любопыт
ство, равно как и направление его исследования, многократно
заставляли его рисковать. "Тотем и табу", "Будущее одной
иллюзии", "Моисей и моютеизм" - вот три момента этой
кояпрометирующей авантюры, которая расценивалась как неп
риемлемая даже теми, кого она касалась, привела к утрате им
ряда сторонников и остается сегодня щекотливым пунктом
для определенной части психоаналитиков-фрейдистов*."
Тем более щекотливым, если добавить к списку Марты
Ребер другие произведения, которые я только что назвал. Хо
рошо видно, что речь идет не о вагонах, которые отцепленные
от локомотива потерялись в стороне от дороги, а обо всем по
езде, крепко сцепленном, который пошел в неожиданном на
правлении. Вне восприятия этого единства, без понимания
связей этой "религиозной психологии" с психологией толп
(скоро вы в этом убедитесь), все смешивается и становится
тревожным. Фрейда больше нет во Фрейде. И, чтобы спря
тать свое замешательство, прибегают лишь к поискам объяс
нений во сне наяву.
Сначала утверждается, что как произведения пожилого
человека они лишены научной значимости. Подобно тому,
как когда-то юношеские тексты Маркса были вычеркнуты из
его творчества из-за их философического характера, так и
поздние произведения Фрейда замалчивались под предлогом
их мифологических реликтов. Первые были подвергнуты ост
ракизму, так как полагалось, что Маркс высказал их, не дос
тигнув возраста, когда можно заниматься серьезной наукой.
Век толп
Вторые остаются скрытыми (как надолго?) под алалогичным
предлогом, что Фрейд, достигнув определенного возраста, не
мог больше заниматься серьезной наукой. Как если бы поли
тическая экономия и психология походили на физику и если
бы можно было точно знать, где начинается и где кончается в
их случае наука' Или как если бы можно было установить
строгие границы плодовитости исследователя, подобные пло
довитости женщины.
Затем можно услышать, что, если Фрейд написал такие
труды, нужно искать причины этого в тех трудностях, кото
рые встают перед психоанализом в лечении неврозов. Основа
тель психоанализа предпринял попытку спасти его посредст
вом серии текстов ненаучного характера, посвященных
вопросам действительности и предназначенных широкой пуб
лике. Эти труды позволили подтвердить преемственность и
успех психоанализа за пределами круга его приверженцев.
Но их содержание не касается ни психоанализа, ни психоа
налитиков.
Наконец, - и в этом можно увидеть скорее обвинение,
чем объяснение, - каждый из них составляет необоснован
ную попытку расширительного толкования и случайного
применения психоанализа в области, которая не входит в его
компетенцию. Эта попытка состоит в стремлении свести со
циальные проблемы к проблемам индивидуальным, политику
к психологии. Короче говоря, речь идет об интеллектуальном
империализме, о попытке вторгнуться в область других наук,
в особенности марксизма. В то время как собственной и при
знанной областью психоанализа является психология, а зна
чит, человек и невроз. И другой у него быть не могло.
Доходят даже до этических моментов, переворачивают
все с ног на голову, потому что закрывают глаза на историче
ский и научный контекст, в котором эти труды родились. А
также потому, что считается невозможным, немыслимым,
что, начиная с какого-то момента, психоанализ отвернулся
от психологии индивида и обратился к психологии толп. Как
только психологией социального начинают пренебрегать, все
посвященные ей труды Фрейда начинают причислять к пота
енному миру, к мифотворчеству старого человека, к темной
стороне его натуры: подобно тому, чем были алхимия для
Ньютона и астрология для Кеплера, хотя эта аналогия была
бы неточной. И чем меньше говорят об этом мире, тем лучше.
У меня нет ни малейшего намерения обсуждать или оп
ровергать эти объяснения. Они кажутся мне скорее предназ
наченными для того, чтобы избавиться от затруднительной
реальности, чем ее прояснить. Невозможно упрекать их в
Садки верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд
узости мысли: она соответствует их нравам. Однако их можно
упрекнуть в неведении, и поспешности, с которой они разры
вают связь, сложившуюся в определенный момент между
психоанализом и психологией толп в творчестве Фрейда и его
последователей. Я знаю, эти пуристы испытывают отвраще
ние к родству, объединяющему героя мысли с поденщиками
в истории идей: Ле Боном, Тардом, Макдауголом. Понятно,
что по низменным интеллектуально-аристократическим соо
бражениям, по политической окраске они предпочитают бо
лее благородное родство с Ницше, Кантом и так далее. Фрейд
их не читал. Но он читал этих поденщиков. Он с ними спо
рил и парафразировал их. Те, кто их осуждает, не зная, зас
тавляет меня думать о том синьоре XVIII века, который че
тырнадцать раз дрался на дуэли, потому что настаивал на
том, что Ле Тас был более великим поэтом, чем Ариосто. А
на своем смертном одре он признался, что никогда не прочи
тал и строчки ни того, ни другого.
Итак, я могу не останавливаться на множестве исследо
ваний, которые сочатся подобными объяснениями. Я их упо
минаю для того, чтобы не упускать из виду, и чтобы не пока
залось, что я их игнорирую. По отношению к науке также
полезен совет, что лучше обращаться к Богу, чем к его свя
тым. Или к его толкователям.
Посмотрим правде в глаза. Именно своим трудом, опуб
ликованным в 1921 г., точное название которого пофранцузски
"Психология масс и анализ Я", Фрейд делает
свой первый рейд, если угодно, официальный, в область со
циальной психологии. В рамках анализа индивидуального
"Я", в его следствиях он обнаруживает проявления социаль
ного. Не только в виде другого человека, просто другого или
Другого в нейтральном или абстрактном смысле, который
ему придают ныне, чтобы скрыть под видом другого конкрет
ную идентичность. Но в виде масс, неорганизованных или ор
ганизованных, и вождей. Социальное - тем более беспокоя
щее и завораживающее одновременно, что оно воплощается
массами - непосредственно связано с тем, что индивид выте
сняет - в полной мере проясняет то, что так трудно дости
жимо: бессознательное.
Бессознательное, воплощенное в толпе, ужасает Фрейда
так же, как оно ужасает нас. Оно пробуждает у него те же
страхи, которые оно уже пробудило, как мы помним, у Ле
Век толп
"Этот страх перед толпами, - пишет Марта Ребер, - не
слишком погрешив терминами, можно квалифицировать как
фобию, он ему, кажется, был присущ всегда, и всегда он его лю
бопытно объясняет с помощью аналогии, которая гораздо позд
нее даст ему тему социологических эссе: народ находится на
одном уровне с нижними слоями психического, между ним и че
ловеческим бессознательным существуют отношения согласия,
почти пособничества, которые подвергают опасности самые
высокие ценности сознания и достижения индивидуальности*."
Каковы бы ни были причины фобии, испытываемой
Фрейдом, упомянутый очерк, несомненно, представляет но
вую научную позицию. С точки зрения психологии толп она
четко вырисовывается. Ле Бон довольствовался тем, что опи
сал их, Тард проанализировал их, показав, что они собой
представляют. Фрейд в своей работе пытается их объяснить,
сказать, почему они таковы, каковы есть. Такой подход яв
ляется основополагающим в науке. С этой точки зрения, пре
емственность настолько поражает, что автор, которого трудно
упрекнуть в легковесности, мог написать сжато и захватыва
юще:
"Многие мыслители рассматривали теорию Ле Бона как
безоговорочную научную правду. Как показал Рейнволд, рассуж
дения Фрейда, полностью противоречащие Ле Бону, обнаружи
вают поразительное сходство с рассуждениями Тарда. То, что
Тард называл подражанием, Фрейд назвал идентификацией, и
во многих отношениях, похоже, идеи Фрейда это и есть идеи
Тарда. выраженные в психоаналитических иаятиях*."
Это верно и в целом, и в деталях. Каждый из трех мыс
лителей внес свой особый вклад в описание одного и того же
класса явлений. Каждый способствовал разумному установ
лению системы понятий и исследованию оснований, знание
которых очерчивает контуры науки. Это исторический факт.
Можно придавать ему большее или меньшее значение. Одна
ко трудно его отрицать*.
До сих пор я не представил вам ничего того, что не было
бы вам уже известно. Но у меня меньше намерений вас учить
или удивлять, чем напомнить о некоторых очевидных вещах.
По ходу дела вы, конечно, спросили себя: так почему Фрейд
все же заинтересовался психологией толп? Не отстоит ли она
за тысячу миль от его занятий врача, лечащего неврозы? Од
нако, по размышлении, это представляется совершенно естес
твенным по многим причинам. Все в возрастающей степени
Садки верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд
вело к тому, чтобы усилился его интерес к происходящему за
пределами стен его кабинета. Как если бы, начиная с какогото
момента, вопрос, обращенный к пациенту, звучал не "как
вы себя чувствуете ?", а "как чувствует себя мир ?".
Этот момент можно датировать концом первой мировой
войны, и здесь первая причина его интереса к психологии
толп. Конечно, во все времена происходили войны. Вместе с
тем войны, следуя друг за другом, друг на друга не похожи.
Страны, охваченные войной, подвергаются разрушениям не в
равной мере. Война 1914-1918 гг. началась после долгого
мирного периода. Достаточно долгого, чтобы подцерживать у
большинства людей надежду, или иллюзию, что наука, про
мышленность и дух универсальности заставили отодвинуть
страсти предыдущих веков. Они считали, что разрушитель
ные противостояния и борьба между соседними нациями -
принадлежность прошлого. Социалисты, как мы это видели,
рассчитывали иметь возможность мобилизовать рабочих про
тив войны. Философы и ученые думали, что прогресс знания
и человеческого разума, разоблачая абсурдность войны, уст
ранили ее. Сюда можно добавить всех тех, для кого войны не
являются ни справедливыми, ни несправедливыми, а только
ужасными. Они говорят, как Мопассан:
"А самое поразительное в том, что народ не поднимается
против таких правительств. Какая же тогда разница между
монархиями и республиками? Самое ошеломляющее заклюшется
в том, что все общество не возмущается уже одному только
слову "война" '."
Ни оптимизм, ни пацифизм, ни возмущение не помеша
ли вспыхнуть войне. С победой союзных стран она принесла
падение двух империй. Германии и Австро-Венгрии. Так же,
как цепь национальных и социальных революций. Одна уда
лась: революция в России. Все другие захлебнулись в крови.
Фрейд со своей стороны, ощутил глубокое разочарование от
всего этого. Его мир дал трещину. Война и революции, похо
же, показали ему с ослепительной ясностью непобедимую си
лу масс, охваченных ненавистью.
Ецва замолкли пушки и восстановился мир, и это вторая
причина, вспыхнули другие движения угнетенных масс. Они
не приблизили народ к правительству, ожидамое демократи
ческое общество уступило место тоталитарным движениям.
Миллионы людей оказались захваченными речами демагогов,
их идеологиями. Те же, кто надеялся на триумф разума и
здравого смысла, были жестоко уничтожены. Сила разруши
ла право. Свободные люди приняли рабство, господство, наДек
толп
вязанное насилиемR. И среди всех этих брожений чуткие
уши, навостренные, как у зайца, и по тем же причинам, на
востренные уши евреев услышали сначала антисемитский ро
пот, затем топот сапог марширующих нацистов. Из подвала
одной из самых цивилизованных стран мира, я имею в виду
Германию со всем ее интеллектуальным богатством, перепол
ненным научными, художественными и литературными ге
ниями, всплыли остатки варварства. Их мощные удары подо
рвали основания хрупкой демократии. И последние надежды,
которые могли бы быть возложены на либеральную полити
ку, на разумное видение истории, оказались разрушенными
этим диким разгулом. Шум и неистовство этих орд пробуди
ли у Фрейда и ему подобных страхи, унаследованные от пре
дков. Даже будучи плохими советчиками, эти страхи являют
ся дурным предзнаменованием. Они оживляют воспоминания
о возбужденных толпах, собиравшихся от погрома к погрому.
Фрейд был евреем. Нацисты - антисемитами. Он впитал
страх с молоком матери. Как только он заглядывал в архивы
своей памяти, он обнаруживал там одну из генеральных ре
петиций этой бойни. Память лишала его малейшей иллюзии
относительно того, что касается надежды на исчезновение на
цистской партии*. Как все интеллектуалы его закалки и его
времени, он был пронизан немецкой культурой. Полностью
доверяя силе разума и науки, он хотел ассимилироваться, по
грузиться в окружающую культуру. Неуклонный подъем ан
тисемитизма означал категорическое отторжение его во имя
расы. Это ему доказывает, что он никогда не переставал быть
евреем.
Это направление к Свану Фрейда ничего не объясняет с
уверенностью. Кроме того, я не имею намерения этим удовле
твориться. Легче всего было бы остановиться на этом. Однако
не заметить данный момент, обойти его молчанием под видом
универсальности было бы хуже. Ни в один момент своей жи
зни Фрейд не отрицал своей принадлежности к особой исто
рии и народу. Он не собирается, как Маркс, решать еврейс
кий вопрос. Он не считает себя облеченным полномочиями
выполнять особую миссию, как Эйнштейн, который однажды
смог полушутливо-полусерьезно написать, что он стал
"святым евреем". Фрейд признавал за этой принадлежностью
факт своей биографии. Это судьба. С этим нужно согласиться
без мистицизма. Если бы кто-нибудь попытался разорвать
тысячу невидимых связей, он стал бы еще более зависимым.
В предисловии к изданию на иврите работы "Тотем и
табу" Фрейд пишет:
Самый верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд
"Если бы у наго спросили, что есть в тебе иудейского, когда
ты покинул все, что имел общего (религию, национальное чувс
тво. - СМ.) с соотечественниками, он бы ответил: еще многое,
вероятно, самое главное".
Конечно, он сделал это не с легким сердцем, не по доб
рой воле. А кто бы так сделал? Но, принужденный к этому,
носивший смерть в душе, что очевидно, он отдался этому со
всей энергией, которую ему оставила болезнь. Он признается
в этом в письме 1930 г. к Цвейгу:
"Я слишком мало знаю о воле людей к власти, потому что
я в целом жил, как теоретик. Я также не перестаю удивляться
буйству последних лет, которые меня вовлекли так далеко в
современность".
А я сам, не был ли я поражен этой книгой? Не спраши
вал ли я себя, почему Фрейд посвятил эти последние годы
психологии толп, если наша сегодняшняя история, не повто
ряя этой, не создавала бы своей собственной?
Третья причина сугубо научного порядка. Как известно,
великий поворот в карьере Фрейда был отмечен открытием
гипноза во время его пребывания во Франции. Гипноз обна
руживает себя как единственный метод, эффективный в то
время для лечения неврозов, в особенности истерии. Очаро
ванный Шарко, впечатленный результатами, полученными
Бернгеймом и Льебо, Фрейд становится их приверженцем и
поборником. На самом деле медицинские круги в Германии
были враждебно настроены по отношению к гипнозу. Они
рассматривали его как чистой воды шарлатанство. Он же
применяет гипнотическое внушение и отдает должное его
изобретателям. Затем он делает свое собственное открытие:
"леченые слобод". Расположившись на диване, пациент рас
сказывает все, что ему приходит в голову. Этот метод свобод
ных ассоциаций дает начало психоанализу как оригинальной
методе терапии психических расстройств. Однако в борьбе,
которую Фрейд ведет за то, чтобы внедрить свою теорию и
свой метод, он отказывается от гипноза. Он хочет повсеместно
заменить его приемом и понятиями, которые он сам открыл.
Однако он замечает, что в науке немалое место занимает
очень популярная в то время психология толп, где объясни
тельным фактором продолжает быть внушение". Ее понятия
постоянно в ходу. Более, чем кто-либо иной, он знает, что
психоанализ никогда не сводил счеты ни с гипнозом, ни с
обольщением. ( Сегодня, как и тогда, достаточно посмотреть
на обстановку психоаналитического приема, чтобы убедиться
Век толп.
в этом: кабинет аналитика, ритуальность его речей, церемониальность
его поведения и отношения с пациентом. )
Вот и внушение, вернувшееся после двадцати- или три
дцатилетнего забвения. Фрейд не может не отдавать себе в
этом отчет. Он свидетельствует о ходе своих размышлений,
напоминая, что точка зрения, которая сформировалась у него
в 1889 г., остается в силе и в 1921 г.:
"Таким образом, можно допустить (в этой психологии),
что внушение или, точнее, внушаемость является первичным и
ни к чему не сводимым явлением, основополагающим фактором
психической жизни человека. Таково мнение Бернгейма, которо
го я сам видел в 1889 г., это необыкновенно впечатляло... И, сно
ва касаясь сегодня, после туидчатилетнего перерыва, загадки
внушения, я нахожу, что здесь ничего не изменилось, за исклю
чением лишь того, что свидетельствует о влиянии, которое
оказывал сам психоанализ*."
Итак, сражение возобновилось на новой территории. Это
скорее способ обновиться, чем противостоять старым привыч
ным демонам и иметь возможность еще раз столкнуться с
ними. Способ показать в целом, что психоанализ является
основанием и для психологии толп**.
Наконец, четвертая причина - личного порядка. Здесь
мы располагаем свидетельством самого Фрейда. Бесспорно, он
состарился. Но Бог знает, каким образом его старость дала не
одному из ученых клеветников повод для дискредитации его
трудов, появившихся после 1920 г. Одни приписывают его
суждения о толпе общеизвестному консерватизму пожилых
людей, а его пессимизм - страданиям, причиняемым раком.
Все те, кто толкуют о пессимизме Фрейда, должны были бы,
скорее, видеть в нем результат его объективности. О нем мо
жно было бы сказать то, что Жак Ривьер говорил о Марселе
Прусте: "Пруст подходит к жизни без малейшего метафи
зического интереса, без малейшей конструктивной склонно
сти, без малейшей попытки утешать". Им бы стоило также
вспомнить, что только суеверный обыватель убежден, что
стоит закрыть глаза на реальность мира, как сразу все нала
дится. Политика страуса не могла быть свойственна Фрейду,
не могла не идти вразрез с его настоящей точкой зрения. И
его слова оказались трагически пророческими**.
Другие критики ссылаются на спад его интеллектуаль
ных способностей. Ни первым, ни вторым неведом тот особый
род свободы перед лицом социальных пут, спокойное безраз
личие к суждениям ныне живущих, которое дает образован
ным умам приближение смерти.
Самый верный последователь Ле Бона и Тарда: Зигмунд Фрейд
В любом возрасте устанавливается своего рода равнове
сие между интеллектуальными возможностями и нравствен
ной силой противостоять нажиму и приманкам общества. С
кокетством стариков, знающих, что они не уступают более
молодым, Фрейд жалуется на затвердение своих научных ар
терий. А возраст ему приносит освобождение. Он многократ
но повторяет, надеясь быть понятым, что начало его меди
цинской карьеры, его клинические работы были ему
навязаны извне. Он чувствовал себя порабощенным, связан
ным цепями, которые сдерживали его страсти, душили инс
тинктивные порывы его молодости.
Его прошлый мир рухнул. Сам он выполнил свою задачу
и с успехом завершил свой труд. Ничто не мешало его возв
рату (все оковы сняты) к интересам и идеалам его молодос
ти'**. Он в свое время предполагал стать адвокатом, устре
миться в политику или же посвятить себя общественным и
культурным вопросам**.
Для благого дела никогда не бывает поздно. В послесло
вии, которое он добавляет в 1935 г. к своей "Автобиографии",
Фрейд отмечает, что в течение последних лет в его трудах
можно наблюдать "существенное отличие" Он его объясня
ет следующим образом:
"Нити, запутавшиеся по ходу дела, начали распутывать
ся, интересы, приобретенные мной в недавний период моей жиз
ни, отступили, тогда как из
...Закладка в соц.сетях
